Дорога на север

Дождь в Филадельфии был серым, мокрым и упрямым — как всё, что Джаспер Уитлок успел узнать об этом городе за те три часа, что стоял на платформе вокзала. Поезд ушёл на север без него.

Он вышел под воду, потому что оставаться в зале ожидания было хуже. Там пахло людьми. Горячими, живыми, с их мыслями, бьющимися под черепом, как птицы о стекло. Он мог читать их. Не слова — кожей, движением крови под кожей. Это был навык, который он ненавидел и не мог отключить.

В кармане его плаща лежали три смятые купюры. Он не помнил, откуда они взялись. Может, снял с кого-то ночью, пока тот спал. Джаспер старался не воровать у живых — но стараться и делать — разные вещи, когда тебе нечего есть уже четвёртый день.

Он толкнул дверь закусочной.

Зазвенел колокольчик. Джаспер вошёл, и свет ударил ему в лицо — неоновый, белый, с красным отливом от вывески «EAT». Пахло жареным луком, дешёвым кофе и мокрой шерстью. И людьми. Теплом.

За стойкой сидели трое. Двое мужчин — дальнобойщик в кепке и парень в армейском, не старше двадцати. И девушка.

Джаспер замер у двери, и это было ошибкой. Он стоял слишком прямо, слишком неподвижно для человека, который просто ищет место. Дальнобойщик поднял голову, посмотрел на него и отвернулся — не почуял, просто увидел высокого бледного парня в мокром плаще. Ничего интересного.

Армейский не обернулся.

А девушка смотрела на него в упор.

У неё были огромные глаза. Тёмные, как оникс, и такие же твёрдые. Она сидела за столиком у окна, перед ней стояла чашка с остывшим чаем — она даже не пригубила. Короткие чёрные волосы торчали в разные стороны, и на ней было зелёное платье с ярко-жёлтым поясом — будто она собиралась на свидание в другом времени года.

Она улыбнулась.

Джаспер почувствовал это как толчок — будто кто-то дёрнул нить у него в груди. Он не знал, что это. Не знал, что с ним происходит. Он умел читать эмоции других, но её — не мог. Они были… везде. Яркие, быстрые, сменяющие друг друга, как кадры киноплёнки. Радость. Облегчение. Нетерпение.

Она ждала его.

— Садись, — сказала она. Голос у неё был быстрый, звонкий, как колокольчик над дверью. — Не стой там, ты пропускаешь дождь внутрь.

Джаспер не сдвинулся.

— Я вас знаю?

— Пока нет. — Она пододвинула к нему стул носком туфли. — Но я знаю тебя. Джаспер Уитлок.

Он дёрнулся, как от удара. Сто лет никто не называл его по имени. Никто из них. Мария звала его «майор». Солдаты — «сеньор». Он сам забыл, как звучит его имя, когда его произносит не враг.

— Откуда ты…

— Садись, и я расскажу. — Она кивнула на стул. — Только не стой так. Ты пугаешь официантку.

Джаспер оглянулся. Девушка за стойкой смотрела на него с испугом — она чувствовала, что с ним что-то не так. Не могла объяснить, но чувствовала. Он сел.

— Кофе, — сказал он, не глядя на неё. — Чёрный.

— Ты не будешь его пить.

Он поднял голову. Она смотрела на него с любопытством — как на задачу, которую решала двадцать лет и наконец-то получила ответ.

— Ты не пьёшь кофе, Джаспер. Ты вообще ничего не пьёшь из того, что подают в таких местах.

У него пересохло во рту, хотя это не имело смысла — у вампиров не пересыхает во рту. Это был рефлекс. Страх.

— Кто ты?

— Меня зовут Элис. — Она наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. — И я ждала тебя двадцать лет.

Джаспер смотрел на неё и не понимал. Она не боялась. Он привык, что его боятся. Люди — за то, что он не человек. Вампиры — за то, что он сильнее и старше, чем выглядит. Даже Мария, которая его создала, держала его на привязи страха, потому что знала: если он сорвётся, она не справится.

А эта девушка смотрела на него так, будто он был подарком, который она разворачивала весь вечер.

— Я ничего не понимаю, — сказал он честно.

— Это нормально. — Она улыбнулась ещё шире. — Ты вообще не привык понимать. Ты привык подчиняться и выживать. Но это пройдёт.

Джаспер моргнул.

— Откуда ты знаешь Марию?

Улыбка на её лице стала чуть мягче, чуть грустнее.

— Я знаю, что ты от неё бежишь. Я знаю, что ты бежишь уже полгода, через всю страну, на север, потому что надеешься, что там будет по-другому. И я знаю, что она идёт за тобой.

Он встал так резко, что стул отлетел назад и ударился о стену. Официантка вскрикнула. Дальнобойщик обернулся.

— Сядь, — сказала Элис спокойно. — Она не здесь. Она будет через три дня, если ты не уедешь. А ты уедешь. Со мной.

Джаспер смотрел на неё сверху вниз. Она была маленькой. Смешной. Она не могла быть вампиром — он бы почуял. Но она знала слишком много. И она не боялась.

— Ты одна из них, — сказал он тихо.

— Да.

— Ты… вы пьёте человеческую кровь?

Элис покачала головой.

— Мы нашли другой путь. И я хочу показать его тебе.

Джаспер стоял неподвижно. В закусочной пахло людьми — горячими, живыми, с их глупыми мыслями и тёплой кровью. Он чувствовал жажду. Она была всегда, эта сухая, выжженная пустота внутри, которую он ненавидел.

— Я не заслуживаю другого пути, — сказал он.

Элис встала. Она была на голову ниже него, но когда она подняла на него глаза, Джаспер понял: она видит его насквозь. Не как врага. Не как угрозу. Как того, кто нуждается в том, чего сам не может себе позволить.

— Я видела нас, — сказала она тихо. — Я видела, что будет, если ты пойдёшь со мной. Это хорошее будущее, Джаспер. Лучшее, что было у меня за последние сто лет.

Она взяла его за руку. Её пальцы были холодными, как у него. Тёплыми — только от того, что она держала чашку. И она не отпускала.

— Я не знаю, кто ты, — сказал он. — Я не знаю, чему мне верить.

— Тогда не верь. Просто иди.

Она отпустила его руку, повернулась и направилась к двери. Колокольчик звякнул, когда она толкнула створку. Дождь хлестнул ей в лицо, но она даже не поморщилась.

Джаспер стоял посреди закусочной. Официантка смотрела на него с испугом. Дальнобойщик — с подозрением. Армейский так и не обернулся.

Он знал, что не должен идти.

Он знал, что каждое решение, которое он принимал за последние сто лет, было неправильным. Что он не заслуживает ничего, кроме дороги на север, где он сможет сгореть на солнце или умереть от голода, когда жажда станет слишком сильной.

Но она назвала его по имени.

Она не боялась.

Она ждала его двадцать лет.

Джаспер шагнул к двери. Потом ещё раз. И вышел в ночь, не зная, зачем он это делает — и боялся признаться себе, что, может быть, знает.

Первый месяц дороги съедал мили и оставлял после себя только пыль.

Джаспер перестал считать штаты, когда они пересекли границу Огайо. Они ехали на украденных машинах — брали на заправках, где ключи торчали в замке зажигания, бросали на обочинах, когда кончался бензин. Никто их не останавливал. Элис выбирала маршруты так, чтобы не попадаться патрулям, — она знала, где будут копы через час, где через день, и обходила эти места за милю.

Она говорила без умолку.

— В Орегоне есть лес. Ты не видел таких деревьев, Джаспер. Они выше, чем всё, что ты можешь себе представить. И там тихо. По-настоящему тихо, не как в пустыне, а как… ну, как будто мир затаил дыхание.

Он молча вёл машину. Грунтовка уходила под колёса, пыль оседала на ветровом стекле. Элис сидела рядом, поджав ноги на сиденье, и смотрела вперёд так, будто видела сквозь капот дорогу, которую никто другой не мог разглядеть.

— Ты когда-нибудь бывал в горах?

— Нет.

— Жалко. Тебе понравится.

Он не спрашивал, откуда она знает. Он вообще перестал задавать вопросы после первой недели, когда понял, что ответы ему не помогут.

Где-то позади, на юге, Мария собирала свою стаю. Джаспер чувствовал это спиной — каждый день, каждую ночь. Она не отставала. Она ждала, когда он сделает ошибку.

Он делал.

Городок назывался Спрингфилд. Или Мидвилль. Джаспер уже перестал запоминать названия.

Они остановились у придорожной закусочной, чтобы сменить машину. Элис вышла первой — лёгкая, быстрая, в своём дурацком зелёном платье, которое она носила уже месяц, но оно выглядело так, будто она только что купила его в магазине. Она направилась к стоянке, высматривая подходящий автомобиль.

Джаспер остался у края дороги.

Пахло вечером. Пылью, травой, разогретым асфальтом. И людьми.

Из закусочной доносился запах жареного мяса. Дешёвый жир, приправы, лук. Под ним — запах крови. Тёплой, живой, бегущей по сосудам.

Джаспер закрыл глаза.

Четыре недели он держался. Четыре недели он пил оленью кровь, которую Элис находила в лесу, и клял себя за то, что не может привыкнуть. Оленья кровь была жидкой и горькой. Она не утоляла жажду — только растягивала агонию.

Он открыл глаза.

Из закусочной вышел мужчина. Полный, в промасленной куртке, с красным лицом. Он нёс бумажный пакет с едой и насвистывал мелодию, которую Джаспер не узнал.

Он прошёл в двух шагах от него.

Джаспер услышал, как бьётся его сердце. Ритмично, сильно, глухо. Как барабан. Как отсчёт.

Он сжал кулаки так, что ногти прорвали кожу на ладонях — чёрную, твёрдую, вампирскую. Боль отрезвила на секунду, не больше.

— Джаспер.

Голос Элис был тихим. Она стояла у машины — старого «шевроле» с откидным верхом, который, наверное, видел лучшие дни. Она смотрела на него так, будто знала, что происходит.

— Садись в машину. Мы уедем.

Он кивнул. Сделал шаг. Потом остановился.

Мужчина с пакетом сворачивал за угол — к жилым домам, к тихой улице, где не было фонарей.

— Джаспер. — Голос Элис стал твёрже. — Не надо.

— Я сейчас.

— Ты не…

Он уже не слышал её. Он двигался за запахом, за звуком сердца, за тем, что обещало ему хотя бы на минуту забыть, кто он есть.

Мужчина обернулся на шаги. Увидел высокую фигуру в тени. Открыл рот, чтобы крикнуть.

Джаспер ударил первым.

Удар сломал ему челюсть. Звук был мокрым, хрустящим. Мужчина упал, пакет с едой рассыпался по асфальту. Картошка фри, бургер, кетчуп.

Кровь потекла из разбитой губы.

Джаспер наклонился. Он не контролировал себя — тело знало, что делать, лучше, чем разум. Руки нашли горло. Зубы нашли вену.

Тёплая, густая, солёная кровь ударила в рот, и мир схлопнулся до одного ощущения — насыщения. Он пил жадно, глубоко, разрывая кожу, пока тело под ним дёргалось и затихало.

Когда он поднял голову, мужчина был мёртв.

Джаспер стоял над ним на коленях, с кровью на лице, на руках, на рубашке. Жажда отступила. На её место пришла пустота. Та самая, которую он знал сто лет. Та, от которой он бежал на север.

Он убил человека.

Он снова убил человека.

— Вставай.

Элис стояла в двух шагах от него. Она смотрела на тело спокойно, без ужаса, без отвращения. Только быстрая морщина на лбу — и та исчезла.

— Вставай, Джаспер. Нам надо уходить.

Он не мог пошевелиться.

— Я…

— Потом. — Она подошла и взяла его за руку. Пальцы у неё были холодные, как у него. Она не отпускала. — Вставай.

Он поднялся. Она повела его прочь от тела, от запаха крови, от того, что он сделал. Он шёл как во сне — за ней, за её быстрыми шагами, за её твёрдой спиной в зелёном платье.

Она завела его в лес, за полмили от дороги, где никого не было. Остановилась у ручья.

— Раздевайся.

Он тупо посмотрел на неё.

— Рубашку снимай. Она вся в крови.

Он снял рубашку. Стоял перед ней полуголый, с кровью на груди, с шрамом на шее, с пустотой внутри. Она взяла рубашку, отжала её в ручье, повесила сушиться на ветку. Потом подошла к нему с мокрым платком.

— Не двигайся.

Она вытирала кровь с его лица. Медленно, аккуратно, как мать — ребёнка, который пришёл домой в грязи. Он смотрел на неё сверху вниз и не понимал.

— Почему ты не кричишь на меня?

— Это поможет?

— Нет.

— Тогда зачем?

Она закончила вытирать его лицо и посмотрела на него. В темноте леса её глаза казались чёрными, без зрачков, как у него.

— Ты не сделал это со зла. Ты сделал это, потому что не мог иначе. Я знаю разницу.

Она взяла его за руку и повела обратно к дороге. Машина стояла там же, где они её оставили. Элис села за руль — впервые за месяц.

— Мы поедем через леса. Это дольше, но там меньше людей.

Джаспер сел рядом. Он молчал. Смотрел, как дорога уходит под колёса, как фары вырезают из темноты стволы деревьев, как Элис ведёт машину уверенно, хотя видно, что она делает это впервые.

— Ты не скажешь, что я сделал?

— Ты сам знаешь, что ты сделал. Зачем тебе, чтобы я это повторила?

Он замолчал.

Они ехали час. Два. Лес становился гуще, дорога уже, темнота — плотнее. Элис не включала радио. Просто вела машину и смотрела вперёд.

Джаспер смотрел на свои руки. Чистые. Она вымыла их, пока он стоял у ручья. Вымыла каждый палец, каждую полоску грязи, каждую каплю крови.

Он не заслуживал этого.

Он не понимал, как она может быть рядом.

— Что ты видишь? — спросил он наконец. Голос сел, хрипел, как будто он не говорил сто лет.

Элис повернула голову к нему. В свете приборной панели её лицо казалось бледным, как у статуи.

— Лес, — сказала она. — Дом. Семью.

— И?

— И этого достаточно.

Он ждал. Она молчала.

— Ты не всё сказала.

— Нет.

Он смотрел на неё, на её профиль, на её руки, лежащие на руле. Она знала. Она знала всё, что будет, и всё равно вела его через лес.

— Почему ты не говоришь мне?

Она улыбнулась — той же улыбкой, что в закусочной в Филадельфии. Тёплой. Немного грустной. Немного насмешливой.

— Потому что ты ещё не готов услышать остальное.

Он смотрел на неё. И впервые за сто лет ему захотелось стать готовым.

— А если я никогда не буду готов?

— Тогда я подожду.

Она сказала это так просто, будто речь шла о погоде. И Джаспер понял: она правда будет ждать. Столько, сколько нужно.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Лес шумел за окном, машина катилась в темноту, а рядом сидела девушка, которая видела его будущее и не отворачивалась.

Он не знал, что будет завтра.

Но впервые за сто лет ему хотелось узнать.

Лес стал другим.

Джаспер чувствовал это за милю до того, как Элис сбросила скорость. Воздух перестал пахнуть свободой. В нём появилось что-то знакомое — старая, въевшаяся в кожу вонь войны.

Он сел прямо.

— Элис.

— Я знаю.

Она не смотрела на него. Руки на руле были спокойны, но Джаспер видел, как напряглись её плечи. Она вела машину дальше, в глубь леса, по дороге, которая скоро должна была кончиться.

Она кончилась через полмили.

Элис заглушила мотор. Тишина упала на них, как одеяло. Лес молчал — ни птиц, ни ветра. Только их собственное дыхание, которого не должно было быть.

— Он здесь, — сказал Джаспер.

— Я знаю.

Она вышла из машины первой. Джаспер — следом. Он встал рядом с ней, лицом к лесу, и ждал.

Тот, кто вышел из-за деревьев, был ему знаком.

Высокий, с длинными светлыми волосами, которые он когда-то стриг коротко. Одет в чёрное, как всегда. Глаза — красные, голодные, без намёка на человеческое.

Питер.

Джаспер знал его сто лет. Они вместе убивали. Вместе сжигали города. Вместе пили кровь из одних и тех же ран.

Питер остановился в двадцати шагах и улыбнулся.

— Майор.

Голос такой же — хриплый, с южным растягиванием слов. Джаспер не ответил.

— Мария скучает по тебе.

— Передай ей, что я занят.

Питер хмыкнул. Он перевёл взгляд на Элис — и улыбка сползла.

— А это кто? Новая игрушка?

Элис улыбнулась ему той же улыбкой, что в закусочной. Тёплой. Спокойной.

— Я Элис. А ты, наверное, тот, кто умрёт, если не уйдёшь.

Питер моргнул.

Джаспер шагнул вперёд, заслоняя её собой.

— Ты пришёл за мной. Я здесь.

— Мария хочет, чтобы ты вернулся.

— Я не вернусь.

Питер вздохнул. Вздох был человеческим — Джаспер помнил, как Питер учился этому вздоху, чтобы не пугать людей перед охотой.

— Жаль.

Он двинулся.

Джаспер встретил его в прыжке.

Удар пришёлся в грудь — Питер был старше, быстрее, но Джаспер был злее. Он врезал ему в челюсть с такой силой, что тот отлетел к дереву. Сосна треснула, и Питер рухнул на землю, но вскочил в ту же секунду.

— Хорошо, — сказал он, вытирая чёрную кровь с разбитой губы. — Хорошо работаешь.

Джаспер не ответил. Он бил снова.

Они крушили лес. Деревья ломались под их телами, земля взлетала фонтанами. Джаспер чувствовал каждое движение Питера за миг до того, как оно случалось, — старая привычка, от которой он не мог избавиться. Он уклонялся, бил, уклонялся снова.

Питер был сильнее. Но Джаспер был точнее.

Он поймал его руку в захват, рванул в сторону, и плечо Питера вылетело из сустава с мокрым хрустом. Тот зарычал — не от боли, от злости.

— Ты сломал мне руку.

— Я сломаю тебе шею, если ты не уйдёшь.

Питер посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Джаспер не видел раньше. Не злость. Не голод.

Страх.

— Ты изменился, майор.

— Я не майор.

Он отпустил его руку. Питер отступил на шаг, держась за вывихнутое плечо.

— Мария всё равно найдёт тебя.

— Пусть попробует.

Питер усмехнулся — криво, с кровью на зубах.

— Она не одна. Она собрала всех.

Джаспер кивнул. Он знал.

— Уходи.

Питер ушёл. Растворился в лесу, как тень, оставив после себя только запах крови и пустоту.

Джаспер стоял, тяжело дыша — хотя дышать ему было не нужно. Он просто не мог остановиться.

— Джаспер.

Элис подошла к нему. Она смотрела на лес, куда ушёл Питер, и молчала.

— Он вернётся, — сказал Джаспер. — Они все вернутся.

— Я знаю.

Он повернулся к ней. Впервые за долгое время он смотрел на неё не сверху вниз, а прямо — как на равную.

— Ты должна уйти.

Элис подняла бровь.

— Я серьёзно. — Голос у него был тихий, без эмоций. — Я уведу их за собой. На юг, обратно, куда угодно. А ты поедешь на север. Одна.

Она молчала. Смотрела на него.

— Ты видела это? — спросил он. — Ты видела, что я это предложу?

— Видела.

— И что ты видела дальше?

Элис улыбнулась. Не той улыбкой, которой она улыбалась Питеру. Другой. Тёплой. Уставшей.

— Я видела, что я скажу «нет».

Джаспер моргнул.

— Ты не понимаешь. Я опасен. Я только что убил человека. Я буду убивать снова. Я не…

— Ты не оружие, Джаспер.

Он замолчал.

Она шагнула к нему. Ближе. Так близко, что он чувствовал холод её кожи.

— Ты не оружие, — повторила она. — И не угроза. Ты — человек, который сделал плохую вещь. Но это не всё, что ты есть.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела твоё будущее. — Она положила руку ему на грудь — туда, где когда-то билось сердце. — Там есть семья. Дом. Покой. Ты не станешь этим, если я тебя брошу.

Он смотрел на неё. На её руку на своей груди. На её глаза, в которых не было страха.

— Я не заслуживаю этого.

— Это не тебе решать.

Она убрала руку и развернулась к машине.

— Мы едем в горы. Там нас не найдут.

— Элис…

— Я не бросаю своих.

Она сказала это так просто, будто речь шла о погоде. И Джаспер понял: она правда не бросит. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Он стоял в лесу, среди сломанных деревьев, с чёрной кровью на руках, и смотрел, как она садится в машину.

Он не знал, что будет дальше.

Но впервые за сто лет ему казалось, что это неважно.

Они поехали в горы. Дорога петляла, поднималась всё выше, лес редел, уступая место голым скалам. Воздух становился холоднее, чище.

Джаспер сидел на пассажирском сиденье и смотрел, как Элис ведёт машину.

Она не смотрела на него. Она смотрела вперёд, на дорогу, на повороты, на будущее, которое видела только она.

И Джаспер вдруг понял: ему не нужно знать, что там.

Достаточно того, что она знает.

Горы поднимались перед ними, тёмные, огромные, молчаливые. Они въезжали в них, как в новую жизнь.

Джаспер закрыл глаза.

Впервые за сто лет он позволил себе не следить за дорогой.

Хижина была старой. Джаспер понял это по запаху — дерево, пыль, мышиный помёт. И по тому, как скрипели половицы под его весом.

Элис вошла следом, стряхивая снег с плеч.

— Здесь тепло, — сказала она. — Ну, почти.

Он осмотрел комнату. Одна. Печка, стол, две койки у стен. Окно — одно, маленькое, уже наполовину заваленное снегом. Джаспер проверил засовы, подёргал раму. Держалась крепко.

— Мы здесь надолго, — сказала Элис. Она села на край койки и начала разуваться. — Снег идёт третий день. Дорогу замело.

Джаспер кивнул. Он вышел на крыльцо, постоял, вглядываясь в лес. Снег падал густо, крупными хлопьями, скрывая следы, деревья, горизонт. Никто не пройдёт. И никто не найдёт.

Он вернулся внутрь и закрыл дверь.

Первый день прошёл в молчании. Джаспер нашёл дрова под навесом, наколол, сложил у печки. Элис сидела на койке, поджав ноги, и смотрела в окно. Он не знал, что она видит — снег или будущее.

К вечеру он развёл огонь.

Пламя лизало чугун, тени прыгали по стенам. Джаспер сел на пол, спиной к стене, лицом к двери. Привычка. Элис смотрела на огонь.

— Ты не спишь, — сказала она.

— Я не сплю сто лет.

— Я знаю. — Она помолчала. — Но ты мог бы хотя бы закрыть глаза.

Он не ответил.

Вторая ночь была тихой. Снег перестал, но ветер поднялся, завывал в трубе, заметал хижину почти по самую крышу. Джаспер вышел проверить — снег стоял стеной. Они были заперты.

Вернувшись, он сел на свою койку. Элис сидела на своей, напротив. Между ними — шаг. Между ними — огонь.

— Расскажи мне, — сказала она.

— О чём?

— О чём хочешь.

Он молчал долго. Смотрел в огонь. Потом сказал:

— У меня была ферма.

Элис не шевельнулась.

— В Техасе. — Голос у него был тихий, ровный. — Мать умерла, когда мне было пятнадцать. Отец продал землю через год. Я пошёл в армию, потому что больше некуда было идти.

Она ждала.

— Я думал, война кончится быстро. — Он усмехнулся — сухо, без веселья. — Глупость.

— Ты был молод.

— Я был дурак.

Он помолчал.

— Я не помню её лица. Матери. Только руки. Она всё время что-то шила. Штопала рубашки, латала простыни. Я сидел на полу и смотрел, как игла ходит. — Он перевёл взгляд на свои руки. — Я не помню, как она выглядела. Помню только пальцы. И нитку.

Элис молчала.

— После войны я не вернулся домой, — сказал он. — Не потому, что не мог. Потому что дома не было.

Он замолчал надолго. Огонь трещал, ветер выл за стеной.

— А ты? — спросил он вдруг.

— Я?

— Ты говорила, что ждала меня двадцать лет. А до этого?

Элис посмотрела на огонь. Пламя отражалось в её глазах, делало их живыми.

— До этого я была одна.

— Сколько?

— Долго. — Она улыбнулась, но улыбка была другой — не той, которой она улыбалась в закусочной. Тише. — Я не помню, сколько именно. Я помню только, что видела людей, которых нет. Сначала я думала, что схожу с ума.

— А потом?

— Потом я поняла, что это не безумие. Это дар. Или проклятие — смотря как посмотреть.

Она перевела взгляд на него.

— Я видела тебя сорок лет, прежде чем встретила. Ты был картинкой в моей голове. Я разговаривала с тобой. Ты никогда не отвечал.

Джаспер смотрел на неё.

— Это было тяжело, — сказала она просто. — Ждать человека, который тебя ещё не знает. Видеть будущее, в котором ты есть, а в настоящем — пустота.

Он хотел сказать что-то. Не нашёл слов.

— Я привыкла, — сказала Элис. — К одиночеству. К тому, что вокруг только чужие люди, которые умрут, а ты останешься. К тому, что ты видишь хорошее, но не можешь его потрогать.

Она помолчала.

— Я привыкла ждать.

Джаспер смотрел на неё. На её руки, сложенные на коленях. На её лицо в свете огня.

— Я не знаю, что сказать, — сказал он.

— Ты уже сказал.

— Я сказал про ферму.

— Ты сказал про мать. Про то, что помнишь её руки. — Она встретила его взгляд. — Это больше, чем ты говорил кому-то за сто лет.

Он не ответил. Потому что она была права.

— Я не знаю, как это — быть семьёй, — сказал он тихо. — Я не знаю, как — быть частью чего-то. Я умею только убивать и убегать.

— Я знаю.

— Я не умею иначе.

— Я знаю, — повторила она. — Но ты научишься.

Он хотел возразить. Сказать, что она ошибается, что он сломает всё, к чему прикоснётся, что она зря тратит на него время.

Он посмотрел на неё — и не сказал ничего.

Потому что в её глазах не было сомнения.

— Ты правда видела это? — спросил он. — Семью. Дом.

— Да.

— И я там был.

— Ты там был.

Он закрыл глаза. Впервые за долгое время — не чтобы следить за темнотой, а чтобы просто быть в ней.

— Я не понимаю, — сказал он. — Почему ты выбрала меня.

— Я не выбирала. — Её голос был тихим. — Я просто увидела. И пошла.

Он открыл глаза.

Она сидела напротив, и огонь горел между ними, и снег завалил хижину так, что наружу не выбраться, и Джаспер вдруг понял: он не хочет выбираться.

Он хотел остаться здесь. С ней. В этой тишине.

— Элис.

— Мм?

— Я не знаю, что будет завтра.

— Я знаю.

— Скажешь?

Она улыбнулась. Той улыбкой — тёплой, уставшей, настоящей.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты должен дойти сам.

Он кивнул. Это был честный ответ.

Они сидели в тишине. Огонь догорал, угли светились красным, и Джаспер смотрел на них и думал о том, что сто лет назад он сидел в такой же хижине, в такой же зиме, и ждал приказа. Ждал, кого убить.

Теперь он ждал рассвета.

И это было другое.

— Джаспер.

— Да?

— Спасибо, что рассказал.

Он посмотрел на неё. Она сидела, обхватив колени руками, маленькая, хрупкая, и смотрела на него так, будто он был чем-то ценным.

— Я не заслуживаю твоей благодарности, — сказал он.

— Это не тебе решать.

Он усмехнулся.

— Ты уже это говорила.

— И скажу ещё раз. — Она зевнула — по-человечески, хотя ей не нужно было спать. — Привыкай.

Он смотрел, как она закрывает глаза, прислоняясь головой к стене. Не спит — отдыхает. Доверяет ему настолько, что позволяет себе не следить за темнотой.

Он не знал, что сделал, чтобы заслужить это доверие.

Но он знал, что сделает всё, чтобы его не потерять.

Рассвет пришёл тихо.

Сначала небо за окном посветлело — серое, зимнее, без солнца. Потом снег перестал. Ветер стих. Тишина стала другой — не тревожной, а спокойной.

Джаспер встал. Подошёл к окну. Снег лежал высоко, но свет пробивался сквозь него, и в хижине стало светлее.

— Джаспер.

Он обернулся.

Элис стояла у печки. Она смотрела на него — не на снег, не на дверь. На него.

— Пора, — сказала она.

Он кивнул.

Он открыл дверь. Снег посыпался внутрь, но проход был — узкий, но можно было протиснуться. Джаспер вышел первым, проваливаясь по колено. Воздух был холодный, чистый, горный.

Он обернулся.

Элис стояла на пороге. Смотрела на него.

— Ты идёшь? — спросил он.

— Я иду.

Она шагнула в снег. Поравнялась с ним. Встала рядом.

— Куда теперь? — спросил он.

— На запад.

— Далеко?

— Да.

Он посмотрел на неё. Она улыбнулась.

— Но мы не одни, — сказала она.

Он кивнул.

Они пошли.

Снег скрипел под ногами, лес стоял тихий, белый, и Джаспер шёл рядом с ней — не впереди, не сзади. Рядом.

Впервые за сто лет — рядом.

Дом стоял у калитки — дощатый забор, крашеный, ровный, без торчащих гвоздей. Дорожка посыпана гравием, чисто, ни соринки. Дом — двухэтажный, белый, с зелёными ставнями, с крыльцом, на котором стояла качалка, и с окнами, в которых горел тёплый жёлтый свет.

Джаспер остановился.

Он смотрел на этот свет, и внутри него не было ничего, кроме пустоты. Она не заполнялась. Он не знал, как её заполнить.

— Красиво, да? — сказала Элис. Она стояла рядом, чуть впереди, и смотрела на дом так, будто видела его в тысячный раз. — Я знала, что он будет именно таким. Белый, с зелёными ставнями.

— Ты видела это?

— Я видела это двадцать лет назад. — Она повернулась к нему. — И ещё я видела, как ты стоишь здесь и смотришь на него.

Джаспер сглотнул. В горле было сухо, хотя крови он не пил уже три дня. Элис сказала, что в доме будет еда. Не человеческая. Другая. Он не знал, что это значит.

— Элис.

— Мм?

— Я не могу.

Она не спросила «почему». Не сказала «сможешь». Просто смотрела на него.

— Я не знаю, кто они. Я не знаю, что они подумают, когда увидят меня. — Голос у него был тихий, хриплый. — Я пришёл с юга, Элис. Я принёс с собой всё, что там делал.

Она молчала.

— Я убивал. Я учил убивать. Я вёл солдат Марии в бой, и они убивали других, и я убивал их, когда они становились слабыми. — Он смотрел на свет в окнах. — Это не смывается. Это не уходит. Это на мне, и я принёс это сюда.

Элис подошла к калитке. Открыла её. Не вошла — стояла, держа руку на деревянной створке.

— Ты сказал мне в лесу, что не заслуживаешь моей благодарности, — сказала она. — Я ответила, что это не тебе решать.

Он кивнул.

— То же самое и здесь.

Она отпустила калитку. Калитка осталась открытой.

— Я не буду тебя уговаривать, — сказала она. — Я буду ждать здесь.

Она отошла в сторону, встала у забора, скрестив руки на груди, и посмотрела на дом. Будто ей было всё равно, сколько он будет стоять. Будто у неё было в запасе ещё двадцать лет.

Джаспер смотрел на неё. На её спокойное лицо. На то, как она ждала.

Он вспомнил дорогу.

Как они шли через снег, и она сказала «мы не одни». Как они ехали через штаты, и она сидела рядом, и её плечо касалось его плеча. Как она обтирала его лицо у ручья, не брезгуя. Как она сказала в закусочной: «Я ждала тебя двадцать лет».

Он вспомнил зиму в хижине. Её голос, рассказывающий о том, как она ждала человека, который ещё не знал её. Её руки, сложенные на коленях. Её доверие.

Он сделал шаг.

Гравий хрустнул под ногой. Второй шаг. Третий. Калитка была открыта, он прошёл в неё, и она не закрылась за ним.

Элис не пошла впереди. Она ждала, пока он поравняется с ней, и только тогда двинулась к крыльцу.

Он шёл рядом.

Ступени скрипнули. Дверь была тяжёлая, деревянная, с медной ручкой. Элис постучала — два коротких удара.

Дверь открылась.

На пороге стоял высокий мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами. Светлые волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, доброе. Он смотрел на Джаспера не с подозрением — с интересом.

— Карлайл, — сказала Элис. — Я привела его.

Карлайл кивнул. Улыбнулся — мягко, без напора.

— Заходи, Джаспер. У нас как раз ужин.

Джаспер переступил порог.

Дом пах деревом, книгами, чем-то сладким — не едой, а самим домом. В прихожей висело зеркало в резной раме, на вешалке — пальто и шляпы. Пол был деревянный, натёртый до блеска.

Из гостиной вышла женщина. Высокая, тёмные волосы убраны назад, платье простое, домашнее. Она остановилась, увидев его, и улыбнулась — той же улыбкой, что и Карлайл.

— Эсме, — представил Карлайл.

— Здравствуй, Джаспер, — сказала она. Голос мягкий, тёплый. — Мы тебя ждали.

Он стоял в прихожей, мокрый от снега, в старом пальто, со шрамом на шее, с сотней лет убийств за спиной, и смотрел на этих двоих.

Они не боялись его. Не презирали. Не смотрели, как на врага.

Они смотрели на него, как на своего.

— Я… — начал он. И не закончил.

Потому что не знал, что сказать.

— Ты разувайся, — сказала Эсме. — Проходи, садись к столу. Я суп разогрею.

Он посмотрел на Элис. Она стояла рядом, сняв пальто, и улыбалась ему — той улыбкой, которой улыбалась в закусочной. Светлой. Настоящей.

— Я же говорила, — сказала она тихо. — Дом.

Он медленно расстегнул пальто. Снял его. Повесил на крючок — осторожно, будто боялся сломать.

Развязал ботинки. Снял их. Поставил рядом с другими — аккуратно, ровно.

Потом выпрямился и шагнул в гостиную.

Стол был накрыт на четверых. Тарелки, стаканы, приборы. В центре — супница. Пар поднимался от супа.

Джаспер смотрел на это и не мог поверить.

— Садись, — сказал Карлайл. — Не стесняйся.

Он сел. На краешек стула, прямой, готовый вскочить в любую секунду.

Элис села рядом. Не напротив — рядом. Их плечи почти касались.

Эсме разлила суп по тарелкам. Поставила перед Джаспером. Он смотрел в тарелку — жёлтый бульон, морковь, лук, зелень.

— Это не кровь, — сказала Эсме мягко. — Но ты почувствуешь вкус. Попробуй.

Он взял ложку.

Зачерпнул. Поднёс ко рту. Глотнул.

И почувствовал.

Тёплый, солёный, травяной. Вкус. Настоящий вкус.

Он поднял глаза на Эсме. Она улыбнулась.

— Как? — спросила она.

— Странно, — сказал он честно. — Но приятно.

— Это пройдёт, — сказал Карлайл. — Через пару месяцев ты перестанешь удивляться.

— Я не останусь на пару месяцев.

Тишина.

Карлайл и Эсме переглянулись. Элис не смотрела на него — она смотрела в свою тарелку и улыбалась.

— Ты останешься, — сказала она тихо.

Он хотел возразить. Сказать, что она ошибается, что он не может, что он уйдёт на рассвете.

Он посмотрел на Элис. На её спокойное лицо. На то, как она сидела рядом с ним, будто это было самое естественное место на земле.

И он не сказал ничего.

Потому что, кажется, впервые за сто лет он не хотел уходить.

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь. На одну ночь.

Элис подняла глаза. Улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — На одну ночь.

И Джаспер понял, что она видела больше, чем говорила.

Но он был готов узнать.

Он взял ложку и снова зачерпнул суп.

Тёплый, солёный, травяной.

Как эта ночь.

Как этот дом.

Как она рядом.