Две секунды молчания

Кухня пахла жареной курицей и корицей. Фред остановился на пороге, одной рукой опираясь на косяк, и на секунду ему показалось, что ничего не изменилось: тот же гул голосов, тот же крикливый ситец на стульях, та же зазубрина на третьей снизу ступеньке лестницы. Но потом он увидел, как взгляд матери скользнул по его лицу, задержался на шраме у виска и тут же рванул прочь, к горшку с картошкой. И в ушах, в этом проклятом, глухом ухе, зазвенела тишина, в которую не врывался ни смех Билли, ни позвякивание ножей.

— Ну, ты там планируешь простоять до Рождества? — крикнул Джордж со своего места. Он сидел, откинув стул на задние ножки, как всегда, и жестикулировал чем-то перед лицом Перси. Но голос его был громче обычного, нарочито-бодрым. — Ты в проёме двери, свет застишь.

Фред шагнул вперёд. Нога волоклась чуть заметно, но он научился это прятать — небольшой наклон корпуса, будто он просто устал. Он снял мантию, повесил на гвоздь у двери рядом с десятком других. Рыжие волосы, рыжие волосы везде. Он сел на своё обычное место, справа от отца. Стул скрипнул знакомым, утешительным скрипом.

— Как магазин? — спросила Джинни, передавая ему хлеб.

— Стоит, — сказал Джордж вместо него, ещё до того, как Фред успел открыть рот. — Пол в вестибюле подметаю. Пыль на полках — вон уже по локоть. Ждём-с, когда шеф на ноги встанет.

— Я встал, — тихо сказал Фред.

Джордж посмотрел на него через стол. Его лицо было напряжённой маской веселья.

— Встал, говоришь? А я думал, ты приполз. Тут на пороге такая знатная лужа слюней осталась...

Мать поставила перед Фредом тарелку, переполненную так, что горошек сыпался через край. Она коснулась его плеча — быстро, как будто обжигалась.

— Кушай, милый. Ты такой худой.

Он взял вилку. Рука не дрожала. Это было достижение.

Артур, отрезая себе кусок мяса, обвёл всех своим привычным, немного растерянным взглядом, ищущим мира. Он откашлялся.

— Так, значит, Фред. А ну-ка, расскажи, как ты умудрился подраться с Шредерами на прошлой неделе? Я слышал, они тебя из Луча Удара чуть не закидали огненными шарами!

Это была старая, семейная шутка. Выдуманная история о невероятных проделках, которая начиналась с абсолютно правдоподобного зачина. Фред когда-то начинал её сам, раз десять, и всегда — с разной концовкой. Все замерли в ожидании. Даже Перси перестал жевать.

Фред почувствовал, как все смотрят на него. Он открыл рот. Он знал, что должен сказать. Что-то вроде «А, это я им такой светящийся меч подсунул, они с перепугу во все стороны палить начали». Но слова не приходили. Они застряли где-то в груди, за пробкой из тишины. Он видел ожидание на лицах: у Джинни — готовую улыбку, у отца — ободряющий кивок. Он набрал воздуха, чтобы вытолкнуть хоть что-то.

И не смог.

Молчание повисло над столом. Сначала лёгкое, недоуменное. Потом — густое, тяжёлое. Секунда. Две. Пять. Вилка в его руке замерла над тарелкой. Он слышал, как скрипит нож Билли по фарфору. Слышал — одним ухом, другим — нет. И это безмолвие с одной стороны головы заполняло собой всё.

Артур неуклюже попытался спасти положение.

— Ну, то есть, я хотел сказать... может, не Шредеры, а эти... что у них на хвостах...

— Папа, — тихо сказала Джинни.

Но было поздно. Взгляд матери упал на Фреда с таким ужасом, с таким немым состраданием, что его стошнило бы, если бы желудок не был пуст. Джордж резко отодвинул стул. Ножки с оглушительным скрежетом проехали по полу.

— Ладно, сказки потом. Кто ещё картошки? — почти крикнул он, хватая блюдо. Его руки тряслись.

Перси заговорил что-то о новых правилах регистрации волшебных палочек, но голос его звучал плоским, безжизненным монологом. Разговор больше не восстановился. Он раскололся на куски: тихое бормотание, звон посуды, скрип стульев. Фред сидел и смотрел на свою тарелку. Жареная курица, картошка, горошек. Он поднял вилку, воткнул её в мясо, поднёс ко рту. Жевал. Глотал. Это была еда. Это не было вкусно. Это было действием, которое нужно было совершить.

Он чувствовал взгляды. Краем того уха, которое слышало. Они касались его и тут же отскакивали, будто он был чем-то острым, раскалённым. Он видел, как Джинни смотрит на его тарелку, а не на него. Видел, как отец сосредоточенно ковыряет ножом в зубах. Видел лицо матери — оно было похоже на маску из теста: гладкое, без морщин, но потрескавшееся изнутри.

Он был здесь. Он сидел на своём стуле. Его тело занимало место. От него шёл запах старой мантии, пота, дорожной пыли. Но разговор тек мимо, как вода мимо камня. Они говорили о погоде, о Билли, который пролил молоко, о письме от Кингсли. Никто не обращался к нему. Никто не ждал ответа. Он мог бы сейчас встать и выйти — и пауза бы длилась, может, секунду дольше, чем нужно, прежде чем Джордж снова начал бы говорить слишком громко.

Это было хуже, чем боль. Хуже, чем то, как он натыкался на мебель, потому что глухота смещала всё в пространстве. Здесь, за этим столом, он был призраком. Призраком с вилкой в руке и полной тарелкой.

Он отпил воды. Поставил стакан. Звук стекла по дереву был одиноким и громким.

Джордж вдруг швырнул салфетку на стол.

— Всё. Я наверх. Завтра рано вставать.

Он не посмотрел на Фреда. Он встал, и его стул, отъезжая, ударил Фреда по колену — несильно, тупым, безразличным ударом.

— Джордж, — позвала мать, но он уже шёл к лестнице, шаги быстрые, отрывистые.

Фред остался сидеть. Он доел всё, что было на тарелке. Каждый кусок. Потом встал, отнёс тарелку к раковине. Мать тут же засуетилась рядом.

— Оставь, я сама, дорогой. Иди отдохни.

— Я помою, — сказал он. Слова вышли глухо, но вышли.

— Не надо, я...

— Я помою, мама.

Он сказал это не громко, но она отступила, будто от толчка. Её глаза снова наполнились этим влажным ужасом. Он отвернулся, открыл кран. Вода ударила по железу, зашипела. Он взял тряпку, начал тереть тарелку. Пена была горячей и скользкой. Он тер, пока пальцы не сморщились. За спиной шуршали шаги — отец уводил мать в гостиную, что-то говоря ей тихим, убаюкивающим голосом.

Он стоял один у раковины, и вода текла, и весь дом вокруг него жил своей жизнью: скрип половиц наверху, где Джордж ходил по комнате, приглушённый голос отца из-за двери, гул ночи за окном. А он мыл посуду. Тарелку за тарелкой. Стакан за стаканом.

Вилка выскользнула из его пальцев и с грохотом упала на дно раковины. Он замер, слушая, как звук растекается по тишине и гаснет. Потом медленно наклонился, чтобы поднять её. Металл был холодным и мокрым.

Он посмотрел на вилку в своей руке, на её изогнутые зубцы. Потом поднял взгляд на тёмное окно, в котором отражалась только его собственная фигура — бледное пятно лица, тёмные провалы глаз.

Он выключил воду. Капало. Раз. Два. Три.

Наверху, в их с Джорджем комнате, громко хлопнула дверь.