Без будущего в запасе

Коридор пахнет хлоркой и застарелым чаем. Окно в торце не мыли, кажется, со времён, когда ещё была Комиссия по героям в старом здании — разводы, сквозь которые солнце лезет мутными полосами. Найтай идёт медленнее, чем хотел бы, и знает это. Знает, что медсестра за стойкой провожает его взглядом, готовая подхватить, если качнётся. Он не качнётся. Он просто идёт, считая плитки под ногами, потому что считать — единственное, что осталось от старого ритуала.

Кабинет триста двенадцать. Дверь открыта, внутри пахнет бумагой и чужим потом.

— Сир Найтай, проходите.

Врач молодой, с аккуратной стрижкой и папкой, которую держит обеими руками, как поднос. Найтай садится на стул у стены — не на кушетку, не за стол, а на стул, словно пришёл по объявлению, а не на приём. Стул скрипит.

— Как самочувствие?

— Как выглядит.

Врач моргает, но привычно — такие ответы он слышал не раз. Раскрывает папку, перебирает листы. Найтай смотрит в окно. Там, за стеклом, двор реабилитационного центра: дорожка, скамейка, куст, который кто-то подстриг квадратом. Мир, в котором ничего не случается. Мир, в котором он теперь живёт.

— Четыре операции, — говорит врач, не поднимая глаз. — Пересадка кожи на правую руку и плечо, восстановление сухожилий на левой, две на лице. Рука — донорская, биосовместимость хорошая, но полная подвижность вернётся через полгода-год, если заниматься. Причуда...

— Её нет.

Врач поднимает глаза. Пауза. Он ищет слова, которыми можно сказать то, что Найтай уже знает.

— Мы не можем определить источник. Нейронные связи, отвечающие за активацию, не повреждены физически. Но сигнал не проходит. Психосоматический компонент исключать нельзя, но...

— Но её нет, — повторяет Найтай. — Я понял. Что дальше?

Врач протягивает лист. Список. Фамилии, имена, время посещений, даты. Найтай берёт его левой — правая в бинтах, пальцы слушаются плохо, и он уже научился не сжимать их в кулак, чтобы не дёргало болью.

— Расписание занятий, консультации, список разрешённых посетителей. Отмечаете, кого готовы видеть, мы согласуем.

Найтай смотрит на список. Мирио Тогата — жирным шрифтом, первым. Дальше — несколько имён из старого агентства, двое из больницы, где он лежал после. Внизу приписка от руки: «Эри просила передать, что будет ждать в холле». Он читает это три раза.

— Ручка есть?

Врач даёт. Найтай ставит крест напротив каждого имени, кроме одного. Врач забирает лист, смотрит, молчит. Потом кивает, будто ожидал.

— Эри? Она несовершеннолетняя, потребуется согласие опекуна.

— Я знаю.

— Она ждёт в холле уже два часа.

Найтай смотрит на врача. Тот не отводит взгляд. Хороший врач. Не жалеет, не уговаривает, просто работает.

— Пусть зайдёт.

Эри входит так, словно боится разбить тишину. Она маленькая. Он помнил её меньше, а теперь она вытянулась, волосы отросли, и в руках — пакет с чем-то, что она держит перед собой как щит.

— Сир Найтай.

Голос тихий. Она останавливается у двери, не решаясь подойти ближе.

— Садись.

Она садится на край кушетки. Пакет ставит на колени, разглаживает складки на юбке. Молчит. Найтай молчит тоже. В палате тихо, только часы на стене отсчитывают секунды, и где-то в коридоре гудит тележка с бельём.

— Ты пришла, чтобы сидеть?

— Да.

— И долго ты собираешься?

— Сколько можно.

Он хмыкает. Не смеётся, но хмыкает — коротко, без тепла. Эри не обижается. Она смотрит в пол и ждёт.

— Я не сломался, — говорит Найтай. — Я просто без причуды. Это не конец света.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты здесь?

Она поднимает глаза. В них нет слёз — это он замечает сразу. В них есть что-то другое. Тяжёлое. Взрослое.

— Потому что вы здесь из-за меня.

— Нет.

— Да. — Она говорит это тихо, но твёрдо. — Я знаю, что вы скажете. Что это был ваш выбор. Что вы пошли сами. Что я не виновата. Но я была там. Я видела, как вы упали. И я не могу это развернуть.

Найтай смотрит на неё. На её руки, сжатые на пакете. На линию плеч — напряжённую, готовую к удару.

— Ты не можешь развернуть прошлое, — говорит он. — Никто не может. Даже я не мог, когда у меня была причуда. Будущее я видел, но не мог его переписать. Только выбрать, как идти.

— И как вы идёте?

Вопрос бьёт точно. Он молчит дольше, чем хотел бы. Смотрит на свою правую руку — чужую, в бинтах, с пальцами, которые не слушаются. На шрамы, которые стягивают кожу на шее, так что поворачивать голову больно. На мир за окном, где куст подстрижен квадратом и ничего не случается.

— Пока не знаю.

Эри кивает. Она не говорит, что всё будет хорошо. Она не говорит, что он справится. Она просто сидит и молчит, и это молчание — не пустое. Оно заполнено тем, что она не уйдёт, пока он не скажет сам.

— Ты голодная? — спрашивает Найтай.

— Не очень.

— В пакете что?

Она разворачивает. Там коробка с рисовыми колобками — магазинными, в плёнке, и банка холодного чая.

— Я подумала, что вы, может, не ели.

— Не ел.

Она протягивает коробку. Он берёт левой рукой — правая не разгибается до конца, и он уже привык не дёргаться, когда что-то падает. Колобок не падает. Он откусывает, жуёт. Рис безвкусный, но горячий — она, видимо, грела в микроволновке в холле.

— Спасибо.

Эри снова кивает. Она не улыбается. Она просто сидит, и это странным образом легче, чем если бы она говорила.

Он ест молча. Чай открывает одной рукой — крышка поддаётся не сразу, и он чувствует, как напрягаются пальцы, как дёргает в запястье. Эри смотрит, но не предлагает помочь. Умная девочка.

— У тебя учёба?

— Завтра.

— А сегодня?

— Сегодня я здесь.

Он допивает чай. Ставит банку на подоконник. Смотрит, как солнце ползёт по стене, и думает, что в старом кабинете у него было окно на восток. Он знал, в какой час свет падает на стол, и планировал встречи так, чтобы не сидеть спиной к солнцу. Теперь он не знает, где будет завтра в это же время. Не представляет. Вообще.

— Сир Найтай.

— М?

— Можно я буду приходить?

Он смотрит на неё. На её бледные волосы, на руки, которые она снова сжала в кулаки. На глаза, в которых нет жалости — только решимость.

— Зачем?

— Потому что вы один, — говорит она просто. — И я одна. И вместе, может, легче.

Он хочет сказать «нет». Хочет сказать, что она ребёнок, что у неё должна быть своя жизнь, что он не хочет, чтобы его жалели. Но он смотрит на неё и видит, что она не жалеет. Она просто ищет способ быть полезной, потому что иначе её вина сожрёт её изнутри.

— Приходи, — говорит он. — Но не каждый день. У тебя учёба.

— По выходным.

— По выходным — можно.

Она кивает. Встаёт, поправляет юбку. У двери оборачивается.

— Я не виню себя, — говорит она. — Я просто помню.

Дверь закрывается. Найтай остаётся один. В палате тихо, часы тикают, и солнце уже ушло с подоконника.

Он смотрит на свою руку. Чужую. На шрамы. На мир за окном, где ничего не случается.

— Я не знаю, какой будет завтра, — говорит он вслух.

Голос звучит глухо, будто не его. Он ловит себя на этой фразе и замирает. Потому что раньше он всегда знал. Всегда. А теперь — нет.

И это страшнее, чем потерять причуду.

— Сюда, сэр Найтай.

Мирио идёт широким шагом, почти бегом, и Найтай поспевает за ним только потому, что Мирио трижды оглядывается и сбавляет скорость. Коридоры U.A. он помнит другими — тише, что ли. Сейчас здесь гулко от голосов, от топота, от дверей, которые хлопают одна за другой.

— Тренировочный зал три, — говорит Мирио, не оборачиваясь. — Младшая группа, вторая смена. Они хорошие. Неопытные, но стараются.

Найтай молчит. Он уже жалеет, что согласился.

Зал большой. Окна под потолком, маты на полу, стены в разводах от причуд — копоть, царапины, пятна, которые не отмыть. В центре стоят человек десять. Дети. Лет двенадцать-тринадцать, в тренировочных костюмах, с повязками на головах. Они смотрят на него.

Мирио хлопает в ладоши.

— Все собрались? Отлично. Сегодня у нас гость. Сэр Найтай — легендарный герой, бывший наставник многих профессионалов. Он согласился посмотреть вашу тренировку и дать несколько советов.

Найтай смотрит на Мирио. Тот улыбается — широко, ярко, будто это лучший день в его жизни. Найтай хочет сказать, что он не «согласился», а дал себя затащить, и что «несколько советов» — это громко сказано. Но дети смотрят. Он молчит.

— Начинайте разминку, — командует Мирио. — Я скоро вернусь.

Он подходит к Найтаю, встаёт рядом, скрещивает руки на груди.

— Посмотрите на них, — говорит он тихо, чтобы слышал только Найтай. — Скажите, что видите.

— Я вижу десять детей, которые не знают, куда девать руки.

— Вот. Уже диагноз.

Найтай хмыкает. Смотрит.

Разминка идёт вяло. Один парень тянет плечо неправильно — не грудью, а спиной, так что нагрузка уходит в лопатку. Девушка слева делает выпады слишком широко, теряет равновесие на каждом шаге. Ещё один — мелкий, с рыжими вихрами — вообще не гнётся, будто проглотил швабру.

— У него спина? — спрашивает Мирио.

— Нет. Плечо. Он тянет не ту мышцу. Если продолжит, через месяц заработает воспаление.

Мирио кивает. Не удивляется.

Дети переходят к спаррингу. Найтай смотрит. Видит всё. Каждую ошибку: шаг не туда, корпус открыт, удар без веса. Он может назвать их по порядку, объяснить причину и следствие, показать, как исправить. Может. Но не двигается с места.

Мирио подталкивает его локтем.

— Ну?

— Что «ну»?

— Скажите им.

Найтай молчит. Смотрит на рыжего, который только что пропустил удар, потому что закрылся не той рукой. Он знает, что надо сказать: «Подними локоть, иначе ребра открыты». Знает. Но не говорит.

Потому что раньше он видел, чем это кончится. Видел, поднимет ли он локоть, успеет ли, уйдёт ли от следующего удара. Знал — наверняка. А теперь не знает.

— Сэр Найтай?

Голос тонкий. Девушка, которая делала выпады, стоит перед ним. Запыхалась, волосы прилипли ко лбу.

— Вы не могли бы посмотреть мой захват? Мирио-сенсей сказал, что вы лучший в захватах.

Найтай смотрит на неё. На её руки — тонкие, в ссадинах. На глаза — горящие, полные веры.

— Покажи.

Она показывает. Захват правильный — в теории. На практике она не фиксирует локоть, и оппонент выскользнет через секунду.

— Локоть, — говорит Найтай. — Зажми его корпусом. Не пытайся удержать рукой — ты слабее. Используй вес.

Она кивает. Пробует снова. Локоть всё ещё не зажат, но уже ближе.

— Ещё раз, — говорит он.

Она пробует. Получается.

— Хорошо, — говорит Найтай. — Запомни это ощущение.

Она улыбается и убегает обратно. Найтай смотрит ей вслед и чувствует, как внутри что-то отпускает. Крошечное. Почти незаметное.

Потом подходит рыжий.

— Сэр, а как защищаться от высокого? Я ниже всех в группе, и меня всё время достают сверху.

Найтай открывает рот. Закрывает.

Он знает ответ. Три варианта. Первый — уйти вниз и атаковать колени. Второй — использовать инерцию противника. Третий — прыгнуть и встретить. Он знает, какой лучше. Знал. Когда видел.

— Если ты ниже, — говорит он медленно, — твоё преимущество — скорость. Не стой на месте. Двигайся.

Рыжий кивает, ждёт продолжения. Найтай молчит.

— И? — спрашивает рыжий.

— И всё. Работай ногами.

Рыжий смотрит на него с непониманием, потом пожимает плечами и уходит. Найтай стоит. Чувствует, как Мирио смотрит на него со стороны.

— Перерыв! — кричит Мирио. — Пять минут, пейте воду.

Дети разбредаются. Найтай садится на скамейку у стены. Рука болит — правая, чужая, в бинтах. Он сжимает и разжимает пальцы, смотрит, как они слушаются плохо, с задержкой.

Мирио садится рядом. Молчит. Не говорит, что всё хорошо. Не хлопает по плечу.

— Я знаю, что вы хотели сказать, — говорит он наконец. — Про прыжок. Я сам так делал, когда потерял причуду. Не мог рассчитать траекторию. Просто прыгал и надеялся.

Найтай молчит.

— Вы не видели, чем кончится, — продолжает Мирио. — И не сказали. Потому что не знали.

— Я знал. Я просто не был уверен.

— Это одно и то же.

Найтай смотрит на свои руки. На левую — свою, со шрамами. На правую — чужую, в бинтах.

— Ты тоже терял, — говорит он. — И возвращал.

— Да.

— Как ты это делал?

Мирио молчит долго. Потом говорит:

— Я не делал. Это случилось само. В момент, когда я перестал ждать.

— Не помогает.

— Знаю.

Они сидят молча. Дети пьют воду, смеются, толкаются. Мир продолжается, несмотря ни на что.

— Я не знаю, какой будет завтра, — говорит Найтай. — И не могу к этому привыкнуть.

— Привыкнете, — говорит Мирио. — Не сегодня.

— А когда?

— Когда перестанете спрашивать.

Найтай встаёт. Медленно, опираясь на левую руку. Правая висит плетью — он устал её контролировать.

— Я пойду.

Мирио не останавливает. Только кивает.

— Я провожу до выхода.

— Не надо.

Найтай идёт к двери. Чувствует спиной взгляды детей — удивлённые, разочарованные. Чувствует взгляд Мирио — понимающий, тяжёлый. Не оборачивается.

Коридор пустой. Шаги отдаются эхом. Он идёт медленно, считая плитки под ногами — ритуал, который остался. Считает до двадцати, сбивается, начинает заново.

На улице ветер. Холодный, резкий, бьёт в лицо. Найтай стоит на ступеньках U.A. и смотрит на пустую дорогу. Мимо проезжает машина. Где-то кричат дети. Мир живёт своей жизнью.

Он идёт к остановке. Садится на скамейку под навесом. Достаёт телефон — смотрит на экран, не видя цифр. Убирает.

Автобус приходит через десять минут. Он садится, оплачивает проезд, садится у окна. Всю дорогу молчит. Смотрит, как проплывают мимо дома, деревья, люди. Ни о чём не думает. Просто смотрит.

Выходит на своей остановке. Идёт к дому. Поднимается по лестнице. Открывает дверь.

Внутри тихо. Темно. Он не включает свет — просто стоит в прихожей, чувствуя, как стынет воздух вокруг.

— Я не знаю, какой будет завтра, — говорит он в темноту.

Голос звучит глухо. Никто не отвечает. И это, наверное, самое честное, что было за весь день.

Он закрывает дверь.

Эри стоит на пороге в среду утром. Не в субботу, и Найтай не удивлена. Он не ждал гостей в среду, и Найтай смотрит на неё. Она с рюкзаком. Он смотрит на неё. Она смотрит на её руки — тонкие, в ссадинах. Он смотрит на её руки — в ссадинах. Она стоит на пороге в среду утром. Не по расписанию. С рюкзаком за плечами и таким выражением лица, будто собралась прыгать с моста, но решила сначала спросить разрешения.

— Ты рано, — говорит Найтай.

— Можно войти?

Он отступает. Она проходит в комнату, оглядывается — впервые видит его временное жильё. Голые стены. Раскладной диван. Коробка с чаем на полу.

— Я готовилась, — говорит она.

И достаёт из рюкзака потрёпанную тетрадь.

Найтай садится на диван. Эри садится напротив, на пол, раскрывает тетрадь на первой странице. Там аккуратным почерком написано: «Свойства Перемотки. Версия 3.2».

— Ты ведёшь журнал? — спрашивает он.

— Да. Сэр. Я подумала, что если я научусь контролировать причуду, я смогу…

Она замолкает. Перелистывает страницу. Там схемы. Человеческое тело, точки приложения, стрелки. Внизу подпись: «Цель — откатить повреждения нерва. Риск — задеть личность. Недопустимо».

Найтай читает. Медленно. Слово за словом.

— Я тренировалась, — говорит Эри. — Каждый день. Час. Я научилась не взрываться. Я могу держать поток ровно. Почти.

Она показывает руки — на пальцах следы ожогов. Мелкие, свежие.

— Это от перегрузки, — объясняет она. — Я перестала, когда почувствовала жжение. Доктор сказал, что я молодец. Он не знает, зачем я тренируюсь.

Она смотрит на Найтая. В глазах — та же решимость, что была у неё в больнице.

— Я верну вам причуду, сэр Найтай. Я знаю, что смогу.

Он смотрит на неё. На её руки в ожогах. На тетрадь с «версией 3.2». На девочку, которая снова берёт на себя чужую боль, потому что не знает, как иначе.

— Нет, — говорит он.

Она моргает.

— Что?

— Я сказал, нет.

Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит на улицу — серое небо, мокрый асфальт. Собирает мысли.

— Ты не будешь этого делать, — говорит он. — Не потому, что я не верю, что ты сможешь. А потому, что это неправильно.

— Почему?

— Ты хочешь вернуть мне причуду, чтобы искупить вину, — говорит он. — Да?

Она молчит.

— Ты чувствуешь, что должна. Что это твой долг. Что ты обязана.

— Да, — говорит она тихо.

— Ты не обязана.

— Но я…

— Ты ребёнок, — говорит Найтай. — Ты не должна нести чужую боль. Ты не должна исправлять то, что случилось не по твоей вине.

— Это моя вина, — говорит она. Голос дрожит. — Если бы я не сбежала тогда, если бы я не боялась, если бы я была сильнее…

— Если бы ты была сильнее, тебя бы не было, — перебивает он. — Ты выжила. Ты выжила, и это всё, что от тебя требовалось.

Она сжимает тетрадь. Пальцы белые.

— Я не могу просто сидеть, — говорит она. — Я не могу смотреть, как вы страдаете, и ничего не делать.

— Тогда делай что-то другое.

— Что?

Он не знает.

— Я не знаю, — говорит он честно. — Но не это.

— Вы боитесь, — говорит она. — Вы боитесь, что я не справлюсь.

— Я боюсь, что ты пострадаешь, — поправляет он. — Я боюсь, что ты потратишь годы на попытки исправить то, что не нуждается в исправлении.

— Ваша причуда нужна, — говорит она. — Вы без неё не вы.

— Я без неё — я, — говорит он. — Другой. Но я.

Она молчит. Смотрит в пол.

— Я не хочу, чтобы ты жила с этим грузом, — говорит Найтай. — Я не хочу, чтобы ты думала, что твоя ценность — в том, что ты можешь дать другим. Ты ценна сама по себе.

— Я не знаю, как в это поверить, — говорит она.

— Я тоже.

Она поднимает голову. Глаза сухие. Не плачет.

— Тогда что мне делать? — спрашивает она. — Если я не могу это исправить, если я не должна это исправлять, то что мне делать с собой?

И он не знает ответа.

Тишина.

Дверь открывается. Мирио стоит на пороге.

— Я чувствовал, что вы здесь, — говорит он. — Простите, что врываюсь. Я искал Эри.

Он смотрит на них обоих. На тетрадь на полу. На руки Эри.

— Ты ей сказал? — спрашивает он у Найтая.

— Да.

Мирио подходит. Садится на пол рядом с Эри. Не касается. Просто сидит рядом.

— Я тоже пробовал, — говорит он. — Когда потерял причуду. Искал способ вернуть. Перебирал варианты. Спрашивал всех, кого знал.

Эри смотрит на него.

— Никто не мог помочь, — продолжает Мирио. — И я злился. Думал, что они не понимают. Что они не стараются.

— Вы вернули, — говорит Эри.

— Да. Но не потому, что кто-то мне помог. А потому, что я перестал ждать помощи.

Она молчит.

— Ты не можешь вернуть ему причуду, — говорит Мирио мягко. — Не потому, что ты слабая. А потому, что это не твоя работа. Твоя работа — жить.

— Я не знаю, как, — говорит она.

— Никто не знает, — говорит Мирио. — Мы учимся.

Он встаёт. Протягивает ей руку.

— Пойдём. Я куплю тебе мороженое.

Она смотрит на его руку. Потом на Найтая.

— Вы придёте? — спрашивает она.

Найтай смотрит на неё. На девочку, которая готова была сжечь себя, чтобы вернуть ему то, что он потерял.

— Приду, — говорит он.

Она берёт руку Мирио. Встаёт. Подбирает тетрадь с пола. На секунду задерживается у двери.

— Сэр Найтай?

— Да?

— Что мне делать с этим? — она гладит тетрадь. — Если я не могу это использовать…

Он не знает.

— Храни, — говорит он. — Пока не поймёшь.

Она кивает. И выходит.

Дверь закрывается. Найтай остаётся один.

Смотрит на пустой пол, где лежала тетрадь. На свои руки — левую, со шрамами. Правую, чужую, в бинтах.

— Что мне делать с этим? — спрашивает он в пустоту.

Никто не отвечает.

Сир Найтай сидит в оперативном штабе, развёрнутом в подсобке полицейского участка. На столе — план здания, распечатки причуды, фото подозреваемого. Пахнет кофе и дешёвым пластиком. За стеной гудят голоса, трещит рация.

— Третий этаж, — оперативник тычет пальцем в план. — Двенадцать заложников. Причуда «Мираж» — создаёт иллюзорные копии себя и других. Реальных от подделок не отличить. Удерживает их уже четыре часа.

Найтай смотрит на план. Бумага жёлтая, линии вытерлись на сгибах. Тридцать лет он видел такие расклады и знал, чем они кончатся. Каждую секунду. Каждый шаг. Теперь он видит только линии.

— Выходы?

— Два. Парадный и пожарный. Подозреваемый забаррикадировался в угловой комнате. Заложники — гражданские. Дети есть.

Найтай ведёт пальцем по плану. Лестница. Коридор. Дверь. Он вспоминает похожие случаи. Сколько их было? Десятки. Сотни. Все с разными исходами. Раньше он просто выбирал лучший. Теперь он не знает, какой будет.

— Если брать с двух сторон, — говорит он. — Одна группа с лестницы, вторая с крыши. Он сосредоточится на первой, вторая зайдёт с тыла.

— А иллюзии?

— Он не сможет поддерживать их, если разделит внимание.

Оперативник кивает. Уходит.

Найтай остаётся один. Смотрит на свои руки. Левая — в шрамах. Правая — в бинтах. Он не знает, прав ли. Он просто выбрал вариант, который работал раньше. Который работал, когда он видел.

Через час он стоит на том же этаже. Только теперь здесь пахнет гарью и пылью. Стены в копоти. Окно выбито — осколки хрустят под ногами. На полу — медицинские пакеты, вата, чей-то ботинок. Следы крови — мелкие, каплями.

— Сработало не по плану, — говорит оперативник. Голос усталый. — Он не разделил внимание. Он выставил иллюзии заложников в коридор. Наши замешкались — думали, настоящие.

— Кто пострадал?

— Ито. Первогодка. Взял на себя удар, когда понял, что это ловушка. Прикрыл остальных.

— Тяжело?

— Перелом лучевой. Операция завтра. Восстановление — месяца два.

Найтай кивает. Молчит.

— Вы не могли знать, — говорит оперативник.

— Мог.

Он смотрит на разбитое окно. Раньше он знал. Он видел каждый исход. Каждую секунду. Теперь он гадает, и его догадка стоит кому-то руки. Боец, которого он не знает, лежит в больнице с переломом. Из-за него.

Он смотрит на свои руки. Левая — в шрамах. Правая — в бинтах.

Раньше он бы увидел этот исход. Выбрал другой. Спас бы руку парню.

Теперь он не видит.

Разбор полётов проходит в кабинете Маэды. Она сидит напротив, стопка бумаг перед ней. За окном — серое небо, мокрый асфальт. На столе — кофе, остывший, не тронутый.

— Ваш совет стоил нам одного бойца и репутации, — говорит она.

— Я знаю.

— Вы знали, что он так поступит?

— Нет.

— Почему дали совет?

— Потому что меня позвали.

Она смотрит на него. В глаза. Долго. Он не отводит взгляд.

— Вы привыкли быть правым, — говорит она. — Тридцать лет вы не ошибались.

— Двадцать девять, — поправляет он.

— Какая разница.

— Большая.

Она откидывается на спинку стула.

— Что вы предлагаете?

Найтай молчит. Смотрит в стол. На свои руки. На шрамы. На бинты.

— Я не знаю, — говорит он. — Раньше я знал. Теперь я не знаю.

— И что вы будете делать?

— Учиться.

Она кивает.

— Есть одно место. Агентство при реабилитационном центре. Там работают те, кто потерял причуды. Нужен руководитель.

Он смотрит на неё.

— Вы знаете, каково это, — говорит она. — Потерять часть себя. И продолжать.

— Я не руководитель.

— Вы были наставником. Это то же самое, только без студентов.

Он молчит.

— Подумайте, — говорит она. — Завтра дайте ответ.

Он встаёт. Идёт к двери.

— Маэда-сан, — говорит он, не оборачиваясь.

— Да?

— Спасибо.

Она молчит.

Дверь закрывается.

На следующее утро он стоит перед старым зданием на окраине города. Три этажа. Обшарпанный фасад. Табличка: «Бюро адаптации. Герои без причуд». Буквы выцвели, но читаются.

Он открывает дверь.

Внутри — пустой коридор, две комнаты, коробки с бумагами. Пахнет пылью и старым деревом. За столом сидит Маэда. В очках. С блокнотом. Ручка в руке.

— Вы, — говорит он.

— Я, — отвечает она. — Уволилась.

Он смотрит на неё. Женщина, которая потеряла причуду десять лет назад. Которая работает без иллюзий. Которая не утешает, а делает. Которая пришла сюда первой, до того, как он сказал «да». Потому что знала — он скажет.

Она протягивает руку.

Он пожимает.

— С чего начнём? — спрашивает она.

Он смотрит на пустой кабинет. На стопки бумаг. На свои руки — левую, со шрамами. Правую, чужую, в бинтах.

— С плана, — говорит он. — Без плана мы никуда.

Она кивает. Открывает блокнот. Ручка щёлкает.

И они начинают.