Честность семи лет

Шрам на ладони она получила от тарелки, которую мыла через два дня после переезда в Сиэтл. Тарелка раскололась, порез оказался глубоким — пришлось накладывать швы. Шрам остался на память о том, что жизнь из стекла не менее опасна, чем жизнь из стали.

Сейчас она вела машину по знакомой дороге в Форкс, и дождь лил как семь лет назад. Те же ели, те же повороты, тот же серый свет. Только она сама была другой.

Дом Чарли встретил её тишиной и запахом лекарств.

Она вошла без стука — ключи всё ещё под ковриком, хотя она не была здесь семь лет. В прихожей пахло пылью и чем-то кислым. На кухне горел свет.

Чарли сидел за столом, перед ним стояла пустая тарелка и кружка с остывшим чаем. Он поднял голову, и Белла увидела, как сильно он сдал. Кожа серая, под глазами мешки, рука дрожит, когда он ставит кружку на стол.

— Ты рано, — сказал он. Без радости, без упрёка. Констатировал факт.

— Рейс был в шесть утра, — она поставила сумку на пол и оглядела кухню. Раковина завалена посудой. На холодильнике — счета. На плите — пустая кастрюля. — Ты когда в последний раз ел нормально?

Чарли не ответил. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, похожее на стыд. Ему не нравилось, что она приехала. Ему не нравилось, что он болен.

— Я сам справляюсь, — буркнул он.

— Я вижу, — сказала Белла и начала мыть посуду.

Она мыла тарелки, кружки, кастрюлю, в которой засохло что-то неопределимое. Счета на холодильнике были открыты — она видела цифры. Не катастрофа, но близко. Отец не платил по ним месяц.

— Ты заходил к доктору Каллену? — спросила она, не оборачиваясь.

Чарли молчал долго. Потом сказал:

— Заходил. Он сказал, что нужно лечение. Дорогое.

— Я заплачу.

— Ты не обязана.

— Я твоя дочь, Чарли. Это единственное, что я должна.

Она вытерла руки и подошла к холодильнику. Счета, напоминания, открытка от страховой компании. Она сложила их в стопку и убрала в сумку.

— Я съезжу в аптеку, — сказала она. — Тебе нужны лекарства.

Он не спорил. Это было хуже всего.

В аптеке Форкса ничего не изменилось. Те же пластиковые стулья у витрины, те же запахи лекарств и дезинфектора. Кассирша — пожилая женщина, которую Белла помнила ещё со школы, — кивнула ей, занятая другим покупателем.

Белла стояла у полки с сердечными препаратами, читала инструкцию на коробке, когда почувствовала его.

Не звук шагов. Не запах. Что-то другое — напряжение в воздухе, которое появилось за её спиной. Она обернулась.

Эдвард стоял в двух шагах от неё. Он не изменился. Совсем. Те же острые скулы, та же бледная кожа, те же золотистые глаза, смотревшие на неё с той же смесью надежды и боли, которую она помнила слишком хорошо.

Она не вздрогнула. Не отвела взгляд. Семь лет назад это разбило бы её сердце. Сейчас она просто ждала.

— Белла, — сказал он. Голос был тихим, ровным. — Я не знал, что ты в городе.

— Я ненадолго, — ответила она. — Отцу нужна помощь.

Он кивнул. В его взгляде была такая внимательность, будто он запоминал каждую чёрточку её лица.

— Если тебе что-то понадобится, — начал он.

— Спасибо, не нужно, — сказала она вежливо. — У меня всё есть.

Он смотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул и отошёл к другой витрине.

Кассирша, отпустив предыдущего покупателя, посмотрела на них обоих с выражением, которое Белла не захотела расшифровывать.

— Вы ведь вместе были? — спросила она, пробивая лекарства.

— Давно, — сказала Белла.

Она заплатила и вышла из аптеки под дождь. На улице было пусто. Она села в машину и поехала домой.

Весь остаток дня она провела за кухонным столом, разбирая счета. Звонила в страховую. Заполняла бумаги. Проверяла выписки. Чарли сидел в гостиной перед телевизором, но звук был выключен, и она знала, что он не смотрит в экран.

Она работала, пока за окном не стемнело. Дождь барабанил по крыше. Счета не становились меньше, но теперь хотя бы было понятно, что делать.

В какой-то момент она подняла голову и посмотрела на свои руки. Шрам на ладони побледнел, но был всё ещё виден.

Она не думала об Эдварде. Почти.

Утро началось в шесть.

Белла встала, пока Чарли ещё спал. На кухне пахло вчерашними лекарствами и застарелым кофе. Она открыла холодильник — молоко с завтрашним сроком, яйца, пакет с овощами, который она купила два дня назад.

Она готовила завтрак механически. Яичница, тосты, чай. Всё, что можно съесть быстро и без разговоров.

Чарли спустился в семь. Он двигался медленно, держась за перила. Белла не комментировала — он ненавидел жалость.

— Ты записала меня к врачу? — спросил он, садясь за стол.

— На четверг.

— Я не поеду.

— Поедешь.

Он посмотрел на неё с тем же упрямством, что и вчера. Белла встретила его взгляд спокойно.

— Чарли, у тебя выбор: или ты едешь ко врачу, или я звоню в страховую и выясняю, как оформить принудительное лечение. Тебе понравится меньше.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Взял вилку, начал есть.

Белла села напротив. На столе лежал список дел: аптека, анализы, звонок в клинику, забрать рецепт. Она уже вычеркнула половину.

Чарли жевал молча. Белла пила кофе и смотрела в окно. Дождь лил как обычно.

В десять пришёл Карлайл Каллен.

Белла открыла дверь и увидела его на пороге — всё такой же, как семь лет назад. Благородный, спокойный, с улыбкой, которая не касалась глаз.

— Белла, — сказал он мягко. — Я проходил мимо и решил зайти. Как Чарли?

— Вам лучше знать, доктор, — ответила она, отступая в сторону. — Вы его лечащий врач.

Карлайл вошёл, снял пальто. В гостиной было тихо — Чарли смотрел телевизор без звука.

— Я хотел поговорить с тобой, — сказал Карлайл, когда они остались на кухне вдвоём. — О состоянии Чарли.

Белла скрестила руки на груди. Она знала, что последует.

— Его сердце, — продолжил Карлайл. — Ситуация сложная, но не безнадёжная. Я могу организовать консультацию со специалистом в Сиэтле. Есть новые методики, которые подошли бы ему.

— Сколько это стоит?

— Это не вопрос денег, Белла.

— Это всегда вопрос денег.

Карлайл посмотрел на неё с терпением, которое даётся только веками жизни.

— Я предлагаю помощь не как член семьи, а как врач. Чарли — мой пациент. Я хочу сделать для него всё возможное.

Белла молчала. Она смотрела на свои руки, на шрам на ладони.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но с одним условием.

Карлайл ждал.

— Это касается только отца. Никаких обедов. Никаких «как дела». Никаких попыток вернуть то, чего нет. Я здесь, потому что он болен. Не потому, что я хочу быть здесь.

Карлайл кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Я понимаю, Белла. Спасибо.

Он ушёл так же тихо, как пришёл. Белла закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Что он хотел? — спросил Чарли из гостиной.

— Помочь.

— Ты согласилась?

— Да.

Чарли ничего не сказал. Белла вернулась на кухню и допила остывший кофе.

В пятницу она поехала в магазин за продуктами.

Форкс не изменился. Те же улицы, те же лица. В супермаркете было пусто — будний день, середина дня. Белла взяла тележку и пошла по рядам.

Она выбирала крупу, когда услышала голос.

— Белла.

Она обернулась. Элис стояла в проходе, одетая в яркое пальто, которое не скрывало её хрупкой фигуры. Глаза горели.

— Привет, Элис, — сказала Белла ровно.

— Ты избегаешь нас, — сказала Элис без предисловий. — Я знаю. Я видела.

Белла взяла пачку гречки и положила в тележку.

— Я здесь не для того, чтобы навещать старых знакомых.

— Знаю, — Элис шагнула ближе. — Но я не могу молчать.

Белла подняла голову.

— Тогда говори.

Элис вздохнула. Она выглядела взволнованной — по-настоящему, не как вампир, который играет эмоции.

— Эдвард никогда тебе этого не скажет, — сказала она. — Он считает, что не имеет права. Но я имею.

Белла смотрела на неё.

— Он ждал тебя все семь лет, — сказала Элис. — Он знал, где ты, что ты делаешь. Он следил за твоей жизнью через меня — я видела тебя в своих видениях. Он не вмешивался. Он считал, что ты имеешь право на свою жизнь.

Белла молчала.

— Он не простил себе, что отпустил тебя, — продолжала Элис. — Он думает, что сделал правильный выбор. Но он не живёт с этим выбором. Он просто ждёт.

— Чего? — спросила Белла. Голос был тихим.

— Что ты сама решишь вернуться, — сказала Элис. — Или что ты наконец скажешь ему, что всё кончено. Он не может двигаться дальше, пока не узнает.

Белла смотрела на неё. В голове было пусто.

— Ты не обязана ничего делать, — сказала Элис. — Но ты должна знать. Потому что он никогда не скажет.

Она развернулась и ушла так же быстро, как появилась.

Белла стояла в проходе между гречкой и рисом. Тележка была наполовину полна. Замороженные овощи, молоко, хлеб.

Она не знала, что делать с тем, что услышала.

Она взяла пачку макарон и пошла к кассе.

Дождь всё ещё шёл.

Она села в машину, положила пакеты на пассажирское сиденье, и долго сидела, глядя на капли на стекле. Семь лет она была уверена, что закрыла эту дверь. Что сделала выбор и живёт с ним.

Оказалось, что выбор был не только её.

Она завела машину и поехала домой. Чарли ждал свои лекарства. Ужин не был готов. Счета лежали на столе.

Но впервые за семь лет она думала не о том, что нужно сделать завтра. Она думала о том, что сказала Элис.

И о том, что Эдвард ждал всё это время.

После магазина Белла вернулась домой.

Она разобрала пакеты. Чарли сидел в гостиной, смотрел новости без звука. Она приготовила ужин — макароны с консервированным соусом, салат, который потребовал больше усилий, чем заслуживал. Они ели за столом. Он спросил, как прошёл день. Она сказала, что нормально.

Он лёг рано. Она помыла посуду, проверила список на холодильнике, вычеркнула то, что сделала. Потом села на диван и уставилась в стену.

В доме было тихо. Дождь прекратился.

Она не включила телевизор. Не взяла книгу. Просто сидела.

В десять она услышала машину.

Она узнала звук двигателя. Слышала его раньше, в другой жизни.

Она открыла дверь до того, как он постучал.

Эдвард стоял на крыльце. В руках — бумажный пакет.

— Карлайл попросил передать, — сказал он. — Для Чарли. Новый рецепт.

Она взяла пакет. Пальцы не коснулись друг друга.

— Мог бы позвонить, — сказала она.

— Мог.

Она отступила в сторону.

— Заходи.

— Я лучше останусь здесь, — сказал он. — Если ты не против.

Она не была. Вышла на крыльцо и прикрыла дверь.

Воздух был влажным. Свет на крыльце не горел, но она видела его чётко. Темнота для него не помеха.

Он не выглядел старше. Никогда не будет.

Она села на верхнюю ступеньку. Через минуту он сел рядом. Не близко. Фут между ними. Достаточно.

— Я говорила с Элис, — сказала она.

— Я знаю.

— Она сказала, что ты ждал.

Он не ответил.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала она. — Поэтому не буду ничего делать.

Она посмотрела на свои руки. Шрам был бледным в темноте.

— Ты хочешь знать про семь лет, — сказала она. Не вопрос.

Он не ответил. Она приняла это за «да».

— Я работала, — сказала она. — Нашла работу в Сиэтле. Офис. Ввод данных. Потом повысили. Сняла квартиру. У меня была кошка какое-то время. Она сбежала.

Она помолчала.

— Я не думала о тебе каждый день, — сказала она. — Это правда. Я думала. Но я не ждала. Я жила.

Он был неподвижен. Она не слышала, как он дышит.

— Я встречалась с одним человеком, — сказала она. — Год. Он был добрым. Всё кончилось, потому что я не любила его. Не так, как нужно.

Она услышала, как скрипнула куртка. Единственный звук.

— Я вернулась не ради тебя, — сказала она. — Я вернулась из-за Чарли. И всё.

— Я знаю, — сказал он. Голос был тихим.

Она показала ему руку. Шрам через ладонь.

— Это канцелярский нож, — сказала она. — На работе. Вскрывала посылку. Соскользнуло. Я не пошла к врачу. Зажило некрасиво.

Он посмотрел. Его рука дёрнулась — и остановилась.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За всё.

Она покачала головой.

— Не нужно, — сказала она. — Я сделала свой выбор. Я не жалею.

Он молчал долго.

— Я знаю, — сказал он наконец.

Они сидели в тишине. Сырость пробиралась сквозь джинсы. Дерево крыльца было холодным.

— Я не собираюсь спрашивать, — сказала она. — Про тебя. Про то, что ты чувствуешь. Я не хочу знать.

Он кивнул.

— Наверное, это справедливо, — сказал он.

Она посмотрела на него. В темноте его лицо было спокойным. Он выглядел усталым. Она не знала, могут ли вампиры уставать.

— Тебе пора, — сказала она.

Он встал. Она встала следом.

— Лекарство, — сказал он. — Для сердца. Карлайл написал инструкцию.

— Я прочитаю.

Он посмотрел на неё. Глаза были тёмными.

— Прощай, Белла, — сказал он.

— Прощай, Эдвард.

Он пошёл к машине. Она смотрела, как он уходит. Двигатель завёлся, фары зажглись, и он уехал.

Она зашла в дом. Закрыла дверь. Бумажный пакет лежал на кухонном столе.

Она убрала лекарство в шкаф, рядом с остальными таблетками Чарли. Умылась. Почистила зубы.

Легла в свою старую кровать. Потолок был тот же. Трещина в углу всё ещё там.

Она закрыла глаза.

Она уснула.

Будильник не сработал. Она проснулась в восемь.

Впервые за неделю — не разбитая.

Она встала. Дождь снова начался.

Она сварила кофе.

Чарли спустился в девять.

— Выглядишь лучше, — сказал он.

— Чувствую себя лучше, — сказала она.

Она не объяснила почему.

Она не знала, надолго ли это.

Но пока — хватало.

Через десять дней Чарли впервые сам спустился к завтраку.

Он выглядел лучше. Брился сам. Оделся сам. Сел за стол и взял ложку, не дожидаясь, пока она подаст.

Белла поставила перед ним тарелку с яичницей и села напротив.

— Карлайл сказал, что кризис позади, — сказала она. — Сердце выдержало.

Чарли кивнул, жуя.

— Дальше просто поддерживать, — сказала она. — Таблетки. Режим. Наблюдение раз в месяц.

— Я знаю, — сказал он.

Она помолчала.

— Мне нужно возвращаться в Сиэтл.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Кивнул.

— Я понимаю, — сказал он.

— Я нашла сиделку, — сказала она. — Женщина. Пятьдесят лет. Работала в больнице. Будет приходить три раза в неделю — убирать, готовить, проверять, что ты выпил таблетки.

— Я не ребёнок, — сказал он.

— Я знаю. Но я буду спать спокойнее.

Он отложил ложку.

— Ты не обязана, — сказал он.

— Я знаю, — сказала она. — Я хочу.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Буду приезжать раз в две недели, — сказала она. — Проверять. Если что-то случится — сразу.

— Ничего не случится.

— Я знаю.

Она допила кофе и встала.

— Сиделка придёт завтра. Я тебя познакомлю.

Чарли не ответил. Но он не спорил.

Она собирала вещи до обеда. Вещей было немного — старая сумка, которую она привезла из Сиэтла. Джинсы. Свитера. Книга, которую она так и не открыла.

Чарли сидел в гостиной и смотрел телевизор. Она слышала звук — он включил громко, как раньше.

В два часа дня она услышала машину.

Не та, что в прошлый раз. Другая. Тише.

Она подошла к окну.

Эдвард стоял у калитки. Один. Без пакета. Без предлога.

Она вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

Он ждал.

Она спустилась по ступенькам и остановилась в трёх шагах от него.

— Я уезжаю завтра, — сказала она.

— Я знаю.

Он смотрел на неё. Спокойно. Без напряжения, которое было в прошлый раз.

— Я пришёл попрощаться, — сказал он.

— Ты уже прощался.

— Тогда я сказал не всё.

Она ждала.

Он помолчал.

— Я хотел сказать тебе правду, — сказал он. — Про эти семь лет. Про то, что я выбрал.

— Я не просила.

— Я знаю. Но ты заслуживаешь знать.

Она не ушла. Не остановила его.

— Я мог уехать, — сказал он. — После того, как ты уехала. Я мог начать заново. Где-нибудь, где не было бы воспоминаний.

Она слушала.

— Я остался, — сказал он. — Не потому что ждал. Потому что боялся, что если уеду — я перестану тебя помнить. По-настоящему. Не лицо. Не голос. А то, как ты смотришь, когда злишься. Как ты молчишь, когда тебе больно.

Она молчала.

— Я выбрал помнить, — сказал он. — И это стоило мне всего.

Она посмотрела на него. Его лицо было спокойным. Но в голосе — то, что она не слышала раньше. Усталость. Не вампирская. Человеческая.

— Я не жалею, — сказала она.

— Я знаю.

— Я выбрала жить, — сказала она. — Обычную жизнь. Работу. Счета. Выходные, когда можно ничего не делать. Я выбрала быть человеком.

— Я знаю, — сказал он.

— Это стоило мне того, чтобы не знать, — сказала она. — Что было бы, если бы я осталась.

Он кивнул.

— Я спрашивала себя, — сказала она. — Первые два года. Каждый день. Потом — реже. Потом — почти перестала.

— А сейчас?

Она посмотрела на него.

— Сейчас я знаю ответ, — сказала она. — Ничего бы не было. Я бы не стала другой. Я бы просто ждала, пока ты уйдёшь, или пока я сломаюсь. И это не жизнь.

Он не ответил.

— Ты тоже это знаешь, — сказала она.

— Да, — сказал он тихо.

— Тогда зачем ты пришёл?

Он посмотрел на неё. В глаза. Прямо.

— Чтобы ты знала, — сказал он. — Что я не жалею. Ни об одном дне. Что я не проклинал тебя за выбор. Что я хотел для тебя счастья. Даже если не со мной.

Она молчала.

— Я хотел, чтобы ты уехала с этим, — сказал он. — А не с тем, что я сказал тебе тогда, на крыльце.

— Ты сказал «прощай».

— Я сказал «прости».

Она кивнула.

— Я тебя простила, — сказала она. — Давно. Ещё до того, как вернулась.

Он не ответил.

— Ты простил себя? — спросила она.

Он помолчал.

— Учусь, — сказал он.

Она почти улыбнулась.

— Это тоже жизнь, — сказала она.

— Наверное.

Она сделала шаг вперёд. Протянула руку. Он взял её. Пальцы были холодными. Но она держала.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что пришёл. За то, что сказал.

Он кивнул.

Она отпустила его руку.

— Тебе пора, — сказала она.

— Да.

Он развернулся и пошёл к машине. Не оглянулся.

Она смотрела, как он садится, как заводит двигатель, как машина исчезает за поворотом.

Потом она зашла в дом.

Чарли сидел в гостиной.

— Кто это был? — спросил он.

— Эдвард Каллен.

Чарли кивнул. Ничего не сказал.

Она села на диван рядом с ним.

— Я уезжаю завтра утром, — сказала она.

— Я знаю.

— Я буду звонить.

— Буду ждать.

Они сидели в тишине. Дождь снова начался.

Утром она собрала сумку. Чарли стоял на крыльце, закутанный в куртку.

— Сиделка придёт в одиннадцать, — сказала она. — Я договорилась.

— Я помню.

Она обняла его. Он был твёрдым и тёплым.

— Береги себя, — сказала она.

— Ты тоже.

Она села в машину. Завела двигатель. В зеркале заднего вида — дом, в котором она выросла. Чарли на крыльце. Мокрый асфальт.

Она выехала на трассу.

Дождь начался, как только она покинула Форкс. Мелкий. Упрямый. Такой, который может идти неделями.

Она включила дворники.

Впереди была дорога. Обычная. Серая. Мокрая.

Она не знала, будет ли скучать по этому месту.

Но она знала, что вернётся. Не потому что должна. Потому что хочет.

А пока — просто ехала.

Дождь стучал по крыше.

Она включила радио.

Жизнь продолжалась.