Дождь в Ла-Пуш

В Ла-Пуш зимой пахнет сыростью и сосновой смолой. В гараже Джейкоба — маслом, железом и ещё чем-то, что я не сразу опознаю. Потом понимаю: это просто холод, въевшийся в бетонный пол.

Я сижу на табуретке, которую он приволок откуда-то из дома. Вторую поставил напротив, для себя. Между ними — старый двигатель V8, который я нашла на разборке за полцены. Джейкоб сказал, что из него можно выжать ещё лет десять, если не дурить. Я решила попробовать.

— Держи ключ вот так, — он перехватывает мою руку, поправляет хват. Ладонь у него горячая, пальцы в машинном масле. — И не дёргай. Чувствуй, где зазор.

Я киваю. Он отпускает, и я лезу под капот.

Радио шипит на верстаке — старая станция из Порт-Анджелеса, музыку пробивают помехи. Джейкоб напевает в такт, когда не говорит. Мы не говорим о том, что было осенью. Не говорим о Калленах, о Форксе, о том, как я полгода просидела в пустом доме, глядя в стену. Он не спрашивает, я не рассказываю.

Мы просто работаем.

Он показывает — я делаю. Он говорит «нет, не так» — я переделываю. Где-то на третьем часу у меня начинает получаться: я чувствую, как садится прокладка, как входит болт, когда не спешишь. Джейкоб смотрит, молчит, и в его молчании нет осуждения.

— Ты быстро учишься, — говорит он наконец.

— У меня хороший учитель.

Он усмехается, отворачивается, и я вижу, как у него дёргивается уголок рта.

К вечеру холод пробирается под куртку. Я растираю ладони — они в ссадинах, под ногтями чёрное. Джейкоб замечает, ничего не говорит, просто протягивает мне свою фланелевую рубашку, сняв её прямо через голову. Под ней — тонкая майка, и я на секунду вижу шрам на плече, тот, что от Вольтури. Он ловит мой взгляд и отводит глаза.

— Надевай, — говорит коротко. — Заболеешь — мне же потом с тобой возиться.

Я надеваю. Рубашка пахнет им, деревом и дымом, и ещё чем-то тёплым.

— Давай, — он кивает на двигатель. — Сейчас попробуем завести.

Я знаю, что не заведётся. Мы не собрали половину, я перепутала проводку на стартере, и где-то внутри всё ещё не хватает прокладки. Но я сажусь в кабину, вставляю ключ и поворачиваю.

Двигатель кашляет. Чихает. И — заводится.

Звук заполняет гараж, низкий, вибрирующий, он бьёт в грудь, отдаётся в зубах. Я жму на газ, и мотор ревёт, глуша радио, глуша ветер за стенами, глуша всё, что было до этой секунды.

Я смеюсь.

Сначала не верю себе — это не мой смех, не тот, что я помню. Он хриплый, сорванный, как будто я отвыкла. Но я смеюсь, и не могу остановиться, и Джейкоб смотрит на меня так, будто я выиграла гонку.

Он не смеётся. Он просто смотрит.

И в его глазах — что-то, от чего у меня обрывается дыхание. Не радость. Не гордость. Страх. Он смотрит на меня, и я вижу, как он пугается того, что видит.

— Что? — я сбрасываю газ, мотор переходит на ровный гул.

— Ничего, — он отворачивается слишком быстро. — Работает. Я же говорил.

Он врёт. Я знаю, что врёт, но не спрашиваю.

Мы глушим двигатель, и тишина в гараже кажется громче, чем рёв мотора. Я всё ещё в его рубашке, и он смотрит куда угодно, только не на меня.

— Останешься ужинать? — голос у него хриплый, будто он простудился. — Билли спрашивал.

Я хочу сказать нет. Хочу уйти в свою пустую комнату в доме Чарли, где пахнет пылью и никто не ждёт. Но я говорю:

— Ладно.

У Блэков пахнет едой. Суп, хлеб, что-то острое — Билли готовит сам, не доверяет полуфабрикатам. Джейкоб ставит передо мной тарелку, и я беру ложку, чувствуя, как пальцы ещё дрожат от холода и от того, что случилось в гараже.

Билли сидит напротив. Он почти не ест — просто смотрит. На меня. На Джейкоба. На то, как мы сидим за одним столом.

Он ничего не говорит. Но его молчание тяжелее любого вопроса.

— Как машина? — спрашивает он наконец.

— Завелась, — говорю я.

— Хорошо.

И снова тишина.

Я смотрю в тарелку и чувствую, как Джейкоб рядом замирает, будто ждёт, что я скажу что-то ещё. Но я молчу.

Билли переводит взгляд с меня на сына и обратно. В его глазах — усталость, осторожность и что-то, похожее на приговор, который он пока не вынес.

Я доедаю суп, и никто не говорит ни слова.

Когда я ухожу, Джейкоб провожает меня до крыльца. На улице темно, холодно, звёзд не видно за тучами.

— Завтра придёшь? — спрашивает он.

Я смотрю на него. В темноте его лицо кажется старше, чем есть.

— Приду.

Он кивает и не улыбается.

Я иду к машине, и за спиной слышу, как скрипит дверь. Билли зовёт его внутрь. Голос у старика низкий, спокойный — и я не слышу, что он говорит, но слышу, как Джейкоб отвечает.

Коротко. Резко. И дверь захлопывается.

Я сажусь в пикап и долго сижу, глядя в темноту. Мотор заводится с пол-оборота — спасибо новому аккумулятору. Я включаю фары и выезжаю на дорогу, и в зеркале заднего вида гаснет свет в окне Блэков.

Один за другим.

Кроме одного.

На следующий день Джейкоб не зовёт меня в гараж. Я приезжаю сама — и нахожу пустой двор, запертые ворота и записку на гвозде у калитки. «Вечером. В длинном доме. Жди дома, я заеду.»

Я жду до пяти, потом до шести. В семь сажусь в пикап и еду сама.

Дорога к длинному дому идёт через лес, мимо старого кладбища, где хоронят по обычаю — лицом на запад. Я помню, как Билли рассказывал: чтобы душа видела, куда уходит солнце. Я никогда не была там, где собирается совет. Даже когда мы с Джейкобом были ближе, чем сейчас, меня не звали. Теперь я еду туда без приглашения.

Длинный дом стоит на поляне, вросший в землю. Свет пробивается сквозь щели в стенах, и я слышу голоса раньше, чем глушу мотор. Много голосов. Мужских. Я выключаю фары и сижу в темноте, слушая, как ветер треплет брезент на крыше.

Я подхожу к двери и останавливаюсь.

Голос Билли — низкий, размеренный, тот, каким он говорит на советах.

— Она не может оставаться здесь. Ты знаешь закон.

— Закон сказан для тех, кто охотится с ними. Она не охотится. Она чинит моторы. — Джейкоб. Голос сбитый, злой.

— Она была с ними. Полгода. Носила их запах, их метку. Стая помнит. Земля помнит.

— Она ушла от них!

— И пришла к нам. А если она уйдёт от нас — к кому придёт?

Тишина. Я слышу, как трещит огонь в очаге.

— Она не уйдёт. — Джейкоб уже не кричит. Говорит тихо, и от этого тишина становится плотнее. — Я не отпущу.

Кто-то кашляет. Другой голос, незнакомый, старческий:

— Ты не решаешь, Блэк. Ты слишком близко. Мы видим.

— Что вы видите? — Джейкоб повышает голос. — Что я не дал ей замёрзнуть? Что она работает в моём гараже? Вы боитесь девчонки, которая умеет менять прокладки?

— Мы боимся не её. Мы боимся, что ты поставишь её выше стаи.

Я толкаю дверь.

Она тяжёлая, дубовая, с петлями, которые визжат на всю поляну. Все головы поворачиваются ко мне. Я вижу их — семеро мужчин, старейшины, сидят полукругом у огня. Билли — в центре, в коляске. Джейкоб — напротив них, стоит, сжав кулаки. Сзади, у стен, ещё несколько парней из стаи. Я узнаю Коллита, Лиса, ещё двоих, чьих имён не помню.

— Ты не должна здесь быть, — говорит Билли.

— Я знаю. — Я захлопываю дверь и остаюсь стоять у порога. — Но я устала, что меня обсуждают за спиной.

— Мы не обсуждаем. Мы решаем.

— Тогда решайте при мне.

Старейшины переглядываются. Один из них, седой, с глубокими морщинами, качает головой:

— Девушка, ты не понимаешь. Это дела стаи.

— Это моя жизнь. — Я смотрю на него в упор. — Я имею право знать, что вы решаете.

Джейкоб делает шаг ко мне, но я поднимаю руку. Он замирает.

— Ты скажешь мне? — спрашиваю я. — Или мне подслушивать под дверью?

Он молчит. Билли смотрит на меня, и в его глазах — усталость, которую я видела вчера за ужином.

— Садись, — говорит он наконец. — Если пришла — слушай.

Я сажусь на пол, у двери. Джейкоб стоит, не сводит с меня глаз.

— Мы говорили о том, — Билли делает паузу, — что твоё присутствие здесь может привлечь внимание. Не людей. Тех, кто ищет след.

— Вольтури? — спрашиваю я.

— И не только. Ты была мечена. Запах не выветривается за полгода.

— Я не вернусь к ним.

— Мы знаем. — Он смотрит на огонь. — Но стая не знает. Молодые помнят, как ты пахла, когда пришла. Они не доверяют.

— Я не прошу их доверия. Я прошу дать мне шанс.

— Шанс на что?

Я молчу. Джейкоб срывается с места, подходит к огню, поворачивается к старейшинам:

— Шанс остаться. Шанс не убегать снова. Вы видели, что с ней было, когда она сидела одна. Вы хотите, чтобы она уехала и сдохла где-нибудь в мотеле?

— Джейкоб! — Билли бьёт ладонью по подлокотнику.

— Нет, пусть слышат. — Он уже не смотрит на отца. — Она не просит крови. Не просит места в стае. Она просит не гнать её. А вы хотите решить за неё, как за собаку.

В длинном доме становится тихо. Слышно только, как шипит дождь на крыше.

Коллит — я вижу его у стены — переступает с ноги на ногу:

— Он прав.

Все оборачиваются к нему. Он молодой, чуть старше Джейкоба, с жёсткой линией челюсти.

— Она не сделала нам ничего плохого. — Он пожимает плечами. — Работает в гараже, не лезет в дела стаи. Если мы выгоним её — мы будем не лучше тех, кто её бросил.

— Ты забываешь закон, — говорит седой старейшина.

— Я помню закон. Но закон не говорит, что мы должны быть трусами.

Воздух становится плотным, как перед грозой. Я вижу, как двое парней у стены переглядываются, и один из них — Лис, кажется — кивает.

Джейкоб смотрит на меня. В его глазах — благодарность, злость, и что-то ещё, от чего у меня сжимается горло.

— Голосуем, — говорит Билли.

— Нет. — Я встаю. — Не надо голосовать из-за меня. Я уйду, если вы скажете. Но я хочу услышать это от вас, а не из-за двери.

Билли смотрит на меня долго. Потом переводит взгляд на сына.

— Ты говорил больше, чем позволено, — говорит он тихо. — И ты поставил её выше стаи. Это не проходит безнаказанно.

— Я знаю. — Джейкоб не отводит глаз. — Накажи меня. Но не её.

— Решение откладывается, — говорит Билли. — На неделю. За это время ты, — он смотрит на меня, — не появляешься на берегу. Ни в резервации, ни в гараже. Неделю. Потом решим.

Я хочу спорить. Хочу сказать, что это нечестно, что я не сделала ничего плохого. Но я смотрю на Джейкоба и вижу: он кивает.

— Хорошо, — говорю я.

Я разворачиваюсь и выхожу под дождь.

Он догоняет меня у машины. Берёт за локоть, разворачивает к себе. Под дождём его лицо блестит, волосы прилипли ко лбу.

— Прости, — говорит он. — Я не думал, что так выйдет.

— Ты знал, что меня позовут?

— Знал. И не позвал.

Я смотрю на него. Дождь стекает по лицу, по шее, под куртку.

— Ты боялся, что я не выдержу?

— Я боялся, что они решат быстрее, чем я успею тебя подготовить.

— Я не ребёнок, Джейкоб.

— Я знаю. — Он отпускает мой локоть, проводит рукой по лицу, стирая воду. — Знаю. Просто… я привык решать сам.

Я молчу. Сзади хлопает дверь длинного дома — кто-то выходит, но не подходит.

— Неделя, — говорю я. — Что мне делать неделю?

— Ждать. — Он смотрит на меня, и в его глазах — тот же страх, что вчера в гараже. — И не делать глупостей.

— Каких, например?

— Не лезть в драку. Не искать встречи с патрульными. Не пытаться доказать, что ты сильнее, чем есть.

Я усмехаюсь. Горько.

— Я не пытаюсь доказать. Я просто живу.

— Тогда живи. — Он делает шаг назад. — Неделю. А потом я приду за тобой.

Он разворачивается и уходит в длинный дом, не оглядываясь.

Я стою под дождём, глядя, как свет пробивается сквозь щели в стенах. Внутри снова говорят — тихо, но я слышу, как голоса набирают оборот.

Я сажусь в пикап и долго сижу, глядя на капли на стекле. Мотор заводится с пол-оборота. Я включаю фары и выезжаю на дорогу, и в зеркале заднего вида длинный дом исчезает в темноте.

Неделя.

Я не знаю, что будет через неделю. Но я знаю одно: я не уеду. Не снова.

Я включаю радио. Помехи, старая песня, голос ведущего, который говорит о дожде.

Я еду домой, и дождь всё идёт.

Дверь длинного дома была приоткрыта. Белла стояла на пороге, стряхивая дождь с куртки — старой, чужой, которую Джейкоб дал ей в первый день, и она так и не вернула. Внутри горел свет, слышались голоса. Она толкнула дверь и вошла, не постучав.

Разговор оборвался.

Совет сидел полукругом — шестеро старейшин, включая Билли, и с десяток молодых волков вдоль стен. Коллит стоял у окна, скрестив руки. Джейкоб — напротив двери, и когда он увидел её, лицо у него дёрнулось так, будто она пришла не на совет, а на его похороны.

— Ты не должна здесь быть, — сказал он. Быстро, жёстко. — Мы же говорили.

— Вы говорили. Я не соглашалась.

Белла шагнула в центр комнаты. Пол под ногами был холодный, деревянный, с щелями, в которых застревала грязь. Она чувствовала, как на неё смотрят — старейшины тяжело, молодые волки с любопытством, Джейкоб со страхом, который он пытался спрятать за злостью.

Билли подался вперёд в коляске. Его голос, когда он заговорил, был спокойным — слишком спокойным, как у человека, который уже всё решил и теперь просто объясняет.

— Белла, мы не хотим, чтобы ты пострадала. Твоё присутствие здесь — риск. Для тебя, для стаи, для всего, что мы строили. Мы нашли тебе место в Порт-Анджелесе, комнату, работу. Ты сможешь начать заново. Безопасно.

— Я не просила безопасности.

— Ты её заслуживаешь.

— Я заслуживаю права выбирать.

Она сказала это и увидела, как Джейкоб шагнул к ней, сжав кулаки. Его голос сорвался на полуслове:

— Белла, ты не понимаешь! Вольтури, другие кланы — если они узнают, что ты здесь, что ты носишь их запах, они придут. И не для разговора.

— Я знаю, что такое Вольтури.

— Тогда почему ты не уедешь?! — Он почти кричал. В комнате стало тихо, только дождь бил по крыше. — Я не вытащу тебя снова, слышишь? Я не смогу.

Она посмотрела на него — прямо, не отводя глаз. Впервые за долгое время она не искала в его лице поддержки или прощения. Она просто смотрела, как на равного.

— Я не прошу тебя меня вытаскивать, Джейк. Я прошу не заталкивать.

Он замер. Рот открыл, закрыл. В глазах мелькнуло что-то — не злость, не боль, а узнавание. Будто он только сейчас увидел, что она стоит не на коленях, а на ногах. Что она уже не та, кого он вытаскивал из темноты прошлой зимой.

Он отвёл взгляд первым.

Билли кашлянул. Его пальцы барабанили по подлокотнику коляски — редкий жест неуверенности.

— Ты предлагаешь условия, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Да.

— Какие?

Белла перевела дыхание. Она готовилась к этому всю дорогу от Форкса, пока дождь хлестал в лобовое стекло, а дворники не успевали счищать воду.

— Я остаюсь в Ла-Пуше. Не в гостях, не под вашей опекой. Я сниму дом — тот старый рыбацкий, у самой воды, который стоит пустой с прошлой осени. Буду платить аренду. Буду работать в гараже — не у Джейкоба, а сама на себя. Если стае понадобится помощь — я помогу. Но я не буду прятаться и не буду ждать, пока вы решите, что мне можно, а что нельзя.

— Это не сработает, — сказал один из старейшин, седой, с глубокими морщинами на лице. — Ты не знаешь наших законов.

— Я знаю достаточно. И я знаю, что вы боитесь не законов. Вы боитесь, что я приведу за собой прошлое.

Никто не ответил.

Джейкоб стоял у стены, опустив голову. Его плечи были напряжены, пальцы сжимали край стола, будто он удерживал себя от того, чтобы не вмешаться. Он хотел её защитить — она это знала. Но его защита пахла клеткой.

Билли долго молчал. Потом кивнул — медленно, будто принимая решение, которое ему не нравилось, но которое он не мог отменить.

— Рыбацкий дом. Аренда — сто долларов в месяц, платишь лично мне. Гараж — твой, но если возьмёшь заказ от кого-то из племени, половина идёт в общий котёл стаи. И ты не появляешься на берегу без сопровождения.

— Сопровождения?

— Кого-то из стаи. Для твоей же безопасности.

Она хотела возразить, но встретила взгляд Джейкоба — и остановилась. Он смотрел на неё так, будто это был его последний рубеж, последнее, что он мог для неё сделать.

— Хорошо, — сказала она. — Но я выбираю, кто меня сопровождает.

Билли хмыкнул. Впервые за весь вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Договорились.

Совет разошёлся быстро. Молодые волки выскальзывали в дождь, переглядываясь и перешёптываясь. Коллит на прощание кивнул ей — коротко, но без враждебности. Старейшины ушли последними, и Билли, выкатывая коляску к двери, остановился на пороге.

— Ты упрямая, Белла Свон, — сказал он, не оборачиваясь. — Это может тебя спасти. Или погубить.

— Я знаю.

Он уехал.

В комнате остались только она и Джейкоб. Дождь барабанил по крыше, где-то в углу тикали часы. Он стоял у стола, не поднимая головы, и молчал так долго, что она почти поверила — он ничего не скажет.

— Ты могла бы просто уехать, — наконец выдохнул он. Голос севший, хриплый. — Было бы проще.

— Я не ищу простого, Джейк.

Он поднял голову. В глазах — усталость, злость, и под ними — что-то тёплое, что он прятал за всем этим.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я уже понял.

Она вышла под дождь, и он не пошёл за ней.

У машины она остановилась. Ключи в руке, капли стекают по лицу, по шее, под воротник куртки. В окнах длинного дома горел свет — одна лампа в комнате совета. Джейкоб не вышел.

Белла села в машину, завела мотор, и звук двигателя — ровный, сытый, собранный её руками — наполнил салон теплом. Она поставила ладони на руль, посмотрела на тёмную полосу леса за дорогой.

Она осталась.

Теперь надо было доказать, что это был правильный выбор.

Коллит нашёл её на следующий день после совета.

Белла разбирала коробки в гараже — том самом, пустом, который она сняла за полцены у старого Улисса, потому что никто другой не хотел сдавать помещение «девчонке из Форкса». Она вытирала пыль с верстака, когда в проёме появилась тень.

— Эй, — сказал Коллит. — Сегодня костёр. Билли велел передать.

Она обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, руки в карманах куртки, и смотрел на неё без той настороженности, что была в длинном доме. Скорее с любопытством.

— Костёр? — переспросила она.

— Вечером. На берегу. Каждую неделю, когда дождь не льёт как из ведра. — Он кивнул на дверь. — Приходи. Будут легенды.

Она хотела спросить, кто ещё будет, но передумала.

— Ладно.

Коллит усмехнулся и исчез.

Вечер выдался сухим. Небо — серое, тяжёлое, но дождь задержался где-то над проливом. Белла дошла до берега пешком — машину оставила у дома Билли, чтобы не мозолить глаза тем, кто ещё не привык к её присутствию.

Костёр горел ярко. Плавник трещал, выбрасывая искры в темнеющее небо. Вокруг сидели — кто на брёвнах, кто на одеялах, кто прямо на песке. Человек пятнадцать, не меньше. Старики, женщины с детьми, молодые волки.

Джейкоб был с другой стороны огня.

Она заметила его сразу — высокого, в тёмной толстовке, он сидел на корточках и подбрасывал в огонь щепки. Рядом с ним — двое из стаи, которых она не знала по именам. Он поднял голову, когда она подошла, и на секунду их взгляды встретились. Он кивнул — коротко, без улыбки — и снова уставился в огонь.

Белла села не рядом с ним.

Она выбрала место между Коллитом и пожилой женщиной, которую видела пару раз в магазине. Та представилась Элизабет, подвинула ей край одеяла и сунула в руку кружку с чем-то горячим.

— Чай, — сказала она. — С шиповником. Пей, не отравишься.

Белла взяла кружку. Пальцы ощутили тепло, и она вдруг поняла, что замёрзла. Сильнее, чем думала.

Дети бегали вокруг костра, пока одна из женщин не цыкнула на них — присели, мол, не балуйтесь у огня. Они уселись кучей, сопя и переглядываясь. Один мальчик, лет семи, показал Белле язык. Она показала ему в ответ, и он засмеялся.

Билли подъехал к костру последним, когда уже стемнело. Кто-то помог ему спустить коляску с дороги на песок, кто-то подложил доску, чтобы колёса не увязли. Он уселся, кряхтя, и оглядел всех.

— Ну, — сказал он. — Кто хочет историю?

Дети загалдели наперебой. Билли поднял руку, и они затихли.

— Сегодня расскажу одну. Старую. Про то, как выбирать.

Он помолчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его тёмных глазах.

— Давно, когда наши предки только пришли на эту землю, жил человек. Охотник. Хороший охотник — лучший в племени. Он мог выследить зверя по следу, который никто не видел. Мог пройти по лесу так, что ветка не хрустнет. Его уважали. Его боялись. Но однажды он встретил не то, на что охотился.

Билли перевёл дыхание. Костёр стрельнул искрами.

— Он встретил духа. Не злого — просто другого. Дух сказал ему: «Ты можешь получить всё, что захочешь. Долгую жизнь. Силу. Знания. Но за это ты заплатишь тем, что никто из твоих не будет знать твоего имени после того, как ты уйдёшь. Ты будешь один в своей силе. Всегда».

Дети затихли. Даже те, кто минуту назад бегал, теперь сидели, раскрыв рты.

— Охотник подумал и сказал: «А есть другой выбор?» Дух ответил: «Можешь жить как все. Короткую жизнь, но со шрамами. Со следами битв, которые ты не забудешь. С людьми, которые будут помнить тебя, потому что ты будешь одним из них. Ты будешь не самым сильным, но самым живым».

Билли замолчал. Пламя лизало небо.

— И что он выбрал? — спросил кто-то из детей.

— А это каждый сам решает, — сказал Билли. — Когда приходит его время.

Тишина повисла над берегом. Слышно было, как вода набегает на гальку, как шипит сырое дерево в огне.

Белла смотрела на пламя. Краем глаза она видела Джейкоба — он сидел, опустив голову, и молчал. Она знала эту легенду. Знала, что охотник выбрал жизнь со шрамами. Знала, что его имя помнят до сих пор.

Она подняла кружку, сделала глоток. Чай остыл, но она всё равно пила — чтобы занять руки, чтобы не смотреть на Джейкоба, чтобы не думать о том, что Билли рассказывал именно ей.

Но она думала.

Думала о том, что выбрала бы год назад. И о том, что выбрала бы сейчас. И о том, что выбор — это не всегда одно решение. Иногда это каждый день.

Рядом Коллит протянул ей пакет с зефиром.

— Поджарь, — сказал он. — Это помогает.

Она взяла зефир, насадила на прутик и сунула в огонь. Сбоку кто-то засмеялся — она сожгла первый. Второй получился — золотистый, липкий. Она съела его, обожгла пальцы и не пожалела.

Дети снова бегали. Женщины переговаривались, старики кивали, слушая Билли, который рассказывал уже другую легенду — про то, как луна поссорилась с океаном. Молодые волки сидели отдельно, но не так, как в длинном доме. Здесь они были просто парнями, которые ели зефир и толкали друг друга локтями.

Белла смотрела на них и чувствовала, как что-то тёплое поднимается внутри — не от чая, не от огня. От того, что её не выгоняли. От того, что дети показывали ей язык, а старики кивали, проезжая мимо на пикапах. От того, что она сидела на песке резервации, которую ей запретили покидать, и чувствовала себя не чужой.

Она подняла глаза.

Джейкоб смотрел на неё через огонь. Пламя плясало между ними, бросало тени на его лицо, делало его старше, спокойнее. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел — так, будто проверял, настоящая ли она.

Она не отвела взгляд.

Он отвернулся первым — подбросил в костер ещё одну щепку и сказал что-то парню рядом. Тот засмеялся.

Белла допила чай. Посмотрела на море — тёмное, бесконечное, с белыми гребешками волн, которые набегали на берег и уходили обратно, в никуда. Она сидела на песке, среди людей, которые не были её семьёй, но не выгоняли её.

И никому не пришлось за это платить.

Коллит ткнул её локтем.

— Ещё зефир?

Она покачала головой.

— Я лучше послушаю.

Он усмехнулся и откинулся назад, опираясь на руки. Билли рассказывал уже третью историю — про женщину, которая вышла замуж за ветер. Дети слушали, затаив дыхание. Кто-то из молодых волков тихо переговаривался, но без злобы.

Белла сидела и слушала. Пальцы грели пустую кружку. Пахло дымом, морем, мокрым песком.

Она не искала взгляда Джейкоба. Но знала, что он там, за огнём, и что это нормально.

Пристань не была её домом. Но берег — становился.

Когда костёр догорел до углей, люди начали расходиться. Женщины подхватывали сонных детей. Старики опирались на палки и друг на друга. Молодые волки уходили группой, смеясь и пихаясь.

Белла поднялась, отряхнула джинсы от песка.

— Помочь донести? — спросила у Элизабет.

Та удивлённо подняла бровь, но кивнула:

— Корзину вон ту, с посудой. Если не тяжело.

Белла взяла корзину. Пошла следом за женщиной, не оглядываясь.

Она знала, что Джейкоб смотрит ей вслед. Чувствовала это кожей — как чувствуют взгляд, когда перестают бояться, что в нём осудят.

Она не обернулась.

Но улыбнулась в темноту.

Дома, в пустой комнате рыбацкого домика, который она снимала за смешные деньги, Белла села на кровать и достала из кармана куртки обгоревший прутик — тот самый, на котором жарила зефир. Покрутила в пальцах. Сунула обратно.

Завтра будет новый день. И новый выбор.

Она не знала, какой сделает. Но знала, что будет здесь, чтобы его сделать.