Чем не воспользовались

Корабль шёл на посадку, и Лея смотрела на город через транспаристил — ровные линии улиц, квадраты кварталов, ни одной трущобы. Корделлия с орбиты выглядела как чертёж, по которому построили жизнь.

— Красиво, — сказал пилот, не оборачиваясь.

— Аккуратно, — поправила Лея.

Она знала эти цифры наизусть: за десять лет губернатор Мартенс вывел планету на тридцать второй процентиль по качеству жизни среди имперских миров. Школы работали по стандарту, больницы не знали эпидемий, дороги соединяли все поселения. Всё это было правдой — и именно это делало его работу опасной.

Трап опустился, и ударил воздух — чистый, прохладный, пахнущий дождём и травой. Ни смога, ни гари. Лея спустилась на посадочную площадку, и первое, что увидела, — дети. Они бежали через площадь к школе, с рюкзаками за спинами, смеясь. Школьная форма — тёмно-синие куртки — выглядела опрятно и одинаково на всех.

— У нас форма, — сказала женщина, встречавшая делегацию. Айрис, как представили её: седые косы, руки в мозолях, взгляд — не испуганный, а оценивающий. — При губернаторе ввели. Детям не приходилось носить обноски.

Лея кивнула. Она не собиралась спорить с тем, что видела.

— Покажете город?

Айрис повела их пешком. Лея сняла голозапись — для отчёта перед Советом — но камера ловила только то, что было снаружи. А снаружи было: больница с чистыми окнами, где на скамейках сидели пациенты и ждали приёма, а не умирали в коридорах; школа, где на стенах висели таблички с именами выпускников — начиная с имперского года основания; мастерские, где работали люди, а не дроиды, потому что губернатор считал, что занятые руки не ищут неприятностей.

— Водопровод, — говорила Айрис, не оборачиваясь. — При нём провели. До него воду носили из реки. — Она остановилась у фонарного столба. — Свет. По всему городу. Мы не знали, что так бывает.

— Знаю, — сказала Лея. — Я выросла на планете, где это было всегда. Разница заметна.

Айрис обернулась — быстро, остро.

— Вы не злитесь?

— На что?

— Что мы помним его добром. Вы прилетели оттуда, где его называют преступником.

Лея помолчала. Вокруг стояли люди — не толпа, а те, кто шёл мимо и замедлялся, глядя на неё. Никто не выглядел враждебно. Скорее — настороженно-любопытно, как смотрят на незнакомца, который может оказаться либо помощью, либо проблемой.

— Я прилетела не судить вашу память, — сказала она наконец. — Я прилетела предложить вам место в Республике.

— Мы слышали, — сказала Айрис. — Вечером собрание. Придёте?

— Приду.

Собрание проходило в старом ангаре — единственном здании, которое не перестроили при Мартенсе. Лея стояла на импровизированной сцене, перед ней — двести человек. Не вооружённых, не агрессивных. Те же, кого она видела на улицах: фермеры, учителя, мастеровые, пара врачей в форменных куртках.

Она говорила сорок минут. Сказала, что Новая Республика не хочет управлять ими — хочет, чтобы они управляли собой. Что налоги пойдут на их же дороги и школы, а не на флот. Что правосудие будет местным, а не назначенным из центра.

Её слушали. Вежливо, с уважением, не перебивая.

Когда она закончила, поднялся мужчина в рабочей куртке — лет сорока, с руками, испачканными машинным маслом.

— Скажите, — спросил он, — а кто будет содержать больницу? Сейчас она на балансе планетного бюджета. Если мы переходим под Республику, кто платит?

— Первые два года — дотации из центра, — ответила Лея. — Потом вы выходите на самообеспечение.

— А если не выйдем?

— Тогда дотации продлевают.

— На каких условиях?

— Прозрачность отчётности. Соответствие стандартам.

Мужчина кивнул, сел.

Поднялась женщина — пожилая, в платке.

— А школы? У нас имперская программа. Её менять будут?

— Программу можно адаптировать, — сказала Лея. — Республика не требует единого учебника.

— А историю? — спросила женщина. — Кто напишет, что было при Империи — вы или мы?

В зале зашумели. Лея выдержала паузу.

— Я бы хотела, чтобы это написали вы. Те, кто здесь жил.

Женщина не улыбнулась, но села с чуть менее напряжёнными плечами.

Были ещё вопросы — про налоги, про воинскую повинность, про право на оружие. Лея отвечала на каждый, не сбиваясь, не сбавляя темпа. Она знала эти ответы наизусть — их проверяли на дюжине планет до Корделлии.

Потом Айрис встала и сказала:

— Голосуем.

Они голосовали поднятием рук. Айрис посчитала вслух — не спеша, чтобы каждый видел, что счёт честный.

— Сто тридцать два против, — сказала она. — Шестьдесят восемь за.

Она повернулась к Лее — не торжествующе, не зло. Спокойно, как человек, который сказал то, что должен был сказать.

— Решение принято. Спасибо, что прилетели и выслушали нас.

Лея кивнула. Она стояла на сцене, и зал расходился — не демонстративно, без хлопанья дверьми. Просто люди возвращались к своим делам.

Пилот ждал у входа.

— Полётное окно через час, — сказал он. — Успеваем, если выдвигаться сейчас.

Лея посмотрела на город. Фонари уже зажглись — те самые, что провёл Мартенс. В окнах горел свет. В больнице, наверное, ещё принимали. В школе завтра будет урок.

— Отменяй, — сказала она.

— Что?

— Полёт. Я остаюсь.

Пилот открыл рот, закрыл.

— На сколько?

— Не знаю. До тех пор, пока не пойму, как их переубедить.

Она смотрела на огни Корделлии и думала о том, что губернатор Мартенс, где бы он ни был, выиграл эту планету не оружием. Он выиграл её водопроводом, школами и больницами. И чтобы победить это, ей придётся предложить нечто большее, чем свободу.

Свободу здесь уже имели. При нём.

Она повернулась и пошла обратно в город — искать Айрис.

Айрис согласилась не сразу. Сидели на кухне, в доме пахло хлебом и сушёной мятой, чай остывал в кружках.

— Не поймут, — сказала Айрис. — Вы проиграли голосование. Ходить по домам — это как? Подкупать будете?

— У меня нет денег на подкуп, — ответила Лея. — И права не имею. Я просто хочу понять, почему они сказали нет. По документам не поймёшь.

— По документам у нас всё хорошо, — усмехнулась Айрис.

— Вот именно.

Айрис сдалась через полчаса. Составила список адресов, вписала имена, посмотрела на Лею поверх очков:

— Первая — Норны. Крыша течёт, муж болен. Не обещайте им ничего, они не поверят.

— Я не обещаю, — сказала Лея. — Я спрашиваю.

— Тогда пошли.

Дом Норнов стоял на окраине — одноэтажный, с заплаткой на крыше. Лея стучала сама, потому что Айрис сказала: «Если я постучу, они подумают, что я за вас прошу, и не откроют». Открыла женщина — младше, чем выглядела на вид, с руками в муке.

— Вы из Республики, — не спросила, сказала.

— Да. Можно войти?

— У нас не прибрано.

— У меня тоже бывает, — сказала Лея. — Я ненадолго.

На кухне сидел мужчина — бледный, дышал тяжело. Лея поздоровалась, села без приглашения, потому что ждать, пока предложат, можно было до вечера. Говорили о погоде, о дождях, о ценах на зерно. Женщина отвечала односложно, мужчина молчал.

— Слыхала, вы голосовали против, — сказала Лея.

— Слыхали, — ответила женщина. — И что?

— Ничего. Я не переубеждать. Мне интересно, почему.

Женщина помолчала, потом сказала:

— При Мартенсе больница была бесплатно. Лекарства давали — по списку, но давали. Теперь говорят — Республика, а что изменится? Вы не знаете, мы не знаем. А при нём знали.

— Я не могу обещать, что больница останется бесплатной, — сказала Лея. — Но я могу обещать, что она не закроется.

— Слова, — сказала женщина.

— Слова, — согласилась Лея.

Она оставила свой код связи — на случай, если мужу станет хуже. Знала, что не позвонят.

Второй дом — мастерская в центре. Хозяин, тот самый мужчина в промасленной куртке, который задавал вопрос про больницу. Звали его Орсо. Он чинил сельхоздроида, не оборачиваясь.

— Вы упрямая, — сказал он.

— Работа такая.

— Я свой ответ уже дал.

— Я не переспрашивать. Я спросить другое: если бы не Мартенс, вы бы голосовали иначе?

Орсо остановился. Вытер руки ветошью, повернулся.

— Если бы не Мартенс, у меня бы этой мастерской не было. Он дал ссуду, когда я начинал. Под процент, но дал. Без залога. Скажите, в вашей Республике кто-нибудь даст ссуду без залога?

— Не знаю, — честно сказала Лея.

— Вот. Я тоже не знаю. А при нём знал.

Он вернулся к дроиду. Лея постояла ещё минуту, потом вышла.

Третий дом — в квартале от школы. Маленький, с геранью на подоконнике. Открыла женщина — молодая, уставшая, с ребёнком на руках. Мальчику было года три, он прятал лицо в плечо матери.

— Вы к нам?

— Если можно.

Внутри — чисто, бедно, аккуратно. На стене — рисунок ребёнка: дом, дерево, солнце. На полке — фотография в рамке: мальчик лет двенадцати, в школьной форме, с нашивкой Имперской академии.

Лея села на предложенный стул. Женщина налила чай, поставила перед ней, села напротив. Ребёнок на руках заснул.

— Вы из Республики, — сказала женщина. — Я слышала вашу речь. Хорошо говорите.

— Спасибо.

— Только я всё равно голосовала против.

— Почему?

Женщина посмотрела на фотографию.

— У меня старший. Он учился в школе при губернаторе. Учителя говорили — способный. Очень способный. — Она помолчала. — Пришла программа. Отбор. Его взяли. Сказали — стипендия, учёба на Корусанте. Он уехал пять лет назад.

— Письма приходят?

— Первый год — приходили. Раз в три месяца. Стандартные, проверенные. Потом перестали. Я писала в академию — отвечали, что всё в порядке, он на практике. — Она перевела дыхание. — Я ездила на Корусант. Два года назад. Мне сказали — его перевели на другую программу, адрес не дают. Секретность.

Лея молчала. Она знала, что это значит. Имперские программы для одарённых детей — не стипендии. Отбор, тестирование, потом — либо в академию, либо в проекты, о которых не говорят вслух. Мартенс не мог не знать.

— Вы не пробовали искать через Республику?

— А вы найдёте? — женщина посмотрела ей в глаза. — Вы же теперь власть. Сможете узнать, где он?

— Я попробую, — сказала Лея. — Не обещаю, что найду. Но я попробую.

Женщина кивнула. Не поверила — но кивнула.

Четвёртый дом — пожилая пара, фермеры. Разговор был коротким: они боялись налогов, боялись, что землю отберут, боялись, что Республика не сможет защитить их урожай от засухи. Мартенс субсидировал ирригацию. Лея записала.

К вечеру у неё была тетрадь, полная имён, претензий и страхов. И одно имя — мальчика, который уехал по программе.

— В архив, — сказала она Айрис, когда они вернулись на площадь. — Там есть записи по программе отбора?

— Должны быть. Но архив закрыт с тех пор, как ушёл губернатор. Ключ у коменданта.

— Найдём коменданта.

— Он вас не пустит.

— Найдём, — повторила Лея.

Она пошла через площадь, и фонари Мартенса зажигались один за другим, отбрасывая длинные тени. В окнах горел свет, и где-то в доме с геранью женщина ждала письма, которое не придёт.

Лея толкнула дверь архивного управления — и шагнула внутрь.

В архиве пахло пылью и старым флимсипластом. Лея закрыла за собой дверь — щёлкнул замок, и шаги по каменному полу отозвались в пустоте.

Смотритель оказался пожилым мужчиной в очках с толстыми линзами. Он поднял голову от стола, увидел её, и на лице не отразилось ничего — ни удивления, ни недовольства.

— Вы из Республики.

— Я из Республики, — подтвердила Лея. — Мне нужен доступ к записям по программе отбора.

— Программа закрыта.

— Я знаю. Но мне нужно.

— Зачем?

Лея вытащила тетрадь, открыла на странице с именем мальчика.

— Ребёнок. Уехал пять лет назад. Мать не знает, где он. Я хочу понять, куда их отправляли.

Смотритель посмотрел на имя, потом на неё. Долгая пауза.

— Вы не найдёте.

— Я попробую.

Он поднялся, достал из ящика ключ-карту. Протянул ей.

— Третья комната. Стеллажи от пола до потолка. Система по годам и секторам. Если что-то и осталось — там.

Лея взяла карту. Пошла вглубь коридора.

Комната оказалась большой — ряды стеллажей, тусклый свет, тишина, в которой слышно собственное дыхание. Лея прошла к стеллажу с пометкой «Программы — 5 ПБЯ». Начала с года, когда мальчик уехал.

Файлы были в порядке. Имперский порядок — каждый документ на месте, каждый подшит, каждый помечен кодом. Лея вытащила пачку — школьные отчёты, тесты, медицинские карты.

Первые полчаса она просто читала. Имена, даты, оценки. Дети с высокими показателями по логике, по математике, по физике. Дети с пометкой «рекомендован к углублённому тестированию».

Потом пошли другие файлы. Те, что не лежали на виду — в отдельной секции, с грифом «Для служебного пользования». Лея открыла один. Потом второй. Потом третий.

Тестирование на чувствительность к Силе.

Протоколы были медицинскими, сухими: реакция на стимулы, уровень концентрации, показатели мозговой активности. Никаких упоминаний Силы — только цифры и графики. Но Лея знала, что это. Она сама проходила такое — не на Корделлии, на Альдераане, в подполье, когда её проверяли перед отправкой на задание. Только здесь это была не проверка — это был отбор.

Она вытащила ещё пачку. Дети, прошедшие тестирование. Дети, отправленные на Корусант. Дети, исчезнувшие из системы.

Числа росли. Сорок семь за десять лет. Сорок семь детей с Корделлии, которых Мартенс отправил в программу, о которой не говорят вслух.

Лея сидела на полу, окружённая бумагами. Фонари за окном горели ровным светом — те самые фонари, которые построил Мартенс. Свет, под которым ловили детей.

Она закрыла глаза. На секунду — просто сидеть в тишине.

Она помнила, как это — быть ребёнком, которого проверяют. Ей было шестнадцать, когда её впервые протестировали. Повстанцы, подполье, тайная лаборатория на базе. Тогда она думала: это необходимость. Теперь, глядя на эти файлы, она думала: а если бы это была Империя? Если бы она родилась на Корделлии?

Она открыла глаза. Посмотрела на бумаги.

— Ты не знаешь, — сказала она вслух. — Ты никогда не узнаешь.

Потом встала, собрала файлы, положила их на стол.

Она смотрит на стопку. Вспоминает собрание. Голоса. Норны, Орсо, женщина с геранью. Завтра она снова выйдет к ним. И у неё будет выбор: сказать правду — или промолчать.

— Я могу это использовать, — сказала она тихо. — Но должна ли?

Вопрос повис в пустоте архива.

Утро встретило её тишиной. Город ещё спал — ни шагов, ни голосов, только фонари горели ровным светом, тем самым. Лея вышла из гостиницы с папкой под мышкой. Сорок семь имён. Сорок семь файлов. Она взяла не все — только те, что касались детей, чьи родители ещё жили в городе. Тех, кто мог прочитать и понять.

Дом с геранью она нашла без труда. Окна были тёмными, но Лея постучала — коротко, настойчиво. За дверью зашаркали шаги. Женщина открыла, кутаясь в халат, — волосы растрёпаны, лицо заспанное. Увидела Лею, и сон пропал.

— Вы... — Она моргнула. — Что-то случилось?

— Можно войти?

Женщина отступила. Лея вошла в прихожую, где пахло деревом и сушёными травами. На столе стояла та самая герань — единственное яркое пятно в тусклом свете.

— Я обещала найти, — сказала Лея. Положила папку на стол. — Вот что я нашла.

Женщина смотрела на папку, не прикасаясь. Потом перевела взгляд на Лею.

— Что это?

— Открывайте.

Руки дрожали. Женщина открыла папку — тонкую, с десятком страниц. Школьные отчёты, тесты, медицинские карты. Последняя страница — направление на Корусант. Дата. Подпись губернатора.

Она читала долго. Лея стояла молча. Слышно было, как тикают часы на стене.

— Он не пропал, — сказала женщина наконец. Голос сел. — Его забрали.

— Да.

— И вы знали? — Она подняла глаза. — Ваша Республика знала?

— Нет, — сказала Лея. — Я узнала вчера. В архиве.

Женщина сжала страницы. Бумага помялась.

— И что мне с этим делать?

— Решать вам, — сказала Лея. — Я не знаю, где он сейчас. Но я знаю, что он был не один. Сорок семь детей за десять лет.

Женщина опустила глаза на папку. Потом закрыла её. Положила руки сверху.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Лея кивнула. Повернулась и вышла.

На улице уже светлело. Лея пошла дальше — к следующему адресу.

Второй дом — маленький, с облупившейся краской. Лея постучала. Открыл мужчина в рабочей куртке — видно, уже собирался на смену.

— Вы из Республики, — сказал он без удивления.

— Да. У меня есть информация о вашей дочери.

Он побледнел. Отступил.

— Заходите.

Внутри было бедно, но чисто. На стене — фотография девочки лет десяти. Лея положила на стол другую папку.

— Что это?

— Результаты тестирования. Её отправили на Корусант четыре года назад.

Мужчина не открывал папку. Стоял, глядя на неё, и молчал. Потом спросил:

— Она жива?

— Я не знаю, — честно ответила Лея.

Он кивнул. Один раз. Потом сел на стул, положил руки на колени и уставился в пол.

— Спасибо, — сказал он. Голос был пустым.

Лея вышла. На крыльце остановилась на секунду. Файлы жгли руки. Оставался ещё один.

Третий дом — ближе к окраине, с оградой из покорёженного металла. Лея открыла калитку. Во двор. На крыльце сидела женщина — седая, с лицом, изрезанным морщинами. Она курила длинную трубку и смотрела на Лею без удивления.

— Я ждала вас, — сказала она.

— Вы знаете, зачем я пришла?

— Догадываюсь. — Женщина выпустила дым. — Про моего сына. Его забрали шесть лет назад. Сказали — программа для одарённых. Я думала, он учится. Потом перестали приходить письма.

Лея протянула папку. Женщина взяла её, не глядя.

— Вы читали? — спросила она.

— Да.

— И что там?

— Медицинские тесты. Проверка на чувствительность. Направление на Корусант. И пометка — «рекомендован к дальнейшему наблюдению».

Женщина долго смотрела на папку. Потом подняла глаза на Лею.

— Вы отдали это мне. Просто так.

— Да.

— Чего вы хотите?

— Ничего, — сказала Лея.

— Не верю.

— Это правда. — Лея помолчала. — Я могла бы использовать это на собрании. Сказать, что Мартенс отправлял детей на эксперименты. Переубедить тех, кто голосовал против. Но тогда вы бы узнали это из новостей, а не из моих рук.

Женщина посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.

— Вы странная, — сказала она. — Для политика.

— Я знаю.

Лея развернулась и пошла обратно к центру города. Файлы кончились. Руки были пусты.

Она нашла Айрис на площади — та стояла у фонтана, глядя на воду.

— Я слышала, — сказала Айрис, не оборачиваясь. — Вы ходили по домам. Раздавали бумаги.

— Да.

— И ничего не попросили взамен.

— Нет.

Айрис повернулась. В глазах было что-то — не злость, не обида. Уважение.

— Вы знаете, что теперь будет? — спросила она.

— Знаю. Голосование не переиграть.

— Они не придут на новое собрание. Они будут сидеть по домам и читать ваши бумаги. И через неделю они начнут задавать вопросы. Не вам — друг другу.

— Я не буду здесь через неделю, — сказала Лея.

— Знаю. — Айрис помолчала. — Жаль.

Лея кивнула. Коротко. И пошла к посадочной площадке.

Делегация ждала у шаттла. Трое — пилот, помощница, аналитик. Помощница — молодая женщина с планшетом в руках — подошла первой.

— Сенатор, — сказала она. Голос был напряжённым. — Мы слышали. Вы раздали документы семьям. Без согласования. Без плана.

— Без плана, — подтвердила Лея.

— Голосование не проведено. Мандат не выполнен. Республика не получила планету.

— Не получила.

— Вы понимаете, что это значит? Отчёт уйдёт на Корусант. Будут вопросы. Комиссия.

— Пусть.

Помощница открыла рот, закрыла. Посмотрела на пилота. Тот пожал плечами.

— Сенатор, — сказала помощница тише. — Я не понимаю.

— Не надо, — сказала Лея. — Садитесь в шаттл. Мы улетаем.

Она поднялась по трапу. Внутри было пусто и тихо. Лея села у иллюминатора. Двигатели загудели.

Шаттл оторвался от земли. Город поплыл вниз — фонари, крыши, площадь, фонтан. Люди, которые не знали, что их дети были пешками в чужой игре. И Лея, которая могла бы выиграть эту партию — и не стала.

Земля ушла. В иллюминаторе осталась только синева атмосферы, а потом — чернота.

Лея закрыла глаза.

— Я могла, — сказала она тихо. — Но не стала.

И больше не сказала ничего.

Прошёл месяц.

Айрис стояла у фонтана, когда рынок уже гудел. Торговля свернулась — не громче, чем в — голосов — затихли. тишину. Ждали.

Она ждала.

Они пришли все — те, кого обошла Лея в то утро. Женщина с геранью стояла в первом ряду, папка под мышкой. Мужчина с облупившейся краской — рядом с ней. Старуха с трубкой — у самого фонтана, смотрела на воду.

Айрис поднялась на ступеньку. Выше их всех — не чтобы возвыситься, чтобы видеть.

— Вы знаете, зачем мы здесь, — сказала она. Не спросила — утвердила.

Женщина с геранью шагнула вперёд.

— Я хочу говорить, — сказала она. Голос дрожал, но не от слабости. — Мой сын. Его забрали пять лет назад. Я думала, он учится. Думала, он строит карьеру. А он был — номер в списке. Сорок седьмой.

Она достала папку. Раскрыла на первой странице.

— Здесь всё. Школа. Тесты. Медицинский осмотр. И подпись губернатора.

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул:

— Мы знали, что Империя — не подарок. Но дети?

— Дети, — сказала Айрис. — Все знали про программу. Никто не спрашивал, куда они деваются.

Мужчина с облупившейся краской шагнул вперёд.

— Моя дочь. Четыре года. Я получил папку от той женщины из Республики. Она сказала: «Я не знаю, жива ли она». Честно сказала. Не врала.

— Она не врала, — повторила Айрис. — Она могла использовать это на собрании. Переиграть голосование. Она не стала.

Старуха с трубкой хмыкнула.

— Странный политик. Пришла, отдала правду просто так. И улетела.

— И что теперь? — спросил кто-то из толпы.

Айрис обвела взглядом площадь. Люди стояли плотно — не меньше двухсот. Те, кто голосовал за, те, кто голосовал против. Все смотрели на неё.

— Теперь мы решаем, — сказала она. — Республика не получила планету. Она может прислать другого переговорщика. Или не прислать. Но мы можем сказать им, что мы хотим.

— Чего мы хотим? — спросил тот же голос.

Айрис помолчала.

— Мы хотим, чтобы нас слышали. Не как колонию, не как бывшую имперскую территорию. Как людей, которые знают, чего стоят обещания. И которые видели, что бывает, когда политик не врёт.

Она опустила голову на секунду. Потом подняла.

— Предлагаю голосовать. Не за вступление. За то, чтобы отправить запрос на равные переговоры. Без ультиматумов. Без угроз. Просто — мы хотим, чтобы нас слышали.

Тишина.

Потом — рука женщины с геранью.

— За.

Рука мужчины с облупившейся краской.

— За.

Старуха с трубкой подняла руку.

— За.

Руки пошли вверх. Одна, две, десять, двадцать. Сто. Сто пятьдесят. Двести.

Айрис не считала. Она видела.

— Принято, — сказала она.

Никто не аплодировал. Просто опустили руки. И стояли.

Потом начали расходиться — медленно, по одному. Женщина с геранью задержалась у фонтана. Подошла к Айрис.

— Я думала, она использует это, — сказала женщина. — На собрании. Я боялась.

— Я тоже, — сказала Айрис.

— А она пришла ко мне. Утром. И отдала папку. И сказала: «Решать вам».

Айрис кивнула.

— Она знала, что делает.

— Да, — сказала женщина. — Знала.

Она ушла. Айрис осталась стоять у фонтана. Вода текла. Светало.

---

Лея стояла у окна в кабинете на Чандриле. За стеклом — город, чистый, новый, республиканский. Она смотрела на него и не видела.

Дверь открылась. Вошла помощница — та же, что была на Корделлии. Держала планшет.

— Сенатор, — сказала она. — Пришло сообщение с Корделлии.

Лея обернулась.

— Читайте.

Помощница поднесла планшет. Лея взяла его. Пробежала глазами.

Потом прочитала ещё раз.

— Они не вступают, — сказала она вслух.

— Нет. Они запрашивают равные переговоры. Без посредников. Без условий.

Лея помолчала. Посмотрела на планшет.

— Почему?

— В сообщении сказано: «Потому что к нам прислали человека, который выслушал и не воспользовался чужой болью».

Тишина.

Помощница ждала.

— Сенатор? — спросила она.

Лея опустила планшет.

— Передайте на Корусант, — сказала она. — Я возвращаюсь на Корделлию. Через два дня.

Помощница кивнула. Вышла.

Лея осталась одна. Посмотрела на планшет. Прочитала ещё раз — третий.

Потом убрала в ящик стола.

Закрыла.