Дождь в Форксе

Дождь барабанил по крыше «Чеви» так, будто хотел пробить её насквозь. Белла вела машину медленно, вглядываясь сквозь пелену воды в дорогу, и думала, что её новая жизнь начинается с воды. Со всех сторон вода. Она нажала на газ — грузовик чихнул, но послушался.

Чарли встретил её на крыльце. Молча взял чемодан, молча кивнул на дверь. Внутри дома было темно и пахло пылью и застарелым деревом. Он провёл её в комнату — маленькую, с окном, выходящим на заросший двор.

— Раньше тут жила твоя мать, — сказал он, стоя в дверях. — Я перестелил постель. Если что надо — скажи.

Она кивнула. Он постоял ещё секунду и ушёл. Через десять минут она спустилась на кухню — он сидел за столом, перед ним стояла кружка кофе и тарелка с сэндвичами, накрытыми салфеткой.

— Ешь, — сказал он, не поднимая головы.

Она села напротив. Взяла сэндвич. Хлеб был чёрствым, но она всё равно съела, потому что это был хлеб, который он для неё купил. Он смотрел в стену и молчал. Она молчала тоже. Потом он ушёл на ночное дежурство, а она осталась сидеть на кухне, слушать дождь и привыкать к мысли, что это теперь её дом.

Утром она нашла на столе ключи от грузовика и записку: «На работу. В школу к восьми. Чарли».

Грузовик был старый, красный, с ржавыми порогами и запахом бензина внутри. Она села за руль и улыбнулась — первый раз за два дня.

Школа оказалась такой, как она и ожидала: коридоры, полные людей, которые знали друг друга с детского сада. На неё смотрели — мельком, оценивающе, с любопытством. Она прятала руки в карманы куртки и шла за секретарём в кабинет директора, стараясь не споткнуться о рюкзак, который висел на одном плече.

Директор говорил что-то про расписание, про то, что она будет учиться по программе Феникса — так, наверное, называлась школа в Аризоне. Она кивала, смотрела в окно на мокрый асфальт и думала, что в этом городе, кажется, никогда не бывает солнца.

— Вопросы есть? — спросил он.

— Нет, — сказала она.

Он проводил её до класса биологии, открыл дверь, и весь класс уставился на неё. Учитель — молодой мужчина с залысинами — перестал писать на доске и обернулся.

— Мистер Молина, — сказал директор, — это Изабелла Свон, новая ученица.

— Белла, — поправила она тихо.

Мистер Молина оглядел класс в поисках свободного места. Белла тоже оглядела — и увидела его. Задняя парта у окна, одно место свободное, рядом сидит парень — медные волосы, идеальная осанка, смотрит прямо перед собой, на неё — ни разу.

— Свободное место только там, — сказал мистер Молина и кивнул на заднюю парту. — Иди садись, Каллен тебе покажет, что делать.

Она пошла. Рюкзак стучал по ноге, подошвы скрипели. Она села, положила рюкзак на пол, достала тетрадь. Он не обернулся. Сидел — прямая спина, руки сцеплены на парте — и смотрел в доску.

Она покосилась на него. Лицо красивое, но какое-то ненастоящее, будто его нарисовали. Слишком правильные черты. Слишком бледная кожа. И неподвижный — не ёрзает, не дышит почти.

— Я Белла, — сказала она шёпотом, когда учитель отвернулся. — Белла Свон.

Он не ответил. Даже не моргнул. Она подождала, чувствуя себя полной дурой. Потом отвернулась и уставилась в доску.

Весь урок он просидел молча. Когда прозвенел звонок, она сказала: «Увидимся». Он встал и вышел, не взглянув на неё.

В столовой она села за свободный столик и достала книгу. Есть не хотелось, но она жевала яблоко и смотрела в строчки, не читая. Мимо проходили, косились, шептались. Она не поднимала головы.

На биологии было то же самое. Он пришёл за минуту до звонка и сел, не глядя на неё. Она попробовала снова:

— Ты всегда такой разговорчивый? — спросила она, криво усмехнувшись.

Он повернул голову ровно настолько, чтобы она увидела его профиль.

— Не всегда.

И отвернулся.

Она сжала ручку в пальцах. Ладно. Двое могут играть в молчанку.

На третий день она решила, что хватит. Он сидит рядом и смотрит сквозь неё, будто её вообще не существует. Она не привыкла навязываться. Если человек не хочет разговаривать — его право. Она тоже может быть невидимкой.

На пятый день она перестала замечать его. Почти. Всё равно, когда он садился рядом, воздух холодел, и она невольно косилась на его руки — длинные пальцы, белая кожа, будто мраморная. Потом злилась на себя за это.

На седьмой день, в пятницу, она вышла из школы с твёрдым решением: больше никаких попыток. Она сделала всё, что могла. Он не хочет — и не надо.

Она села в грузовик, включила печку и долго сидела, глядя на капли, ползущие по стеклу. Потом завела мотор и поехала домой.

В понедельник она войдёт в класс и сядет рядом с ним — и ничего не скажет. Просто будет сидеть. Как он. Двое могут играть в молчанку. Она докажет, что может молчать громче.

Скрежет металла о металл — и Беллу бросает вперёд, ремень безопасности врезается в плечо, в грудь. Она ещё не поняла, что случилось, а уже хватается за руль, пальцы скользят по пластику. В ушах звон. Она моргает.

Перед ней — белая машина, вставшая поперёк парковочного ряда. Чья-то дверь открывается, оттуда вылезает девушка в розовом пуховике, лицо белое, рот открыт.

Белла смотрит на свои руки. Дрожат. Она сжимает их в кулаки.

— Вылезай, — говорит кто-то рядом.

Она поворачивает голову. За окном грузовика стоит Эдвард Каллен. Он дёргает ручку двери — дверь не открывается. Он дёргает сильнее, раз, другой, потом бьёт ладонью по стеклу.

— Заело, — говорит она. Свой голос слышит будто из другой комнаты.

Он не отвечает. Он обходит грузовик, дёргает заднюю дверь — та поддаётся. Он залезает внутрь, перегибается через сиденье, и его руки ложатся на ручку её двери. Он тянет — дверь скрипит, но не поддаётся. Он тянет сильнее — жилы на предплечьях вздуваются, он дышит часто, почти как она.

— Давай ещё раз, — говорит он. — Толкай плечом.

Она толкает. Он тянет. Дверь открывается с таким звуком, будто что-то ломается внутри.

— Выходи, — говорит он.

Она выходит. Ноги не держат, она хватается за его рукав, потом за его плечо. Он ведёт её прочь от машин, от запаха бензина и разбитого стекла. Она идёт, спотыкаясь, и только когда они оказываются на тротуаре, она отпускает его.

— Ты в порядке? — спрашивает он. В его голосе нет прежней отстранённости.

Она смотрит на него. Он стоит слишком прямо, руки опущены, лицо спокойное, но она видит, как бьётся жилка у него на виске.

— Кажется, да, — говорит она. И садится прямо на мокрый асфальт.

Он садится рядом на корточки — не касается её, но близко.

— Скорая уже едет, — говорит он. — Я позвонил.

Она кивает. Сжимает и разжимает пальцы. Смотрит на свои ладони — на них нет крови, только грязь и мелкие царапины от разбитого стекла. Она не помнит, как разбилось стекло.

— Ты ударилась головой? — спрашивает он.

— Не знаю, — честно отвечает она. — Я не помню.

Он смотрит на неё секунду, потом встаёт и уходит к дороге — встречать скорую. Она остаётся сидеть на тротуаре, под холодным дождём, и думает, что он всё-таки заговорил с ней. Не так она это представляла.

В скорой ей меряют давление, светят в глаза фонариком, задают вопросы, на которые она отвечает, потому что боится, что её увезут в больницу, а там Чарли. Чарли уже едет. Она знает, потому что один из санитаров сказал: «Ваш отец — шериф? Мы ему позвонили».

Эдвард сидит на скамейке напротив, сложив руки на коленях. Он смотрит на неё, но не пристально — так, будто проверяет, что она ещё здесь.

— Тебе не обязательно сидеть тут, — говорит она, когда санитар отходит.

— Я знаю, — отвечает он.

И остаётся.

В больнице светло и пахнет антисептиком. Ей зашивают порез на ладони — она порезалась, когда выбиралась из машины, и не заметила. Чарли стоит в коридоре, разговаривает с кем-то по рации, потом заходит в палату.

— Всё в порядке? — спрашивает он.

— Да, — говорит она. — Просто царапины.

Он смотрит на её руку, перевязанную бинтом, и кивает. Потом замечает Эдварда, который стоит у стены, сложив руки на груди.

— Каллен, — говорит Чарли. Голос у него не то чтобы злой, но настороженный.

— Мистер Свон, — отвечает Эдвард. Он не оправдывается, не объясняет. Просто стоит.

— Он вытащил меня из машины, — говорит Белла быстро. — Дверь заклинило.

Чарли смотрит на неё, потом на Эдварда, потом снова на неё.

— Ясно, — говорит он. — Спасибо.

— Не за что, — говорит Эдвард.

Потом приходит доктор Каллен. Он высокий, светловолосый, с такими же правильными чертами, как у Эдварда, только старше. Он улыбается — спокойно, профессионально — и протягивает руку Чарли.

— Шериф, — говорит он. — Рад познакомиться. Я Карлайл Каллен.

Чарли пожимает руку. Белла смотрит на них и думает, что они похожи — не лицами, а чем-то другим. Тем, как держатся. Как говорят. Как стоят — будто знают что-то, чего не знают другие.

— Я посмотрю твою руку, — говорит доктор Каллен ей. — Перевязку сделали правильно, но я хочу убедиться, что нет осколков.

Он берёт её за руку — пальцы у него прохладные, но не холодные — и смотрит на порез. Потом осторожно промывает, накладывает новую повязку.

— Всё чисто, — говорит он. — Заживёт за неделю.

— Спасибо, — говорит она.

Он улыбается и поворачивается к Эдварду.

— Эдвард, ты проводишь мисс Свон до приёмной? Я поговорю с шерифом.

Эдвард кивает. Он открывает перед ней дверь — старомодный жест, от которого она чувствует себя неловко. Они выходят в коридор, идут молча. В приёмной никого нет — только телевизор на стене, и на нём идёт какое-то ток-шоу без звука.

Она садится на пластиковый стул. Он садится рядом — через одно место, но не через два.

— Твой отец — доктор, — говорит она. Это не вопрос, но он отвечает.

— Приёмный отец, — поправляет он. — Да.

— Он хороший врач?

— Лучший в городе.

Она кивает. Смотрит на свою перевязанную руку. Потом поднимает глаза на него.

— Почему ты молчал? — спрашивает она. — Всю неделю. Сидел рядом и молчал. Я думала, я тебе не нравлюсь.

Он смотрит на неё. В желтоватом свете больничной лампы его лицо кажется ещё бледнее, чем обычно.

— Ты мне нравишься, — говорит он тихо. — Поэтому я молчал.

Она не понимает. Смотрит на него, ждёт объяснения. Он отводит взгляд.

— Это сложно, — говорит он. — Объяснить.

— Я никуда не тороплюсь, — говорит она.

Он молчит долго. Секунд десять, двадцать. Она считает про себя. Потом он поворачивается к ней — и в его глазах что-то есть. Что-то, чего она не может назвать.

— Ты веришь в то, что люди могут быть… не такими, как все? — спрашивает он.

Она смотрит на него. На его руки. На его лицо. На то, как он сидит — напряжённо, будто готов встать и уйти в любую секунду.

— Да, — говорит она. — Верю.

Он смотрит на неё. И молчит.

Она ждёт. Секунда, две, три. Он открывает рот — и в приёмную входит Чарли.

— Белла, поехали, — говорит он. — Я отвёз твой грузовик к Майку, он посмотрит.

Она встаёт. Смотрит на Эдварда. Он сидит, не поднимая головы.

— Увидимся в школе, — говорит она.

Он поднимает глаза. Смотрит на неё — и не отвечает.

— Он тебя спас, да?

Белла оборачивается. За спиной — Лорен, сложив руки на груди, с улыбкой, которая не касается глаз.

— Вытащил из машины, — поправляет Белла. — Да.

— Романтично, — тянет Лорен. — Прямо как в кино. Герой-спасатель.

— Не знаю, — говорит Белла. — Я не смотрела кино.

Лорен смеётся — коротко, будто каркнула.

— Ты смешная, — говорит она. — Но ты новенькая, так что я прощу тебе эту шутку.

Она уходит, оставляя за собой запах сладких духов. Белла смотрит ей вслед и чувствует, как внутри закипает злость. Не на Лорен. На себя — за то, что не нашлась с ответом.

— Не обращай внимания, — говорит Джессика, подходя к шкафчику. — Она со всеми такая.

— Я заметила, — говорит Белла.

Она достаёт учебник и закрывает шкафчик. В коридоре гулко, перемену съели на полторы минуты. Она идёт на биологию, и мысли всё ещё крутятся вокруг Лорен, вокруг её слов, вокруг того, как она смотрела — будто знала что-то, чего не знает Белла.

На биологии Эдвард уже сидит на своём месте. Он смотрит в окно, пальцы лежат на парте неподвижно. Она садится рядом — и он не отворачивается.

— Привет, — говорит она тихо, пока учительница пишет на доске.

— Привет, — отвечает он.

Она смотрит на него. Он смотрит на неё. Одно слово, а будто стена треснула.

— Как рука? — спрашивает он.

— Нормально, — говорит она. — Не болит.

— Это хорошо.

Она ждёт, что он ещё что-то скажет, но он отворачивается к доске. И она тоже поворачивается. Но чувствует — рядом. Не как раньше.

После урока он исчезает. Она выходит в коридор — его нет. Она идёт к шкафчику — и слышит голоса. Двое парней из футбольной команды стоят у окна.

— Калленов опять обсуждают, — говорит один. — Моя мать говорит, что это ненормально — брать детей из приютов одного за другим.

— Ага, — поддакивает другой. — И они все как один странные. Держатся так, будто у них секрет.

— Может, у них и есть секрет, — говорит первый. И смеётся.

Белла проходит мимо. Они замолкают. Она не смотрит на них.

На большой перемене она сидит в столовой с Джессикой и Майком. Майк рассказывает, что сделал с её грузовиком — поменял ремень, подтянул тормоза, — а она кивает и смотрит, как за соседним столиком сидят Каллены. Все пятеро. Они что-то обсуждают, Элис смеётся, Джаспер подливает ей чай. Выглядят обычно. Выглядят как семья.

— Почему их не любят? — спрашивает Белла вполголоса.

Джессика и Майк переглядываются.

— Ну, — тянет Джессика, — история с усыновлением — не единственная. Говорят, что до того, как Каллены переехали сюда, в их прошлом городе что-то случилось. Что-то с органами опеки. Скандал.

— Какой скандал? — уточняет Белла.

— Никто точно не знает, — отвечает Майк. — Но говорят, что доктора Каллена чуть не лишили лицензии. Что он брал детей, с которыми никто не хотел работать. Трудных. С проблемами.

— И это плохо? — спрашивает Белла.

Майк пожимает плечами.

— Люди не любят, когда кто-то делает то, что они не понимают.

Она смотрит на столик Калленов. Эдвард сидит спиной к ней, но она видит, как он поворачивает голову — будто знает, что она смотрит.

После школы она стоит на крыльце, глядя в серое небо. Дождь перестал, но воздух тяжёлый, влажный. Она думает о том, что сказали Майк и Джессика. Думает о том, что видела в больнице — как доктор Каллен говорил с Чарли, как Эдвард сидел рядом.

— Белла.

Она оборачивается. Элис Каллен стоит в двух шагах от неё, в лёгкой куртке, с рюкзаком на одном плече.

— Привет, — говорит Белла.

— Ты идёшь домой? — спрашивает Элис.

— Пешком, да.

— Эдвард сказал, что у тебя грузовик сломался. Мы можем тебя подвезти. Я, — поправляется она. — Я могу тебя подвезти.

Белла смотрит на неё. Элис улыбается — открыто, без той странной настороженности, с которой на Беллу смотрели другие Каллены.

— Хорошо, — говорит Белла.

Машина у Элис маленькая, красная, внутри — мягкие игрушки на заднем сиденье и пахнет ванилью. Белла садится на пассажирское место.

— Твой брат, — начинает Белла, — он всегда такой молчаливый?

Элис смеётся — легко, будто щебет.

— Всегда. Это у него с детства. Когда он злится или боится, он просто замолкает.

— Чего он боится?

Элис смотрит на неё. Взгляд становится серьёзным.

— Того, что люди узнают правду.

— Какую правду?

Элис молчит. Потом говорит:

— Ты знаешь про нас? Про то, что мы приёмные?

— Знаю, — говорит Белла. — И что?

— И то, — говорит Элис. — Люди в этом городе думают, что с нами что-то не так. Что наш отец — плохой человек. Что он брал нас из приютов, потому что больше никто не брал.

— Это не делает его плохим, — говорит Белла.

— Для них — делает, — отвечает Элис. — Они не хотят знать, что на самом деле произошло. Им удобнее верить сплетням.

Она ведёт машину медленно, аккуратно. Белла смотрит в окно. Деревья, дома, мокрый асфальт.

— А что на самом деле произошло? — спрашивает Белла.

Элис вздыхает.

— В прошлом городе была одна семья, которая взяла ребёнка из приюта, где работал наш отец. А потом выяснилось, что у того ребёнка были проблемы с психикой, и семья подала в суд на приют. На нашего отца. Сказали, что он скрыл диагноз.

— И он скрыл?

— Нет, — говорит Элис твёрдо. — Он не знал. Диагноз поставили уже после. Но суд был громкий. И сплетни пошли. Ему пришлось уволиться и переехать. Сюда.

— И здесь то же самое, — понимает Белла.

— Здесь то же самое, — подтверждает Элис. — Только сплетни другие.

Она паркуется у дома Беллы. Глушит мотор. Поворачивается к ней.

— Ты ему нравишься, — говорит она. — Эдварду. Я вижу.

Белла смотрит на неё.

— Я не знаю, что с этим делать, — честно признаётся она.

— Ничего не делай, — советует Элис. — Просто будь рядом. Он сам разберётся.

Она улыбается — и Белла выходит из машины.

Дома пахнет жареной рыбой. Чарли сидит за столом, перед ним тарелка с картошкой.

— Как грузовик? — спрашивает Белла, снимая куртку.

— Майк сказал, завтра будет готов, — отвечает Чарли. — Я заеду утром.

— Хорошо.

Она садится напротив. Берёт вилку. Смотрит на отца.

— Пап, а почему ты не любишь Калленов?

Чарли поднимает голову. Смотрит на неё.

— Я не сказал, что не люблю.

— Ты сказал, чтобы я держалась от них подальше.

— Потому что о них ходят слухи.

— Ты веришь слухам?

Чарли молчит. Потом говорит:

— Я знаю, что случилось в их прошлом городе. У меня есть связи. Я знаю, что доктора Каллена оправдали. Но это не значит, что люди забыли.

— Значит, он не сделал ничего плохого.

— Он сделал то, что люди не любят, — говорит Чарли. — Он отличался. И за это его наказали.

Белла смотрит на отца. Он не поднимает глаз.

— А ты? — спрашивает она. — Ты тоже его за это наказываешь?

Чарли молчит долго. Потом говорит:

— Я думал, что защищаю тебя.

— От чего?

— От того, что люди говорят. От того, что они могут сказать.

— Мне всё равно, что говорят люди, — говорит Белла.

Чарли смотрит на неё. Она видит, как он колеблется — между старым правилом и новым знанием.

— Ладно, — говорит он наконец. — Делай как знаешь.

Утром она приходит в школу — и видит Эдварда, стоящего у входа. Он ждёт её.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечает она.

— Я слышал, ты разговаривала с Элис.

— Да.

Он смотрит на неё. Она смотрит на него.

— Теперь ты знаешь, — говорит он. — Почему я молчал.

— Да.

— И что?

— Ничего, — говорит она. — Просто теперь я знаю.

Он смотрит на неё долго. Потом отворачивается — и идёт внутрь школы. Она идёт следом.

И ничего не говорит.

Потому что не нужно.

Потому что он знает.

И она знает.

И этого достаточно. На сегодня.

Но завтра — будет новый день.

И новый разговор.

И она готова ждать.

Дождь барабанит по крыше, когда она заходит в дом. Чарли сидит за кухонным столом, перед ним остывший кофе. Он не смотрит телевизор, не читает газету — просто сидит и смотрит в одну точку.

Белла замирает в прихожей. Куртка ещё мокрая, капли падают на пол.

— Пап?

— Садись, — говорит он.

Она снимает куртку, вешает на крючок. Проходит на кухню. Садится напротив. Он не поднимает на неё глаз.

— Мне позвонил Джонсон, — говорит он. — Сосед. Сказал, что видел, как тебя подвозила та девчонка Калленов.

Белла молчит.

— Я же просил тебя, — продолжает Чарли. — Держаться от них подальше.

— Ты просил, — отвечает она. — Но не объяснил почему.

— Я объяснил.

— Ты сказал про слухи.

— Этого достаточно.

— Нет, — говорит она. — Не достаточно.

Он поднимает голову. Смотрит на неё. Она видит, как он злится — но не только злится. Он боится. Это видно по тому, как он сжимает кружку, по тому, как дышит — тяжело, будто бежал.

— Ты не знаешь этих людей, — говорит он. — Ты здесь две недели.

— Я знаю их достаточно, чтобы понять, что они не сделали ничего плохого.

— Ты не знаешь, что было в их прошлом городе.

— Я знаю, — говорит она. — Элис рассказала.

Он замирает.

— Ты с ней разговаривала?

— Она подвезла меня домой. Мы говорили.

— И что она тебе сказала?

— Правду, — говорит Белла. — Про суд, про скандал. Про то, что доктора Каллена оправдали.

Чарли молчит. Смотрит в окно. Дождь стекает по стеклу.

— Ты сам это сказал, — напоминает она. — Что его оправдали.

— Это не отменяет того, что люди говорят.

— Мне всё равно, что говорят люди.

— А мне — нет, — говорит он. — Я твой отец. Я должен тебя защищать.

— От чего? От того, что кто-то скажет обо мне гадость? Я переживу.

— От того, что ты можешь пострадать, — говорит он. — Ты не знаешь, на что они способны.

— А ты знаешь?

Он молчит.

— Ты их не знаешь, — говорит она. — Ты знаешь только то, что о них говорят.

— Этого достаточно.

— Нет, — повторяет она. — Не достаточно.

Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит на дождь. Она сидит за столом, смотрит на его спину. Видит, как напряжены плечи, как он сжимает и разжимает кулаки.

— Я не разрешаю тебе туда ходить, — говорит он.

Она молчит.

— Ты слышишь меня?

— Слышу.

— И?

— И я тебя слышу, — говорит она.

Она встаёт. Проходит мимо него. Поднимается по лестнице. Не хлопает дверью — закрывает её тихо, аккуратно.

Это хуже, чем если бы хлопнула.

Две недели.

Завтрак — молча. Он ест быстро, смотрит в тарелку. Она пьёт чай, смотрит в окно. Дождь не прекращается.

— Как школа? — спрашивает он однажды утром.

— Нормально, — отвечает она.

И всё.

Она приходит домой — он уже ужинает. Она говорит — привет. Он мычит в ответ. Она ест, моет посуду, уходит к себе.

Вечером она слышит, как он ходит внизу. Включает телевизор. Выключает. Ходит снова.

Они оба не умеют мириться.

На четвёртый день она оставляет записку на холодильнике: «Ушла в школу, вернусь в пять». Он пишет внизу: «Хорошо».

На седьмой день она замечает, что он купил её любимый хлеб. Не говорит ни слова. Она тоже не говорит.

На десятый день он стучит в дверь её комнаты.

— Белла.

Она открывает. Он стоит в коридоре, в руках — пакет.

— Я купил тебе куртку, — говорит он. — Водонепроницаемую. Твоя старая промокает.

Она смотрит на пакет. Потом на него.

— Спасибо, — говорит она.

Он мнётся на пороге. Переминается с ноги на ногу.

— Я не хотел, чтобы мы ссорились, — говорит он.

— Я тоже, — отвечает она.

Он кивает. Смотрит в пол.

— Ужин на плите, — говорит он. — Рыба.

— Хорошо.

Он уходит.

Куртка висит на плечиках в шкафу. Она не носит её.

На тринадцатый день она сидит на скамейке за школой. Дождь перестал, но небо всё ещё серое, тяжёлое. Она смотрит на свои руки и не видит их.

Эдвард садится рядом.

— Ты какая-то не такая, — говорит он.

— Я поссорилась с отцом, — говорит она.

— Из-за меня?

— Из-за нас, — поправляет она. — Из-за того, что я общаюсь с тобой.

Он молчит. Смотрит вперёд, на мокрое поле.

— Он запретил мне приходить к вам, — продолжает она.

— И ты слушаешься?

— Нет, — говорит она. — Но это не значит, что мне всё равно.

Он поворачивается к ней. Смотрит внимательно, будто видит впервые.

— Ты боишься его потерять, — говорит он.

— Да, — говорит она. — Я никогда раньше не боялась. У меня не было ничего, что можно было бы потерять. А теперь есть.

Он не отводит взгляда. Она смотрит в ответ.

— Я понимаю, — говорит он.

И она знает — понимает.

— Я не хочу выбирать, — говорит она тихо.

— Тебе и не придётся, — отвечает он.

Она смотрит на него. Он смотрит на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — говорит он. — Но верю.

Дождь начинается снова. Капли падают на её лицо, на его рубашку. Она не отворачивается.

И он не отворачивается.

Музыка чужая. Кто-то из выпускников притащил колонку, и теперь из неё льётся попса, которую Белла слышала в магазине в Сиэтле, но не запомнила. Спортзал украшен лентами — синими и золотыми, цвета школы. На потолке шары. Под ними танцуют те, кто умеет, и топчутся те, кто нет.

Белла стоит у стены, рядом с выключенным вентилятором. Туфли жмут. Она купила их вчера в единственном обувном магазине Форкса, и теперь расплачивается за то, что согласилась прийти.

— Ты чего стоишь? — Джессика подплывает к ней, платье блестит. — Пошли танцевать.

— Я постою.

— Майк ищет тебя. Он хотел пригласить.

— Я не умею танцевать.

— Все так говорят, — Джессика закатывает глаза. — Иди. Это выпускной. Потом не будет.

Белла смотрит на неё. Джессика права — потом не будет. Через неделю они разъедутся. Джессика в Вашингтонский университет, Майк в какой-то колледж на востоке, Энджела в Орегон. А Белла — она ещё не решила.

— Я постою, — повторяет она.

Джессика пожимает плечами и уплывает обратно в толпу.

Белла смотрит в окно. Дождь. Он идёт весь день, мелкий, нудный, форксовский. Капли стекают по стеклу, размывают огни парковки. Там мокро и пусто. Все внутри.

— Ты прячешься?

Она оборачивается. Эдвард стоит в двух шагах. На нём пиджак, которого она раньше не видела, тёмно-серый. Рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Он выглядит почти обычным.

— Я не прячусь, — говорит она. — Я стою.

— У стены. У выключенного вентилятора. В углу. — Он перечисляет, и в голосе проскальзывает усмешка. — Это называется «прячусь».

Она смотрит на него. Он смотрит в ответ. С того раза на скамейке прошло три недели. Они виделись в школе, говорили на переменах, один раз он подвёз её домой — Чарли не было, и она попросила высадить её за квартал. Эдвард не спросил почему. Он просто кивнул.

— Ты тоже не танцуешь, — говорит она.

— Я ждал, когда ты перестанешь стоять у стены.

Она не знает, что на это ответить. Он делает шаг ближе.

— Пойдём на улицу, — говорит он. — Здесь душно.

— Там дождь.

— Я знаю.

Она смотрит на него. Он смотрит на неё. Потом отворачивается и идёт к боковому выходу. Она идёт за ним.

На улице мокро и темно. Фонарь у входа горит жёлтым, освещает лужи. Дождь мелкий, почти морось. Белла выходит под навес, но ветер задувает капли на лицо.

Эдвард останавливается в двух шагах от неё. Смотрит на мокрое поле, на тёмные деревья за ним.

— Я получил письмо, — говорит он.

Она ждёт.

— Из Нью-Йорка. Музыкальная школа. Они предлагают мне место.

Она молчит. Смотрит на его профиль. Он не поворачивается.

— Это хорошая школа, — продолжает он. — Одна из лучших.

— Ты поедешь?

— Не знаю.

Она смотрит на его руки. Длинные пальцы сжаты в кулаки.

— А ты? — спрашивает он. — Ты решила?

— Я подала документы в Джексонвилл, — говорит она. — Там университет. Недалеко от мамы.

Он кивает.

— Это хороший выбор.

— Я знаю.

Они молчат. Дождь шумит по крыше навеса, по листьям, по асфальту.

— У нас есть лето, — говорит она.

Он поворачивается к ней.

— Три месяца, — говорит он. — И потом?

— Потом — потом.

Он смотрит на неё долго. Потом говорит:

— Я не хочу давать обещания, которые не смогу сдержать.

— Я и не прошу.

— Я не знаю, что будет через год.

— Никто не знает.

Он молчит. Она видит, как он дышит — ровно, спокойно, будто считает про себя.

— Но эти три месяца, — говорит он. — Я хочу провести их с тобой.

Она смотрит на него. Дождь падает на её лицо, на плечи. Платье намокнет, но ей всё равно.

— Хорошо, — говорит она.

— Это не обещание.

— Я знаю.

— Это просто… я хочу быть рядом.

— Я тоже, — говорит она.

Он протягивает руку. Она берёт её. Пальцы у него холодные, но она уже привыкла.

— В субботу, — говорит он. — Я заберу тебя. Поедем в Порт-Анджелес.

— Зачем?

— Не знаю. Просто поедем.

Она смотрит на него. Он смотрит на неё. Потом отпускает её руку и улыбается — чуть, уголками губ.

— Иди внутрь, — говорит он. — Ты замёрзнешь.

— Ты тоже иди.

— Я постою.

Она кивает. Поворачивается и идёт обратно к двери. У порога оборачивается. Он стоит под навесом, смотрит ей вслед. Дождь стекает по его лицу, но он не вытирается.

Она заходит внутрь.

Музыка всё ещё чужая. Шары всё ещё висят. Джессика танцует с Майком. Энджела сидит на скамейке и разговаривает с Беном. Всё как было.

Но что-то изменилось.

Белла не знает, что будет через год. Не знает, уедет ли он, останется ли она. Не знает, позвонит ли он из Нью-Йорка, напишет ли она ему из Джексонвилла.

Но в субботу они поедут в Порт-Анджелес.

И это пока всё.

Она выходит из спортзала через главный вход. Дождь хлещет по лицу. Она ищет машину отца и находит — старый шерифский «чероки» стоит на стоянке, фары горят.

Чарли сидит внутри. Он заметил её. Не выходит. Просто ждёт.

Она открывает дверь, садится. В машине тепло, пахнет кофе и старой кожей.

— Ну как? — спрашивает он.

— Нормально, — говорит она.

Он смотрит на неё. Она мокрая, платье липнет к коже. Он ничего не говорит. Просто заводит мотор.

— Пристегнись, — говорит он.

Она пристёгивается.

Машина выезжает со стоянки. Дворники скребут по стеклу. За окном — дождь, фонари, тёмные деревья.

— В субботу, — говорит она. — Я поеду в Порт-Анджелес.

Он молчит. Смотрит на дорогу.

— С кем?

— С Эдвардом.

Он молчит долго. Потом говорит:

— Вернись к ужину.

— Вернусь.

Он кивает.

Они едут домой. Дождь не прекращается.