Цветы и настойки

Невилл придерживает корзину плечом, чтобы открыть дверь. Вторая корзина тяжело тянет руку — стекло позвякивает, он перехватывает поудобнее, чтобы не уронить.

Внутри тихо. И пахнет не так, как он привык. Раньше «Дырявый котёл» встречал его запахом жареного лука, мятного чая и старого дерева — тёплого, обжитого. Сейчас — пылью, краской и сыростью. И тишиной, какой в пабе не бывает.

Он прикрывает дверь ногой. Поднимает голову — и видит.

Зал разобран. Леса до потолка у правой стены, трубы перекрытий перевязаны верёвками. Содранные обои лежат рулонами в углу, под ними голая штукатурка — местами до дранки. Столы сдвинуты к левой стене, стулья составлены пирамидой. Над стойкой — треснувшая полка, он помнит её ещё с прошлой недели. Она треснула посередине, и нижний край провис, так что горшки с мятой съехали к краю.

И за стойкой — Ханна.

Она спит, уронив голову на руки. Перед ней разложены чертежи — крупные, карандашом, с пометками на полях. Счета приколоты булавками к стойке, один сполз и лежит на локте. Перо зажато в пальцах, щека перемазана чернилами — она, наверное, заснула прямо при письме.

Невилл стоит в дверях и не знает, что делать.

Корзины тянут руки. Он ставит их на пол, бесшумно — стекло не звенит. В первой — мята, шалфей, розмарин. Во второй — лаванда, зверобой и немного полыни, она просила на пробу.

Из кладовой высовывается кошка — серая, с белым пятном на носу. Смотрит на него жёлтыми глазами, не мигая. Потом так же молча исчезает обратно.

Невилл обходит зал. Шаги на деревянном полу громче, чем он хотел бы, но Ханна не просыпается. Он останавливается у лесов — трубы скреплены кое-как, одна перекладина держится на честном слове. Она полезет туда сама, он знает. У неё руки в мозолях, на ладони свежие ссадины — он видел в прошлый раз, когда она подавала ему кружку. Сама всё тащит, сама чинит, сама спит за столом, потому что наверх идти некогда.

Он смотрит на полку.

Треснула она не вчера. Он ещё на прошлой доставке заметил — сказал: «Полку бы подлатать». Она кивнула, убрала горшки и перевела разговор на погоду в теплицах. Он тогда не настоял.

Теперь он стоит перед этой полкой, и она висит криво, и её надо чинить. Инструменты лежат на табурете — молоток, долото, горсть гвоздей в жестяной банке. Она, видно, собиралась, но руки не дошли.

Невилл снимает куртку, вешает на спинку стула. Берёт молоток.

Полка держится на одном гвозде — он расшатан, шляпка ушла в дерево. Второй вылез и погнулся — уткнулся в полку снизу, как заноза. Невилл берётся за него пальцами — входит туго, но поддаётся. Дерево сухое, крошится. Он вытаскивает гвоздь, кладёт на стол. Трет ладонь о штаны — на пальцах остаётся пыль и стружка.

Новый гвоздь подбирает по длине — чтобы прошёл полку насквозь и вошёл в брус, но не вылез с другой стороны. Прилаживает полку по уровню — на глаз, но ровно. Два удара молотком. Ещё один — чтобы утопить шляпку. Пробует рукой — сидит крепко.

Он отряхивает ладони и оборачивается.

Ханна не шевельнулась. Спит так же — щекой на рукаве, перо зажато в пальцах. Кошка снова выглядывает из кладовой, переступает лапами на пороге, но не выходит.

Он стоит и смотрит на неё. Смотреть вроде не на что — спит человек, устала. Но он стоит и не уходит. Ему неловко — застал её спящей, как будто подсмотрел что-то, что не для него. Но и уйти, пока она спит, — тоже как-то неправильно.

Она открывает глаза сама.

Не сразу. Сначала морщится, проводит языком по губам, потом поднимает голову. Щека исчеркана чернилами, волосы сбились на одну сторону. Смотрит на него — и не говорит ни слова.

Невилл тоже молчит. Стоит у стойки, с молотком в руке, и чувствует себя мальчишкой, которого застали за тем, чего не просили.

Она переводит взгляд на полку. Смотрит долго — будто проверяет, не померещилось. Полка висит ровно, гвозди сидят в дереве, и нет той трещины, что торчала щепой вверх.

Она смотрит на полку. Потом на него. Потом на свои руки.

Он кладёт молоток на место.

Она встаёт — медленно, разминает плечо. Поправляет мантию, проводит рукой по волосам — они встают дыбом, она не замечает. Идёт к плите, снимает чайник. Он ещё тёплый — она зажигает огонь палочкой, одним движением, даже не глядя.

— Чай будешь? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Буду, — говорит он.

Сказать, что он на час, что его ждут теплицы, что ему вообще-то надо было забрать пустые корзины и уехать, — он не говорит. Она не спрашивает.

Она достаёт две кружки — глиняные, тяжёлые, с отбитыми краями. Заваривает мяту — его мяту, он узнаёт запах, свежий и чуть горьковатый. Ставит кружку перед ним, садится напротив.

— Спасибо, — говорит она.

— Не за что.

Она смотрит на полку. Он смотрит в кружку.

— Я собиралась, — говорит она. — Сама.

— Я знаю.

Она усмехается — одними уголками губ, быстро. Отпивает чай, морщится — горячо.

— У меня руки всё никак не доходят, — говорит она. — Всё что-то другое лезет.

Он кивает. Он понимает. У него самого в теплицах три недоделанных стеллажа и одна рама, которую он обещал починить ещё в прошлом месяце.

Кошка наконец выходит из кладовой. Подходит к Ханне, трётся о её ногу. Ханна нагибается, гладит её — пальцы в мозолях, на ладони свежая ссадина, он её раньше не заметил.

— Леса, — говорит она, перехватывая его взгляд. — Сама разбирала старые. Тяжёлые, дрянные. Надо новые ставить, но руки не доходят.

— Я вижу.

Она смотрит на него — быстро, будто проверяет, не смеётся ли он. Он не смеётся. Он смотрит на леса и прикидывает, сколько времени это займёт.

— Помочь? — спрашивает он.

— Ты уже помог.

Она кивает на полку. Он чувствует, как теплеют уши. Отворачивается к кружке.

Они пьют молча. В пабе тихо, только часы тикают на стене и кошка урчит — она забралась на табурет и трётся головой о его руку. Он гладит её, и она урчит громче.

— Полынь зачем? — спрашивает он.

— Для настоек, — говорит она. — На зиму. От простуды.

— Она горькая.

— Я знаю. Добром добавлю, чтоб пилось.

Он кивает. Хорошая мысль.

Чай заканчивается, а он не встаёт. Она не говорит ему идти. Кошка сворачивается клубком на его коленях — тяжёлая, тёплая. Он гладит её и смотрит на часы.

Уже на два часа позже, чем он собирался уезжать.

В теплицах его ждут ростки, полив, заказы. Гротт, наверное, уже заждался — он обещал принять зельеварский заказ к обеду. А он сидит в пустом пабе с чашкой мятного чая и кошкой на коленях, и вставать не хочется.

Ханна смотрит на него из-за кружки. И молчит.

Он не знает, что сказать. У него язык не поворачивается объяснять, почему он всё ещё здесь. Она не спрашивает.

— Я поеду, — говорит он наконец.

— Да, — говорит она. — Конечно.

Кошка неохотно спрыгивает. Он встаёт, забирает пустые корзины — завтра пришлёт новые, с мятой и шалфеем, как договаривались.

У двери он оборачивается. Она стоит у стойки, гладит полку пальцами — осторожно, как живое. Проводит по тому месту, где была трещина, и убирает руку.

— Ханна.

Она поднимает голову.

— Если леса понадобятся, — говорит он. — Я умею.

Она смотрит на него долгим взглядом. В глазах у неё усталость и что-то ещё — он не может назвать, но оно тёплое.

— Я знаю, — говорит она тихо.

Он выходит в Косой переулок. Солнце уже садится — косые лучи по мостовой, тени от вывесок длинные. Теплицы подождут. Гротт подождёт. Заказы подождут.

Он садится на метлу и думает о том, что на следующей неделе надо привезти мяту пораньше и, может, захватить молоток побольше.

Субботнее утро встретило его серым небом и моросящим дождём, но настроение было солнечным. Он сам себе не признавался, что ждал этого дня всю неделю. Собирал инструменты, перебирал, что может понадобиться. Молоток взял. Уровень. Шурупы. На всякий случай.

В «Дырявый котёл» он вошёл через чёрный ход — парадная дверь была заперта, на стекле висела табличка «Закрыто на ремонт». В коридоре пахло олифой и свежим деревом. Голоса доносились из зала — Ханна с кем-то говорила, быстро и деловито.

Он толкнул дверь плечом.

Ханна стояла на приставной лестнице, тянулась к верхней полке за стойкой. Мантия задралась, открывая щиколотки, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она что-то бормотала себе под нос — кажется, ругала старые полки.

Лестница качнулась.

— Ханна, — сказал он.

Она дёрнулась, потеряла равновесие. Он шагнул вперёд, схватил её за талию — лестница грохнулась на пол, она оказалась у него в руках, с расширенными глазами и раскрытым ртом.

— Ты чего? — выдохнула она.

— Ты чуть не упала.

Она посмотрела вниз, на лестницу, потом на него. Он всё ещё держал её за талию. Отпустил резко, будто обжёгся.

— Спасибо, — сказала она и поправила мантию. — Я не ожидала тебя так рано.

— Я подумал, что работы много.

Она кивнула, отошла к столу, где лежали чертежи. Он поставил сумку с инструментами на пол и ждал.

— Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — У меня есть предложение. Деловое.

— Какое?

Она повернулась. Взгляд у неё был серьёзный, но в уголках губ пряталась улыбка.

— Ты всё равно привозишь травы раз в неделю. А я тут одна не справляюсь. Рабочие приходят, когда хотят, дерут втридорога и делают кое-как. — Она кивнула на леса. — Видел? Сама переделывала.

Он кивнул.

— Давай так: ты помогаешь по субботам — я кормлю тебя обедом и даю пробовать новые настойки. По рукам?

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Оба знали, как это звучит. Оба делали вид, что не знают.

— По рукам, — сказал он и пожал её ладонь. Рука у неё была тёплая, в мозолях, и он задержал её на секунду дольше, чем нужно.

— Отлично, — сказала она и убрала руку. — Начнём с потолка. Краска в кладовой, валики там же. Я подготовила стены, остался потолок.

Потолок оказался высоким — старый, с лепниной по углам, которую надо было обводить кистью. Они поставили две лестницы, разлили краску по лоткам. Невилл взял валик, Ханна — широкую кисть.

— Я беру левую сторону, — сказала она. — Ты правую.

Работали молча. Краска ложилась ровно, пахла свежестью и чем-то химическим. Невилл водил валиком по доскам, чувствуя, как напрягаются плечи. Хорошая работа.

Капля сорвалась с её кисти. Зелёная, густая. Упала ему на щеку.

Он замер. Она замерла.

— Ой, — сказала она. — Прости.

Он потёр щеку рукавом. Размазал. На коже осталось зелёное пятно — от скулы до угла челюсти.

Она не сдержала смех. Короткий, звонкий. Прикрыла рот ладонью, но глаза смеялись — в них запрыгали искры.

Он посмотрел на неё. Потом на свою кисть. Медленно, с расчётом, макнул её в краску. Встретился с ней взглядом. И стряхнул — ей на фартук.

Она ахнула.

— Ты!

— Ты первая.

Она схватила свою кисть, макнула — щедро, с избытком. Он спрыгнул с лестницы, она за ним — они побежали между столами, накрытыми плёнкой. Краска летела во все стороны. Он увернулся от одного заряда, но второй попал в плечо. Она хохотала — звонко, по-девчачьи, не как хозяйка паба.

Он догнал её у стойки. Она выставила кисть вперёд, как палочку.

— Не подходи.

— Отдай кисть.

— Не отдам.

Он шагнул — она мазнула его по щеке, по второй, по носу. Он схватил её за запястье — аккуратно, чтобы не сделать больно. Она дёрнулась, но не вырвала руку. Он взял кисть у неё из пальцев — она выгибала их, не хотела отпускать, но он был сильнее.

Она стояла перед ним, запыхавшаяся, с белым пятном на носу и зелёным — на подбородке. Волосы растрепались, пучок съехал набок. Она смотрела на него и улыбалась — широко, открыто, без той настороженности, что была раньше.

Он смотрел на неё и чувствовал, что у него самого лицо горит.

Он макнул палец в краску — она следила за его движением, не отводя взгляда. Он поставил ей точку на щеке. Потом ещё одну. Потом третью — рядом, будто дорисовывал веснушку.

Она не шевелилась.

Он убрал руку. Они стояли близко — слишком близко. Он видел её зрачки — они расширились, тёмные, глубокие. Она смотрела на него и не отодвигалась.

— Теперь у тебя веснушек больше, — сказал он тихо.

Она моргнула. Улыбка стала мягче.

— Ты сбился со счёта.

— Нет. Я считал.

Она отвела взгляд — первой. Отступила на шаг, поправила мантию, хотя та была в краске и не поправлялась.

— Ладно, — сказала она. — Давай докрасим, пока краска не засохла.

Они вернулись к лестницам. Работали молча, но молчание было другим — тёплым, как нагретая солнцем земля.

Она закончила свою сторону первой. Спустилась, отошла к стене, посмотрела на потолок. Он докрашивал угол, сосредоточенно водя кистью по лепнине.

— Ровно, — сказала она.

— Что?

— Потолок. Ровно ложится.

Он обернулся. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела вверх. На шее у неё белела капля краски.

Он спустился. Встал рядом. Посмотрел на потолок вместе с ней.

— Ты хорошо ведёшь валик, — сказала она. — Без разводов.

— У меня в теплицах практика. Там стеллажи крашу.

— А.

Они стояли плечом к плечу, смотрели на свежий потолок. Пахло краской и ею — мятой и деревом, и ещё чем-то тёплым, печёным.

— Пойдём обедать, — сказала она. — Я суп сварила.

Она налила ему полную тарелку — грибной, с картошкой и зеленью, густой, наваристый. Поставила на стол краюху хлеба и масло. Сама села напротив, пододвинула ему кружку — тёмную, с мутным осадком на дне.

— Настойка, — сказала она. — Мятная. Первая проба.

Он отпил. Мята чувствовалась сразу — свежая, чуть жгучая. Потом пошло тепло — по горлу, в грудь.

— Хорошо, — сказал он. — Крепкая.

— Я на спирту настаивала. Для согрева.

Он отпил ещё. Она смотрела, как он пьёт, и улыбалась в свою ложку.

Они ели молча, но молчание было уютным. Кошка пришла из кладовой, села у его ног и смотрела, пока он не отломил ей кусочек хлеба.

— Не балуй, — сказала Ханна беззлобно.

— Она просила.

— Она всегда просит.

Он кормил кошку с руки. Она урчала, тёрлась о его штанину.

После обеда он помыл посуду — она не просила, он сам взял. Она сидела на табурете, пила чай и смотрела, как он возится у раковины.

— Ты не обязан, — сказала она.

— Я знаю.

Он вытер тарелки, поставил в шкаф. Руки были в мыле, он сполоснул их под краном.

— У тебя на ухе краска, — сказала она.

Он потёр ухо — размазал.

— Теперь на шее.

Он сдался.

— Покажи, где.

Она встала, подошла. Взяла его за подбородок — пальцы тёплые, сухие — и повернула его голову. Потёрла пятно большим пальцем — сильно, но не больно.

— Держится, — сказала она. — Придётся оттирать.

Он смотрел на неё вблизи. У неё ресницы светлые, на кончиках — белая крапинка. Она отпустила его лицо и отошла.

— В субботу дотрёшь, — сказала она.

— В субботу?

— Ну да. Ты же придёшь в следующую субботу.

Он кивнул. Она отвернулась к плите, сняла чайник.

— Приду.

День догорел. Он починил ещё две полки, подтянул петли на двери в кладовую, заменил ручку на окне. Она красила подоконники — аккуратно, не капая. Иногда они менялись инструментами, иногда — словами. Мало, но каждое было на месте.

К вечеру он собрал инструменты. В зале стало темно, Ханна зажгла лампы — тёплый жёлтый свет лёг на свежий потолок, на стены, на её лицо.

Она стояла у окна, смотрела на улицу. Он подошёл попрощаться.

— Я поеду, — сказал он.

— Да, — сказала она, не оборачиваясь. — Конечно.

Он взял сумку. У двери остановился.

Ставня — та, что у чёрного входа, — висела криво. Нижняя петля отошла, створка перекосилась, и в щель дуло. Он заметил её ещё утром, но думал, что она в списке.

— Ставня, — сказал он.

Она обернулась.

— Какая?

— У чёрного хода. Петля отошла.

Она подошла, посмотрела. Пощупала пальцем — ставня качнулась.

— Да, — сказала она. — Я знаю. Давно висит.

— Починить?

— Сегодня уже поздно.

— На пять минут.

Она посмотрела на него. Потом на ставню. Потом снова на него.

— Оставайся, — сказала она. — Я чай поставлю.

Он поставил сумку на пол.

Ставня заняла двадцать минут — петля разболталась, пришлось сверлить новое отверстие. Он работал при свете палочки, придерживая створку коленом. Она стояла в дверях, смотрела.

Когда он затянул последний шуруп и проверил — ставня закрылась плотно, без щели, — она протянула ему кружку.

— Горячий, — сказала она. — С мёдом.

Он взял кружку. Пальцы коснулись её пальцев. Она не убрала руку сразу.

Они стояли в дверях чёрного хода, пили чай и смотрели на тёмный двор. Где-то вдалеке тарахтел мотоцикл, пахло дождём и сырой землёй.

— Хорошо, — сказала она.

— Да.

Она допила чай, поставила кружку на перила.

— В субботу, — сказала она. — Я варю щи.

— Я приду.

Она улыбнулась — коротко, будто нечаянно. И ушла внутрь, оставив дверь приоткрытой.

Он допил чай. Поставил кружку рядом с её. Посмотрел на ставню — висела ровно.

В субботу он приехал раньше.

Суббота выдалась пасмурной, но в «Дырявом котле» было тепло и пахло свежим хлебом. Невилл пришёл к десяти, с сумкой инструментов и пучком трав на пробу. Ханна встретила его у стойки — в фартуке, с мокрыми руками, улыбнулась коротко и кивнула на подоконник, где уже ждала кружка чая.

— Займись пока полками в малом зале, — сказала она. — Я там список составила.

Он кивнул, взял чай и пошёл смотреть.

В малом зале было тихо. Окна выходили во двор, свет падал серый, ровный. Он пил чай, смотрел на полки — две покосились, одна треснула по центру. Работа на час.

Он разложил инструменты, снял куртку. Из общего зала доносились голоса — Ханна говорила с кем-то из посетителей, смеялась. Негромко, но слышно.

Он взял уровень, приложил к полке. Начал.

Через час он закончил первую полку. Выпрямился, размял спину. В зале стало шумнее — слышались новые голоса, звон кружек. Ханна работала.

Он вышел в общий зал за водой.

За стойкой сидел мужчина. Лет тридцать, в мантии министерского покроя, с бейджем на лацкане. Пил эль и говорил громко, с размашистыми жестами. Ханна стояла напротив, протирала кружку и слушала.

— Аббот! — сказал мужчина и стукнул кружкой по стойке. — Ну точно, ты. Я сразу подумал: не может быть. А это ты. Сколько лет, сколько зим.

Она улыбнулась — вежливо, сдержанно.

— Здравствуй, Уильямс.

— Слушай, я тут проходил, думаю, дай зайду. А ты тут, значит, заправляешь. — Он оглядел зал. — Хорошо сделала. Уютно. Я слышал, ты сама всё тянешь?

— Почти, — сказала она. — Помощники есть.

— Молодец. — Он отхлебнул эля. — Я всё вспоминаю, как мы в Хогвартсе сидели. Помнишь? В подземельях, когда Карроу орали на всю школу. А ты тогда, помню, палочку не выпускала из рук. Даже во сне, говорят, спала с ней.

Она поставила кружку на полку. Медленно. Аккуратно.

— Было дело, — сказала она.

— Героиня, — сказал он и покачал головой. — Честное слово, героиня. Я тогда боялся до смерти, а ты — нет. Ты всегда спокойная была. Я помню, как ты на собрания приходила — лицо белое, а глаза злые. И ничего не боялась.

Невилл стоял в дверях, смотрел.

Она не изменилась в лице. Улыбка осталась на месте — ровная, хозяйская. Но глаза — он видел — погасли. Она смотрела сквозь Уильямса, сквозь стойку, сквозь стены. Смотрела куда-то внутрь себя, где было темно и тихо.

— Все мы делали, что могли, — сказала она.

— Да нет, ты не прибедняйся. Я знаю, что говорю. Ты тогда, после всего, — он махнул рукой, — могла бы в министерство пойти. Тебя бы взяли с руками. А ты — в паб. — Он хмыкнул. — Ну, дело хозяйское.

Она кивнула. Взяла другую кружку, начала протирать. Ту же, что уже протёрла.

Уильямс допил эль, поставил кружку на стойку.

— Сколько с меня?

— Бесплатно, — сказала она. — Для старых друзей.

— Ну ты даёшь. — Он засмеялся, полез в карман, вытащил монету. — Держи. Не обижай. — Положил на стойку. — Заходи, если что. Я в отделе магического транспорта, знаешь?

— Знаю.

Он ушёл. Дверь хлопнула, звякнул колокольчик.

Она стояла за стойкой, смотрела в одну точку. Кружка в руках — она тёрла её уже минуту, хотя та была сухая.

Невилл шагнул в зал.

Она подняла голову. Улыбнулась — той же улыбкой, что Уильямсу. Ровной, чужой.

— Воду принести? — спросил он.

— А? Да. На кухне, в графине.

Он прошёл на кухню. Налил воды. Выпил сам. Постоял у окна, глядя во двор. Потом вернулся в малый зал, собрал инструменты. Полка висела ровно. Он провёл по ней рукой — гладко.

Вышел в общий зал.

Она стояла у стойки, смотрела в окно. Руки лежали на столешнице — неподвижно. В зале было пусто — посетители разошлись.

Он подошёл к стойке. Достал из сумки пучок шалфея — сухого, серо-зелёного, с резким запахом. Положил на стойку перед ней.

— Шалфей, — сказал он. — Для чая. Хорошо спится.

Она посмотрела на пучок. Потом на него. Глаза — тёмные, усталые.

— Спасибо, — сказала она.

— Я в подвал схожу. Посмотрю трубы. Ты говорила, там капает.

— Да. Капает.

Он взял сумку, спустился в подвал.

Там было сыро и темно. Он зажёг палочку — свет лёг на кирпичные стены, на старые трубы, на пол, усыпанный известкой. Капало из соединения — ровно, мерно. Он нашёл кран, перекрыл воду. Достал ключ, начал откручивать гайку.

Работа заняла час. Он менял прокладку, подтягивал соединения, чистил фильтр. Пальцы испачкались в ржавчине, колено ныло от неудобной позы. Но он не поднимался.

Наверху было тихо. Иногда скрипели половицы — она ходила по залу. Иногда звенела посуда — мыла кружки. Иногда ничего.

Он закончил трубу. Проверил — не капало. Вытер руки о штаны, поднялся по лестнице.

В зале горел свет. Ханна сидела за стойкой, смотрела на пучок шалфея. Он лежал перед ней — она не убрала его, не положила в шкаф. Просто смотрела.

Она взяла его в руку. Сжала. Стебли хрустнули, посыпались сухие листья. Она держала его в кулаке — крепко, будто боялась, что он исчезнет.

Он остановился в дверях. Она подняла голову.

— Всё? — спросила она.

— Всё. Не капает.

— Хорошо.

Она разжала пальцы. Шалфей лежал на ладони — смятый, рассыпанный. Она посмотрела на него, потом аккуратно положила на стойку. Разровняла стебли.

— Чай будешь? — спросила она.

— Давай.

Она встала, взяла пучок, пошла на кухню. Он сел за столик у окна. Смотрел, как она ставит чайник, как заваривает шалфей, как наливает в две кружки. Движения — ровные, спокойные. Будто ничего не было.

Она принесла чай. Поставила перед ним. Села напротив.

— Горьковатый, — сказала она, отпив.

— Он такой.

— Но тёплый.

— Да.

Они пили молча. За окном темнело, на стойке горела лампа. Пахло шалфеем и деревом.

— Завтра приду, — сказал он. — Дверь в кладовую доделать.

— Хорошо.

Она допила чай. Поставила кружку на стол. Посмотрела на него — и улыбнулась. Коротко, будто нечаянно. Настоящей улыбкой.

Он кивнул.

Она встала, убрала кружки в раковину. Он надел куртку, взял сумку.

— До завтра, — сказала она.

— До завтра.

Он вышел через чёрный ход. Ставня висела ровно. Он закрыл за собой дверь и пошёл к аппарационной точке.

Над Косым переулком зажигались фонари.

Кухня пахла мятным мылом и уксусом. Невилл закрыл последний ящик кладовой, выпрямился — спина затекла, плечи гудели. За окном было темно, фонари Косого переулка отбрасывали желтые пятна на мокрую брусчатку. Дождь моросил с утра и только к вечеру стих.

Он вошел в кухню — там горел свет, на старой плите закипал чайник. Ханна сидела за столом, уронив голову на руки. Перед ней стояла наполовину пустая кружка. Кошка — серая, тощая, с белым пятном на ухе — сидела на стуле напротив и смотрела на хозяйку немигающим взглядом.

Невилл поставил сумку у двери.

— Закончил, — сказал он негромко.

Ханна подняла голову. Лицо у нее было бледное, под глазами тени. Она моргнула, будто выныривая из сна, провела ладонью по лицу.

— Сколько времени?

— Около одиннадцати.

— Ох. — Она посмотрела на чайник, который уже закипел и свистел, выдернула его из плиты. — Я хотела чай сделать, пока ты не ушел.

— Я не тороплюсь.

Она налила кипяток в чашку с заваркой, подвинула к нему. Сама села обратно, обхватила кружку ладонями, но не пила — согревала руки.

На столе лежал вчерашний хлеб, кусок сыра под колпаком, соль в деревянной солонке. Кошка зевнула, показав розовый язык, и снова уставилась на Ханну.

Невилл отпил чай. Горьковатый, с мятой — его собственный сбор. Она заварила из того, что он принес.

— Хорошо пошло, — сказала она. — Уборка. Я думала, до полуночи провожусь.

— Ты много взяла.

— Хотела успеть. Завтра поставки.

Он кивнул. Отломил кусок хлеба, положил в рот. Жевал медленно, глядя в окно.

Тишина была не тяжелой — усталой. Такая бывает, когда дело сделано и можно выдохнуть.

— Я хотел спросить, — сказал он. Не поднимая глаз. — Тот раз, когда я пришел в первый раз. Ты спала за стойкой.

Она дернула плечом.

— Бывает.

— Ты сказала тогда, что не справляешься.

Она молчала. Кошка спрыгнула со стула, подошла к Ханне, потерлась о ногу. Ханна нагнулась, погладила ее — машинально, не глядя.

— Я не поэтому спросил, — сказал он. — Я думал… может, тебе тяжело одной.

— А тебе? — она подняла голову. — Ты в теплицах один.

— Привык.

— Это не ответ.

Он допил чай. Поставил кружку на стол. Провел пальцем по краю — ободок был шершавый, в мелкой трещине.

— Я туда ушел после войны, — сказал он. — Сразу. Купил землю, старые теплицы, разбитые. Все разбитое было. Я сам чинил.

Она слушала. Глаза — темные, спокойные — смотрели на него. Не отводила.

— Соседи говорили: зачем тебе это, ты же можешь больше. В министерство пойти, в Хогвартс вернуться. А я не хотел. Я хотел место, где меня не помнят.

Он поднял глаза.

— Растениям все равно, каким ты был на втором курсе. Они не помнят, как ты ронял палочку, как над тобой смеялись, как ты боялся. Им нужно, чтобы их поливали, пересаживали, говорили с ними. И всё.

Он замолчал. В кухне было тихо — только чайник остывал на плите.

— Я не ради торговли, — сказал он. — Я ради этого. Что они ничего не требуют.

Ханна смотрела на него. Долго. Потом отвела взгляд — на кошку, которая свернулась на стуле, на чайник, на свои руки.

— Я знаю, — сказала она тихо.

— Откуда?

— Потому что я здесь так же.

Она провела пальцем по столу — по дереву, старому, в царапинах и пятнах.

— Этот котёл купили мои родители. За два месяца до того, как их убили. Они хотели открыть свой паб. Не в Лондоне, в деревне, маленький. Чтобы самим. У мамы был рецепт эля, папа умел работать с деревом. Они уже присмотрели место.

Она замолчала. Сглотнула.

— Я нашла бумаги после. В старом сундуке. Все расчеты, заметки, даже эскиз вывески. Они не успели.

Невилл сидел не шевелясь.

— Я взяла наследство и купила этот. Потому что он был старый, разбитый, и никто не хотел его брать. И потому что здесь… — она запнулась. — Здесь пахнет так же, как пахло у них. Деревом, пивом, сыростью. Я заходила сюда один раз, когда они еще были живы. Мы зашли выпить чаю, и мама сказала: «Хорошее место. Тихое».

Она подняла глаза.

— Я чиню его сама, потому что боюсь, что если придут чужие, они не поймут. Они увидят трещины, гниль, старую проводку. А я вижу, что они трогали эти стены. Что они сидели за этой стойкой. Что они хотели здесь жить.

Она замолчала. Кошка зевнула, потянулась, спрыгнула на пол.

Невилл смотрел на нее. Она — в стол.

— Я не рассказывала никому, — сказала она. — Даже не знаю, зачем тебе сказала.

— Я тоже не рассказывал.

Она подняла голову. Улыбнулась — коротко, криво.

— Дурацкий разговор.

— Нет, — сказал он. — Не дурацкий.

Она кивнула. Встала, взяла его кружку, поставила в раковину. Потом села обратно. Положила руки на стол — ладонями вверх.

— Оставайся, — сказала она. — Чай еще есть.

— Я не против.

Она налила чайник снова. Заварила свежий. Поставила перед ним. Сама села, обхватила кружку.

Они пили молча. Дождь перестал. В окно было видно, как на карнизе сохнет мокрая ветка.

Кошка запрыгнула на подоконник, улеглась, прикрыла глаза.

— У тебя есть имя? — спросил он, кивнув на кошку.

— Нет. Просто кошка. Пришла сама, год назад. Я оставила.

— Умная.

— Ага.

Он допил чай. Поставил кружку. Откинулся на спинку стула. Глаза слипались.

— Я посижу еще, — сказал он. — Если можно.

— Можно.

Он закрыл глаза. Слышал, как она дышит. Как кошка мурлычет. Как тикают старые часы в зале.

— Невилл.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— Что сказал.

Он открыл глаза. Она сидела напротив, смотрела на него. Усталая, бледная, с темными кругами под глазами. И улыбалась — по-настоящему.

— Ты тоже, — сказал он.

Она кивнула. Опустила голову на руки. Закрыла глаза.

Он смотрел на нее. Потом закрыл свои.

Кухня была теплой. Пахло чаем, мятой, деревом. Кошка мурлыкала — ровно, как маленький мотор.

Он не заметил, когда уснул.

---

Проснулся он от того, что что-то мягкое и теплое ткнулось ему в лицо.

Он дернулся, открыл глаза. В упор на него смотрела кошка. Сидела на столе, перед ним, и смотрела — немигающим желтым взглядом.

— Мр, — сказала она.

Он моргнул. Шея затекла, спина ныла — он спал сидя, уронив голову на грудь.

В кухне было светло. Сквозь грязное окно лился серый утренний свет.

Ханна спала напротив — положив голову на сложенные руки, лицом к нему. Волосы упали на лоб, губы приоткрыты. Дышала ровно.

Кошка спрыгнула со стола, подошла к Ханне, ткнулась носом в ее локоть.

— Мр, — повторила она громче.

Ханна шевельнулась. Вздохнула. Открыла глаза — мутные, непонимающие.

Увидела его. Замерла.

— Ты здесь, — сказала она хрипло.

— Я здесь.

Она села прямо, провела рукой по лицу. Посмотрела в окно.

— Утро.

— Утро.

Кошка запрыгнула ей на колени, начала топтаться, урча.

— Сколько времени? — спросила она.

— Не знаю. Раннее.

Она посмотрела на него. Волосы у него торчали в разные стороны, на щеке остался след от шва на рукаве. Она хмыкнула.

— Страшный.

— Сам знаю.

Она улыбнулась. Коротко, сонно.

— Чай будешь?

— Давай.

Она встала, кошка спрыгнула на пол. Ханна подошла к плите, чиркнула спичкой, зажгла конфорку.

— Сегодня воскресенье, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты не обязан.

— Я знаю.

Она обернулась.

— Тогда оставайся. Я завтрак сделаю.

Он кивнул.

Кошка сидела на подоконнике, смотрела на них. Солнце пробивалось сквозь облака, ложилось на пол желтыми пятнами.

Невилл встал, подошел к окну. Раздвинул шторы.

— Дождь кончился, — сказал он.

— Да.

Он стоял, смотрел на улицу. За спиной звякала посуда, пахло свежим чаем.

Он обернулся.

— Ханна.

Она подняла голову.

— Я приду завтра. И послезавтра. Если нужно.

Она смотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Нужно.</uncertainty>

Проснулся он от запаха яичницы.

Солнце — настоящее, не лондонское, а яркое — било в окно. На плите шипело масло. Кошка сидела на подоконнике и щурилась.

Невилл сел. На плече лежал плед, которого вчера не было.

— Ханна?

— Здесь. — Она обернулась от плиты, лопатка в руке. — Я думала, ты ушел.

— Я думал, ты меня прогнала.

— Не прогнала. Завтракать будешь?

Он встал. Плед упал на пол. Кошка спрыгнула, подошла, потерлась о его ногу.

— Буду.

Она поставила перед ним тарелку. Яичница, тост, ломтик сыра. Сама села напротив — с кружкой чая и куском хлеба, который макала в желток.

Они ели молча. Свет ложился на стол. На улице кто-то прошел, звякнула калитка.

— Сегодня открываемся, — сказала она. — По-настоящему.

— Я помню.

Она посмотрела на него. Волосы торчали, на щеке — красная полоса от подушки. Она улыбнулась.

— Вывеска готова. Ты ее повесил вчера, пока я красила ставни. Я не видела, как она выглядит на месте.

— Хорошо выглядит.

— Ты видел?

— Я вешал.

Она кивнула. Допила чай. Встала.

— Тогда пошли. Покажу тебе твой новый рабочий день.

---

Они открылись в одиннадцать.

Невилл помогал выносить столы, расставлять стулья, вешать меню — новое, написанное от руки на плотной бумаге, с гербом «Дырявого котла» в углу. От свежей краски пахло деревом и льном. От трав — мятой, шалфеем, розмарином. Ханна расставила маленькие букетики по столам: в жестяные кружки, в глиняные горшочки, в одну треснутую чашку.

— Это та, что разбилась? — спросил он.

— Ага. Я ее склеила. Теперь она для цветов.

Он покачал головой. Она улыбнулась.

Первые гости пришли ровно в двенадцать. Волшебник с портфелем, старая ведьма с попугаем, молодая пара, держась за руки. Ханна принимала заказы, Невилл носил кружки. Она была быстрой, он — спокойным. Они столкнулись в узком проходе за стойкой. Он поймал ее за локоть, она засмеялась.

— Смотри под ноги, Лонгботтом.

— Прости, Эбботт.

Днем пришла семья с тремя детьми. Один пролил тыквенный сок на меню. Ханна вздохнула, стерла, переписала заново — быстрым, круглым почерком. Невилл повесил лист на стену. Она посмотрела, поправила.

— Криво.

— Нормально.

— Криво, — сказала она, но улыбнулась.

Кто-то разбил кружку. Молодая ведьма, красная от смущения, пыталась заплатить. Ханна махнула рукой.

— Бывает. Я соберу.

Она взмахнула палочкой — черепки сложились, но осталась щербинка. Ханна отложила кружку в сторону.

— Для цветов, — сказала она.

Невилл посмотрел на нее. Она пожала плечом.

— У меня их много будет.

К обеду набралось полный зал. Пахло жареным мясом, элем, травяным чаем. Кто-то громко смеялся, кто-то стучал кружкой о стол. Ханна носилась между столами — волосы выбились из пучка, на щеке пятно муки. Невилл мыл кружки, наливал эль, вытирал стойку.

В три часа наступило затишье.

Ханна села на табурет, выдохнула. Невилл поставил перед ней кружку воды.

— Спасибо, — сказала она. — Ноги гудят.

— Мои тоже.

Она усмехнулась. Отпила. Посмотрела вверх.

— Вывеска.

Он поднял голову.

Она висела над дверью. Новая, дубовая, с ровными буквами. Сверху — «Дырявый котел». А ниже, помельче:

«Ханна Эбботт и Невилл Лонгботтом»

Он смотрел. Она смотрела.

— Кто это предложил? — спросил он.

— Я думала, ты.

— Нет. Я думал, ты.

Она нахмурилась.

— Я не помню, чтобы говорила это. Я просто… однажды красила, и мне показалось, что так правильно.

Он кивнул.

— Я тоже. Вырезал буквы, и вышло само.

— Но кто-то же должен был сказать первым.

— Может, никто.

Она посмотрела на него.

— Так не бывает.

— Бывает. — Он пожал плечом. — Если оба думают об одном.

Она замолчала. Потом провела рукой по лицу.

— Я вчера вечером пыталась вспомнить. Лежала и перебирала: может, когда мы красили потолок? Или когда ты чинил дверь? Или…

— Я тоже, — сказал он. — Утром, пока умывался. Думал: может, за чаем? Или когда ты уснула за столом.

Она засмеялась — коротко, удивленно.

— То есть мы оба пытались вспомнить. И оба не можем.

— Получается, так.

— Это самое нелепое, что я слышала.

— Ты уже говорила.

— Я серьезно.

Он посмотрел на вывеску. Буквы были ровные, краска легла хорошо.

— Красиво, — сказал он.

— Да.

Помолчала.

— Ты не против? — спросила она тихо. — Что твое имя на моей вывеске?

Он повернулся к ней.

— Это не твоя вывеска. Она наша.

Она моргнула. Быстро. Отвела взгляд.

— Точно, — сказала она. — Наша.

---

После обеда пришел старый волшебник с бородой до пояса. Посмотрел на вывеску, присвистнул.

— Ого. Два имени. Вы что, женитесь?

Ханна засмеялась.

— Нет. Просто… партнеры.

— Партнеры?

— По делу. Он выращивает травы, я их подаю.

— Ага, — сказал волшебник и подмигнул.

Ханна закатила глаза. Но улыбнулась.

Потом пришла ведьма с малышом на руках. Прочитала вывеску, сказала:

— Ой, как мило. Пара.

Ханна открыла рот, закрыла. Посмотрела на Невилла.

Невилл сказал:

— Мы не пара.

Ведьма посмотрела на него. Потом на Ханну. Потом на вывеску.

— Ага, — сказала она и ушла.

Ханна фыркнула.

— Она тебе не поверила.

— Знаю.

— Я тоже не верю.

Она замерла. Покраснела. Отвернулась.

— Я имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду, — сказал он тихо.

Она посмотрела на него. Он — на нее.

Потом кто-то крикнул из зала: «Эбботт, еще эля!»

И она пошла.

---

Вечером, в десять, последний гость вышел. Ханна закрыла дверь. Перевернула табличку на «Закрыто».

Они стояли в пустом зале. Плечом к плечу. Смотрели на вывеску.

Свечи горели ровно. Дуб блестел.

— Хороший день, — сказала она.

— Хороший.

— Завтра снова.

— Я приду.

Она помолчала. Потом прислонилась головой к его плечу. На секунду.

Он не шевельнулся. Просто стоял.

Потом она шагнула вперед. Задула свечи.

— Спокойной ночи, Невилл.

— Спокойной ночи, Ханна.

Он вышел. Вывеска качнулась на ветру.

На ней было два имени. И никто из них не помнил, кто это предложил.

Но это было правдой.