Двадцать лет обычной жизни

— Прошу прощения.

Гермиона переступила порог подземелья, и запах зелий — сушёная крапива, настойка полыни, что-то терпкое вроде корня валерианы — ударил в нос, привычный и чужой одновременно. Слизеринский класс зельеварения на седьмом курсе, первый урок сентября. Она знала этот запах так же хорошо, как запах библиотечной пыли в 1998 году.

Они сидели за вторым столом слева.

Джеймс Поттер что-то рассказывал, размахивая палочкой, и очки сползли ему на кончик носа — он поправил их привычным жестом, тем самым, который Гермиона видела на колдографиях в музее. Живой. Смеющийся. С кожей, покрытой лёгким загаром после лета.

Рядом с ним Сириус Блэк откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё с откровенным любопытством — тёмные волосы падали на глаза, серые, как ноябрьское небо, и такие же холодные. Он что-то шепнул Джеймсу, и тот обернулся.

Лили Эванс сидела напротив, перед ней лежал раскрытый учебник с аккуратными пометками. Она подняла голову и улыбнулась Гермионе — зелёные глаза, рыжие волосы, собранные в хвост, — и в этой улыбке не было ничего, кроме дружелюбия.

Ремус Люпин сидел с краю, ближе всех к двери, и читал книгу — старую, потрёпанную, с закладкой из газетной полоски. Он поднял взгляд на мгновение, и Гермиона увидела шрамы на его лице, ещё свежие, розоватые, и усталость в глазах, которую в 1977 году никто не мог объяснить.

Она застыла в дверях на секунду, не больше, но этой секунды хватило, чтобы Слизнорт обернулся от своего стола и улыбнулся ей.

— Мисс Хьюз! Проходите, присаживайтесь. У нас как раз освободилось место рядом с мистером Люпином.

Ремус подвинулся, освобождая стул, и Гермиона заставила себя шагнуть вперёд. Сумка на плече казалась тяжелее обычного. Она села, положила пергамент на стол, открыла учебник на нужной странице — странице, которую помнила наизусть, потому что в 1998 году этот же рецепт Оборотного зелья был в программе шестого курса, только с другими пропорциями.

— Привет, — тихо сказал Ремус. — Ты новенькая, да? Мейбелл, кажется?

— Да, — ответила она, и голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Мейбелл Хьюз.

— Ремус Люпин. — Он протянул руку, и она пожала её — ладонь тёплая, пальцы чуть дрожат. От оборотня её отделяли несколько дюймов воздуха, и она знала, что он боится, что она заметит шрамы, но не знает, что она заметила другое — то, как он смотрит на неё, будто видит что-то знакомое.

— Откуда ты? — спросил он, пока Слизнорт объяснял задание.

— Из-за границы, — сказала она. — Маленькая школа в Швейцарии.

— Давно в Хогвартсе?

— Первый день.

Он кивнул и больше не спрашивал, но Гермиона чувствовала его взгляд на себе весь урок — не тяжёлый, не навязчивый, а внимательный, будто он читал её, как ту книгу, что лежала на столе.

Она резала корни валерианы, стараясь не смотреть на Джеймса, который громко спорил с Сириусом о пропорциях, и на Лили, которая закатывала глаза, но улыбалась. Ей хотелось сказать им: «Я знаю, как вы умрёте. Я знаю, когда. Я знаю, кто вас предаст». Но вместо этого она нарезала корни мелкими кубиками, как учила Снейп в 1996 году, и молчала.

Когда урок закончился, она вышла в коридор первой, не дожидаясь никого, и остановилась у окна. За стеклом было серое сентябрьское небо, и дождь барабанил по камню. Она стояла и считала удары сердца, пока дыхание не выровнялось.

За спиной хлопнула дверь, и она услышала голос Лили:

— Мейбелл? Ты в порядке?

— Да, — сказала Гермиона, не оборачиваясь. — Просто привыкаю.

— Мы идём в Большой зал на обед. Хочешь с нами?

— Спасибо, я потом. Мне нужно… в библиотеку.

Лили помолчала, и Гермиона услышала, как она вздохнула.

— Хорошо. Если захочешь — мы всегда за третьим столом.

Шаги стихли, и Гермиона осталась одна.

Три дня она жила по одному и тому же маршруту: спальня — библиотека — Большой зал (быстро, в углу, пока никого) — библиотека — спальня. Она отказывалась от приглашений — Лили звала её за свой стол, Джеймс предлагал показать Хогвартс, даже Сириус бросил что-то вроде «Новенькая, ты всегда такая серьёзная?». Она отвечала улыбкой, вежливой и пустой, и уходила.

Ночью она сидела в библиотеке над учебниками седьмого курса, которые знала наизусть — «Продвинутое зельеварение», «Теория трансфигурации», «Защита от Тёмных искусств: уровень 7». Она читала параграфы, которые помнила ещё с пятого курса, и делала пометки, которые никому не были нужны. Мадам Пинс косилась на неё с подозрением, но не выгоняла — в конце концов, студентка не шумела и не портила книги.

На третий день, когда она сидела в библиотеке с чашством остывшего чая, в проёме появился Ремус Люпин.

Он не подошёл к ней. Он сел за соседний стол, раскрыл книгу и начал читать, но Гермиона чувствовала его взгляд — он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Она подняла голову и встретилась с ним глазами.

— Ты здесь каждый вечер, — тихо сказал он.

— Много работы, — ответила она.

— Ты смотришь на людей так, — сказал он, и голос его был мягким, почти шёпотом, — будто видишь их на фотографиях. На старых фотографиях.

Гермиона замерла. Сердце забилось где-то в горле.

— Не знаю, о чём ты.

— Знаешь, — сказал он, и в его глазах было что-то, от чего ей захотелось встать и уйти. — Я тоже так смотрю. Когда вижу кого-то, кого боюсь потерять.

Он закрыл книгу и вышел, не обернувшись.

На следующее утро она сидела в Большом зале, когда Лили подсела к ней с подносом.

— Привет, — сказала Лили, ставя чашку с чаем рядом с собой. — Ремус сказал, что ты выглядишь уставшей.

— Я в порядке, — сказала Гермиона.

— Он вообще редко о ком-то говорит, — продолжила Лили, помешивая чай. — Но о тебе сказал. Сказал, что ты похожа на человека, который слишком много знает.

Гермиона сжала вилку так, что побелели костяшки.

— Он ошибся.

— Может быть, — Лили пожала плечами. — Но он редко ошибается в людях.

Она ушла, оставив Гермиону с недоеденным тостом и чувством, что её раскусили.

Вечером того же дня Гермиона впервые за неделю поднялась в спальню до полуночи. Она сняла мантию, повесила на спинку стула, легла на кровать и уставилась в балдахин. За стеной кто-то смеялся — девочки с четвёртого курса обсуждали квиддич. За окном шумел дождь.

Она закрыла глаза.

Ремус Люпин смотрел на неё с фотографии, которую она носила в памяти — старой, выцветшей, с улыбкой, которой у него больше не было. Она знала, что он умрёт в мае 1998 года, в битве за Хогвартс, и что до этого он потеряет всех, кого любит.

Она открыла глаза и посмотрела в темноту.

— Я здесь, — прошептала она в пустоту. — Я здесь, и я ничего не могу изменить.

Но она всё равно заснула. Впервые за неделю — без книг, без чая, без мыслей о том, что будет завтра. Просто спала, как обычная студентка, у которой впереди целый год.

Октябрь в Хогвартсе пах мокрыми листьями и дымом из каминов. Гермиона шла по коридору третьего этажа, прижимая к груди стопку книг — «Теория защитных чар», «Границы магического поля», «История оборонительной магии». Она брала их все утром, листала, ставила обратно на полку и брала другие, просто чтобы занять руки.

Она не думала о Ремусе. Она думала о схеме.

Черновики лежали в кармане мантии — четыре листа, исписанных её почерком, который в 1977 году никто не должен был увидеть. Она выучила их наизусть и сожгла бы, если бы могла заставить себя разжать пальцы.

В библиотеке было тихо. Мадам Пинс дремала за столом, уронив подбородок на грудь. Гермиона прошла между стеллажами, поставила книги на место и вдруг замерла.

На столе у окна лежала раскрытая книга. Та самая, которую она сдала час назад — «Продвинутая теория чар», раздел о комплексных защитных сетях. Она помнила, как закрыла её, заложив страницу, которую изучала.

Книга была открыта на той же странице.

Гермиона подошла ближе и увидела его.

Ремус сидел за соседним столом, уткнувшись в свою книгу, но она знала — он ждёт. Он ждал её. Пальцы у него были сжаты на корешке, и он не читал, просто водил взглядом по строкам, не видя их.

Она села напротив него, не спрашивая разрешения.

— Ты сдал книгу, — сказала она тихо.

— Да.

— И нашёл листок.

Он поднял голову. В сером свете октября его глаза казались почти прозрачными — бледно-зелёные, с красными прожилками усталости. Шрамы на лице выделялись резче, чем в сентябре — полнолуние было три дня назад.

— Да, — сказал он. — Нашёл.

Он вытащил из книги листок — сложенный вчетверо, аккуратный, с её почерком. Развернул и положил на стол между ними.

— Откуда это?

Гермиона смотрела на схему. Она узнала её — сложная сеть из семи слоёв, с точками опоры на неодушевлённых предметах, с перекрёстными связями, которые она вывела сама в 1998 году, когда разрабатывала защиту для штаба Ордена. В учебниках такой не было. В 1977 году такой не могло быть.

— Теоретическое увлечение, — сказала она. Голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Вычитала в старом справочнике из Швейцарии. Там была похожая схема, я просто доработала.

— В каком справочнике?

— Не помню названия. Старая книга, без обложки.

Она ответила слишком быстро. Она знала это. И он знал.

Ремус смотрел на неё, не отводя взгляда. Потом перевёл глаза на схему и провёл пальцем по одной из линий — той, что соединяла точки опоры в кольцо.

— Это не из учебника, — сказал он. — Я читал всё, что есть в этой библиотеке по защитным чарам. Этого нет нигде.

— Значит, ты пропустил.

— Я не пропускаю.

Он сказал это без хвастовства — как факт. Гермиона знала, что это правда. Ремус Люпин читал всё, до чего мог дотянуться, потому что книги были единственным местом, где он не был монстром.

Она молчала. Он ждал.

Тишина длилась долго — так долго, что мадам Пинс всхрапнула во сне и проснулась, оглядела зал и снова закрыла глаза.

— Я не могу тебе объяснить, — наконец сказала Гермиона. — Просто не могу.

— Потому что не знаешь? — спросил он. — Или потому что не хочешь?

— Потому что если я объясню, ты не поверишь.

— Попробуй.

Она посмотрела на него — на его шрамы, на усталость, на книгу, которую он держал в руках, сжатую так, будто она могла защитить его от всего мира.

— Нет, — сказала она.

Ремус кивнул. Медленно сложил листок, протянул ей через стол. Она взяла, не глядя, сунула в карман.

— Я не пойду к преподавателям, — сказал он. — Если ты этого боишься.

— Я не боюсь.

— Боишься. — Он встал, закрыл свою книгу. — Ты всё время боишься. Я вижу.

Он обошёл стол и остановился рядом с ней — так близко, что она чувствовала запах старой бумаги и чего-то горького, вроде полыни.

— Я не буду спрашивать, — тихо сказал он. — Пока. Но ты знаешь, что это ненадолго.

Он вышел из библиотеки, не оглянувшись.

Гермиона сидела неподвижно, пока шаги не стихли в коридоре. Потом достала из кармана листок — схему, черновики, всё, что осталось от её работы, — и разорвала на мелкие кусочки.

Она не сожгла их — в библиотеке нельзя было колдовать. Она просто сидела и рвала бумагу, пока пальцы не заболели, а на столе не выросла кучка белых обрывков.

В спальне было темно. Девочки уже спали — кто-то тихо посапывал, кто-то ворочался во сне. Гермиона села на кровать, не зажигая света, и достала из тумбочки блокнот.

В нём были записи — даты, имена, события. Она вела их с первого дня, шифром, который сама придумала: числа, обозначавшие годы, буквы, обозначавшие людей. Никто не прочитал бы, если бы нашёл.

Но Ремус не нашёл бы. Он не искал. Он просто ждал.

Она открыла блокнот на чистой странице и написала одно слово: «Октябрь».

Потом закрыла, убрала в тумбочку и легла, глядя в потолок.

За стеной шумел ветер. Где-то в замке часы пробили полночь.

Она думала о том, как он смотрел на неё — без злости, без подозрения, с чем-то другим. С пониманием. С ожиданием.

Она думала о том, что он сказал: «Ты знаешь, что это ненадолго».

Она знала.

Но пока — пока он молчал, и она молчала, и между ними держался уговор, которого никто не произнёс вслух. Хрупкий, как первый лёд на Чёрном озере.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Ноябрь ворвался в Хогвартс ледяным ветром, который пробирал даже сквозь стены замка. Гермиона сидела в гостиной Гриффиндора, сжимая в руках кружку с чаем — остывшим, горьким, — и слушала.

За соседним столом Джеймс Поттер размахивал руками, расписывая субботнюю вылазку в Хогсмид. Сириус лениво возражал, Питер поддакивал, а Ремус сидел молча, листая книгу, но Гермиона видела — он слушал.

Она знала эту дату. Она была в её блокноте — число, месяц, место. Нападение. Трое пострадавших. Один — из Гриффиндора.

Она поставила кружку на стол, поднялась и вышла из гостиной, ни на кого не глядя. В коридоре было холодно. Она шла быстро, считая шаги, чтобы не думать.

В спальне было пусто. Девочки были внизу. Она села за стол, достала пергамент и перо. Руки дрожали.

Она написала первое: «Лили Эванс. В субботу в Хогсмиде будет опасно. Отмените поездку». Перечитала. Скомкала. Написала снова: «Отмените поездку. Пожалуйста. Друг».

Третья попытка: «Лили. В субботу в Хогсмиде нападение. Не ездите. Кто-то, кто знает».

Она сожгла и это.

Четвёртая: «Лили Эванс. В субботу в Хогсмиде будет опасно. Отмените поездку. Друг».

Коротко. Без объяснений. Без подписи.

Она сложила записку, запечатала простым заклинанием — без герба, без следов — и выскользнула в коридор.

Лили сидела в пустом классе трансфигурации, проверяя работы второкурсников. Гермиона положила записку на стопку пергаментов, постучала в дверь — один раз, резко — и ушла, не оглядываясь.

Ночь она почти не спала. Лежала с открытыми глазами, слушая дыхание девочек и ветер за окном.

Утром в пятницу в Большом зале было шумно. Лили стояла у стола старост, сжимая в руке записку, и говорила с Макгонагалл. Гермиона сидела за завтраком, не чувствуя вкуса еды. Она видела, как Макгонагалл нахмурилась, как Лили развернула записку, как они переглянулись.

Потом Макгонагалл поднялась, и голос её прозвучал на весь зал:

— Субботняя поездка в Хогсмид отменяется по соображениям безопасности.

Гостиная взорвалась. Джеймс вскочил, Сириус выругался сквозь зубы, кто-то застонал.

Гермиона опустила глаза в тарелку и позволила себе выдохнуть.

Она просидела за завтраком дольше обычного. Съела тост. Выпила сок. Пальцы перестали дрожать только к третьей чашке чая.

В субботу она проснулась с чувством лёгкости, которого не было месяцами. За окном моросил дождь. Замок был тихим — те, кто не уехал, разбрелись по башням и библиотекам. Она взяла книгу, села у камина в гостиной и впервые за долгое время читала, не думая о том, что будет завтра. Огонь трещал, страницы шуршали, и на несколько часов она почти забыла, кто она и откуда.

А в воскресенье утром она узнала.

За завтраком было тихо. Слизеринцы перешёптывались. Кто-то из Пуффендуя плакал. Гермиона взяла газету, которую кто-то оставил на столе. «Нападение на группу студентов в окрестностях Хогсмида. Пострадал ученик Пуффендуя, доставлен в больничное крыло. Нападение произошло в субботу ночью».

Она перечитала дважды. Потом отложила газету, встала и пошла.

Ноги принесли её в больничное крыло. Она стояла в дверях, не входя. За стеклом горел тусклый свет. Мадам Помфри склонилась над кроватью, заслоняя того, кто лежал там. Гермиона видела только край одеяла — жёлтое, пуффендуйское. И руку, бледную, перевязанную.

— Ты его не знаешь, — раздалось сзади.

Она обернулась. Ремус стоял в коридоре, прислонившись плечом к каменной стене. Заспанный, с тёмными кругами под глазами, в мантии, накинутой на пижаму. В руках он держал книгу — ту самую, которую читал в гостиной.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Ты смотришь так, будто ищешь знакомое лицо. Не находишь.

Она отвернулась к двери.

— Я просто проходила мимо.

— Ты белая, — сказал он. — Когда ты в последний раз ела?

— Не помню.

— Пойдём.

Она не двинулась с места. Он подошёл ближе — не вплотную, но так, чтобы видеть её лицо.

— Я не спрашиваю, — тихо сказал он. — Я не спрашиваю, откуда ты знала. Я не спрашиваю, что ты сделала. Но ты стоишь здесь и смотришь на чужого мальчика, которого не можешь спасти, и думаешь, что это ты виновата.

Она молчала.

— Ты не виновата, — сказал он. — Что бы ты ни сделала.

— Я не сделала ничего.

— Я знаю.

Он сказал это так, что она поняла: он знает не «ничего». Он знает, что она сделала. И не осуждает.

Она посмотрела на него — на его усталое лицо, на шрамы, на книгу, которую он держал в руках, даже не заметив, что взял её с собой.

— Я думала, — сказала она медленно, — что если изменить одно, то всё остальное останется как было. Что цена фиксирована.

— А теперь?

Она перевела взгляд на дверь больничного крыла.

— Теперь я знаю, что цена просто переезжает на другого человека.

Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, плечом к плечу, и смотрел туда же, куда она.

Дождь стучал в окно. В коридоре было холодно. Гермиона стояла и не входила. Потом развернулась и пошла прочь.

Ремус остался стоять у двери, глядя ей вслед.

Она шла по коридору, считая шаги. На десятом остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза.

Изменить малое нельзя. Цена просто переезжает.

Она открыла глаза, выпрямилась и пошла дальше.

Впереди был ноябрь. И декабрь. И всё, что она не могла изменить.

Декабрь выдул из Хогвартса почти всех. Коридоры гуляли эхом, лестницы скрипели под одной парой ног, и Большой зал за завтраком казался огромным — два десятка учеников за длинными столами, тишина, в которой слышно, как ветер бьётся в окна.

Гермиона считала дни.

Три ночи она лежала без сна, глядя в полог кровати, и прокручивала один и тот же разговор. Слова обкатывались, как камни, — гладкие, круглые, бесполезные. «Профессор Дамблдор. Меня зовут не Мейбелл Хьюз. Я из 1998 года. Я знаю, кто предаст Орден. Я знаю, когда умрёт Поттер. Я знаю всё».

На третью ночь она встала.

В спальне было пусто — соседки разъехались по семьям. Она накинула мантию поверх пижамы, сунула ноги в тапки и выскользнула в коридор.

Замок спал. Портреты сопели в рамах, факелы горели вполсилы. Она шла по памяти — мимо горгульи, мимо лестницы, мимо класса, где когда-то училась защите, и остановилась перед пустым кабинетом на четвёртом этаже.

Дверь поддалась с первого раза.

Внутри было холодно. Парты стояли ровными рядами, доска была чистой, на подоконнике лежал слой пыли. Она прошла к столу учителя, развернулась лицом к пустым скамьям и начала.

— Профессор Дамблдор, — сказала она. Голос прозвучал глухо, чужим. — Я знаю, что вы мне не поверите. Но я обязана попробовать.

Она сделала шаг в сторону, к окну.

— Я из будущего. Из 1998 года. Я сражалась в последней битве. Я видела, как пал Тёмный Лорд. И я видела, как пали те, кого вы любили.

Она сжала руки в кулаки.

— Питер Петтигрю — предатель. Не Сириус Блэк. Питер. Он передавал информацию Волдеморту с пятого курса. Он будет шпионить три года, а потом продаст Поттеров.

Слова падали в пустоту. Она слышала их, и они звучали как бред.

— Регулус Блэк умрёт, пытаясь уничтожить крестраж. Он украдёт медальон и заменит его подделкой. Его утащат инферналы. Никто не узнает.

Она перевела дыхание.

— Джеймс и Лили умрут тридцать первого октября 1981 года. В доме в Годриковой Впадине. Хагрид заберёт Гарри. Он вырастет у магглов. И через семнадцать лет он убьёт Волдеморта.

Она замолчала.

Тишина была абсолютной. Никто не ахнул, не вскочил, не сказал «вы сошли с ума».

Она смотрела на пустые парты и видела лица. Джеймс — смеющийся, живой. Лили — с младенцем на руках. Сириус — молодой, дерзкий. Ремус — с книгой, с усталыми глазами.

— И если я скажу вам это, — сказала она тихо, — вы поверите. Я знаю, что поверите. Вы слишком умны, чтобы не проверить. И вы всё измените. Вы спасёте их всех.

Она прислонилась к стене.

— Но я исчезну. Или мир исчезнет. Или ничего не изменится, а я просто отдам свою единственную правду за то, что не смогу проконтролировать. Я не знаю правил. Я не знаю, что будет, если я скажу.

Она закрыла глаза.

— А ещё я не знаю, смогу ли жить с тем, что не попробовала.

Она стояла так долго. Потом открыла глаза, посмотрела на пустые парты и сказала последнее:

— Я не пойду.

Слова прозвучали просто. Без надрыва. Как решение, которое уже принято.

Она вышла из класса, закрыла дверь и пошла не в спальню.

Она пошла в библиотеку.

Ремус сидел за своим столом. В декабрьском полупустом замке он был так же одинок, как она, — книга, свеча, остывший чай. Он поднял голову, когда она села напротив, и ничего не сказал.

Она смотрела на него. На шрамы. На светлые волосы, падающие на лоб. На руки, которые лежали на раскрытой странице, не шевелясь.

— Я не сумасшедшая, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он.

— Я знаю, чем всё кончится. Не со мной. С вами. Со всеми.

Он молчал.

— Я знаю, кто умрёт. Я знаю, кто предаст. Я знаю, кто выживет. И я не могу этого изменить. Я пробовала. Я изменила одно — и цена переехала на другого человека.

Она говорила быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга.

— Я не могу сказать Дамблдору. Если я скажу, я потеряю себя. Я перестану быть той, кем была. И я не знаю, спасёт ли это хоть кого-то. Может быть, я просто всё испорчу.

Она замолчала. Сердце колотилось где-то в горле.

Ремус смотрел на неё. Не отводил взгляд. Не говорил «всё будет хорошо».

— Что тебе нужно? — спросил он.

Вопрос был простой. Без давления. Без ожидания.

Она открыла рот. Закрыла.

— Чтобы кто-то знал, — сказала она наконец. — Что я не сумасшедшая. Что я не вру. Что я не шпионка. Что я просто… здесь.

Он кивнул.

— Я знаю, — сказал он.

И не спросил ничего больше.

Они сидели в библиотеке до утра. Он читал. Она смотрела в стену, потом на огонь, потом на свои руки. Он не задал ни одного вопроса.

Когда за окном посветлело, она подняла голову. Он всё ещё сидел напротив, книга была закрыта, и он смотрел на неё.

— Ты не ушёл, — сказала она.

— Я сказал, что не уйду.

Она хотела сказать что-то ещё. Спасибо. Прости. Я не заслуживаю.

Но она ничего не сказала.

Она просто сидела и смотрела, как декабрьский рассвет заливает библиотеку серым светом.

И впервые за долгое время ей не хотелось бежать.

Весна пришла в Хогвартс неожиданно — снег сошёл за три дня, и в коридорах запахло мокрой землёй. Гермиона поймала себя на том, что смотрит в окно и не считает дни.

Клуб по защите возник случайно. Она просто сказала Лили за завтраком, что могла бы показать несколько схем, если кому-то интересно. Лили подняла бровь, но кивнула.

— В четверг после ужина, — сказала Гермиона. — Пустая аудитория на третьем этаже.

Лили пришла первой. За ней — Джеймс, который услышал от Лили и решил, что это будет весело. Сириус — потому что Джеймс потащил. Питер — потому что остальные пошли.

Ремус пришёл последним. Села в углу, раскрыл книгу, но не читал — смотрел на неё.

Гермиона стояла у доски. Мела не было, она рисовала палочкой — линии светились в воздухе синим.

— Первое, — сказала она. — Распознавание ловушки до того, как вы в неё шагнули.

Сириус откинулся на стуле.

— И как это определить? По запаху?

— По структуре заклинания, — ответила она. — Большинство ловушек строятся на одном принципе — они ждут, пока цель окажется в центре. Значит, у них есть граница. Если ты видишь границу, ты можешь обойти.

Она нарисовала круг. Внутри — точки.

— Слабые места — здесь, здесь и здесь. Вход и выход энергии. Если ударить по ним, ловушка схлопнется до того, как сработает.

Джеймс подался вперёд.

— А если ловушка невидимая?

— Тогда ты ищешь искажение. Воздух, свет, звук. Ловушка меняет среду вокруг себя. Научись замечать, что не на месте.

Сириус фыркнул.

— Теория. А на практике?

— На практике ты уже мёртв, если не заметил, — сказала она ровно. — Или твой друг.

Повисла тишина. Джеймс перестал улыбаться.

Гермиона перевела дыхание.

— Давайте попробуем. Я ставлю простую ловушку. Вы её находите.

Она отвернулась к доске, и за спиной услышала, как Сириус шепнул Джеймсу: «Откуда она это знает?» Джеймс не ответил.

Ловушку нашёл Ремус. Он обошёл стол, остановился в трёх шагах от неё и сказал:

— Здесь. Воздух другой.

Гермиона кивнула.

— Как будешь снимать?

Он подумал. Потом поднял палочку и ударил по точке, которую она показала на доске. Ловушка осыпалась серебряными искрами.

— Хорошо, — сказала она.

Он не улыбнулся. Просто сел обратно.

Второе занятие было через две недели.

Гермиона выбрала окклюменцию. Она не называла это так — сказала «контроль сознания». Но Ремус понял. Она видела это по его лицу.

— Закройте глаза, — сказала она. — Представьте, что ваша голова — комната. Вы в ней один. Всё, что снаружи, — не ваше.

Лили нахмурилась.

— А если кто-то пытается прочитать мысли?

— Тогда ты выталкиваешь его. Не стеной — стену пробьют. Ты смещаешь фокус. Уводишь его на ложный след.

Сириус усмехнулся.

— Легилименцию не обмануть фокусом.

— Можно, если ты знаешь, что ищешь, — сказала она. — Если ты подготовил воспоминание-приманку. Пустое, скучное. Ты даёшь ему то, что он хочет, но не то, что ему нужно.

Она говорила спокойно, но Сириус смотрел на неё с подозрением.

— Ты пробовала?

— Да.

— И?

— И я здесь.

Он хотел сказать что-то ещё, но Джеймс перебил:

— Покажи.

Гермиона подошла к нему. Положила руку ему на плечо.

— Не сопротивляйся. Просто смотри.

Она вошла легко — Джеймс не ставил блоков. Она показала ему коридор, пустой, бесконечный. Ничего. Потом вышла.

— Видел?

— Коридор.

— Хорошо. Теперь представь, что ты прячешь за ним что-то важное. Я попробую найти.

Она вошла снова. Коридор был тот же, но она чувствовала — он тянет внимание влево. Она повернула. Стена. За стеной — дверь.

Она открыла глаза.

— Хорошая попытка. Но дверь видна.

Джеймс выдохнул.

— А как сделать, чтобы не было видно?

— Не прятать, — сказала она. — Растворить. Сделать так, чтобы важное было частью пустоты. Не отдельно. Вместе.

Лили подняла руку.

— А если у меня нет важных секретов?

Гермиона посмотрела на неё.

— У всех есть.

Лили отвела взгляд первой.

После занятия Ремус догнал её в коридоре.

— Мейбелл.

Она остановилась. Не обернулась.

— Я знаю, что ты делаешь, — сказал он тихо. — Ты учишь их не на этот год.

Она молчала.

— Ты учишь их на то время, когда нас не будет рядом. Когда они останутся одни. Когда война придёт к ним по-настоящему.

Он обошёл её, встал напротив.

— Ты учишь их выживать после.

Она подняла на него глаза. Он смотрел спокойно, без вопроса.

— Да, — сказала она.

Он кивнул.

— Я так и думал.

Он не спросил, откуда она знает, чему учить. Не спросил, почему именно это. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах было понимание, от которого у неё сжалось горло.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты здесь.

Она не нашла, что ответить.

Он улыбнулся уголком губ — впервые за долгое время — и ушёл.

Гермиона стояла в пустом коридоре. За окном темнело, и в хогвартских окнах зажигались огни.

Она вдруг поняла, что не думает о возвращении.

Она не думает о том, как попасть обратно в 1998 год. Не думает о том, что оставила там. Не думает о войне, которую уже проиграла, и о войне, которая ещё будет.

Она думает о завтра.

О том, что покажет им на следующем занятии. О том, как объяснить Питеру превращение, чтобы он запомнил. О том, что Ремусу нужна книга по окклюменции, которую она видела в запретной секции.

Она думает о завтрашнем дне.

И это — впервые за полгода — не пугает её.

Она пошла в библиотеку. Села за свой стол. Открыла книгу.

Впереди было двадцать лет.

И она знала, что делать завтра.