Игры на грани

Семинар по послевоенному урегулированию — зачем я на него пришла?

Гермиона перелистнула страницу тетради, не записав ни слова.

Профессор Флитвик щебетал о международных магических соглашениях, и это было настолько же скучно, насколько полезно. Но я здесь не ради пользы.

Я здесь ради него.

Взгляд из дальнего угла — тяжёлый, как рука на плече. Я чувствую его даже не оборачиваясь. Драко Малфой сидит за последней партой, рядом с Блейзом, и смотрит на меня так, будто я — задача, которую он не может решить.

Мы не разговаривали с начала года. Перемирие, установленное войной: мы не кидаемся заклинаниями, но и не здороваемся. Он — бывший Пожиратель, я — гриффиндорская заучка. Ничего не изменилось, кроме того, что теперь я замечаю, как он смотрит.

А он замечает, как я поправляю юбку.

Это началось месяц назад. Я поймала его взгляд на своей ноге в Большом зале — и вместо того, чтобы одёрнуть юбку и покраснеть, я замерла. Позволила ему смотреть. И поняла: это работает. Его взгляд становится жёстче, когда я не прячусь.

С тех пор я играю.

Я не знаю, зачем. Может, от скуки. Может, от того, что после войны всё стало слишком правильным, слишком безопасным. Я скучаю по риску. По тому, как сердце колотится перед боем. А Малфой — это риск. Он смотрит на меня так, будто хочет разорвать. Или что-то другое.

Я не хочу думать, что.

Семинар заканчивается. Флитвик собирает пергаменты, студенты поднимаются с мест. Я медленно складываю тетрадь в сумку, чувствуя, как взгляд Малфоя ползёт по моей спине. Я знаю, что он смотрит на то, как двигаются мои лопатки под формой, как я наклоняюсь, доставая книгу.

— Грейнджер, ты идёшь? — Парвати уже у двери.

— Да, сейчас.

Я жду, пока класс наполовину опустеет. Блейз выходит, бросив на Драко короткий взгляд — предупреждающий? насмешливый? — и закрывает дверь.

Мы остаёмся вдвоём.

Я встаю, поправляя сумку на плече, и делаю шаг к выходу. Но на полпути останавливаюсь.

Он всё ещё сидит.

Собирает вещи с нарочитой медлительностью. Словно ждёт, когда я уйду. Или когда я сделаю то, что собираюсь.

Я поворачиваюсь к нему вполоборота. Он поднимает голову — серые глаза встречаются с моими. В классе тихо, только ветер шуршит пергаментом на столе Флитвика.

Я медленно опускаю руку на юбку.

Ткань задралась — я знаю. Я нарочно села так, чтобы она поднялась выше колена. Теперь провожу пальцами по краю, задерживаясь на секунду, и дёргаю вниз. Медленно. Так, чтобы он видел каждое движение.

Его взгляд — на моих пальцах. Потом на моём лице. Он смотрит так, будто я ударила его по лицу.

— Что-то не так, Малфой? — мой голос звучит ровно. Почти дружелюбно.

Он молчит. Его пальцы сжимают перо — я слышу треск. Перо ломается пополам, чернила капают на парту, растекаясь чёрной лужей.

Он не отводит взгляд.

— Ничего, Грейнджер. — Голос низкий, с хрипотцой. — Просто думал, что ты уже ушла.

— Я ухожу.

Я делаю шаг к двери, но на пороге оборачиваюсь. Он смотрит мне вслед. В его глазах — смесь злости и чего-то ещё, что я не хочу называть. Что-то тёмное, голодное, что заставляет мой желудок сжаться.

Я улыбаюсь — уголком губ.

— До встречи, Малфой.

И выхожу в коридор.

За дверью я останавливаюсь, прислоняясь спиной к стене. Пульс стучит в висках. Я провожу ладонью по лицу — пальцы дрожат.

Это игра. Я дразню его, потому что могу, потому что он заслужил, потому что это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой после всего. После войны. После того, как я видела смерть. После того, как я вернулась в эти стены и поняла, что прежняя жизнь больше не помещается.

Но когда я закрываю глаза, я вижу, как он смотрел на мои пальцы.

И как сломал перо.

— Грейнджер.

Я вздрагиваю. Он стоит в дверях класса, держа сломанное перо в руке. Смотрит на меня сверху вниз.

— Ты что-то уронила.

Он протягивает руку. На ладони — сломанное перо. И маленькая записка, сложенная вчетверо.

Я беру. Пальцы касаются его ладони — на секунду дольше, чем нужно.

Он не отдёргивает руку.

— До завтра, Грейнджер.

И уходит, не оборачиваясь.

Я разворачиваю записку. Одна строчка, его почерк — острый, наклонный:

«Ты играешь с огнём»

Я улыбаюсь.

Завтра будет интересно.

Библиотека к вечеру набита битком — за два дня до дедлайна по трансфигурации весь Хогвартс решает, что учиться надо именно сейчас. Я пробираюсь между столами с четырьмя книгами в руках, и каждая следующая тяжелее предыдущей.

Он сидит в самом конце, у окна. Стол завален пергаментами, но перо лежит нетронутым — он просто смотрит в книгу, не читая. Я знаю этот взгляд: когда Малфой делает вид, что занят, чтобы к нему не подходили.

Я могла бы сесть в другом конце. Выбрать свободный стол у выхода, где Парвати машет мне рукой.

Вместо этого я иду к его столу.

Книги скользят в руках — я чувствую, как верхняя съезжает, и ничего не делаю, чтобы её удержать. Она падает первой, за ней вторая, и я роняю остаток на пол с таким грохотом, что мадам Пинс поднимает голову от своего стола.

— Простите, — говорю я в воздух, ни к кому не обращаясь.

И наклоняюсь.

Малфой сидит справа. Я опускаюсь так близко, что моё плечо задевает его локоть. Он не двигается — только замирает, и я слышу, как изменилось его дыхание.

Книги разлетелись веером. Я собираю их медленно, нарочно медленно, проводя пальцами по корешкам, задерживаясь на каждой странице, будто проверяю, не порвалась ли.

Он молчит.

Я наклоняюсь ниже, почти касаясь губами его уха. От него пахнет деревом и чем-то горьким — старым пергаментом, табаком, осенью.

— Слышал, твоего отца выпустили под надзор, — шепчу я так тихо, что только он может услышать. — Надеюсь, он гордится тем, как ты проводишь вечера в библиотеке.

Его рука сжимает моё запястье раньше, чем я успеваю выпрямиться.

Пальцы впиваются в кожу — жёстко, до боли. Он дёргает меня вверх, заставляя поднять голову, и я вижу его лицо вблизи: побелевшие скулы, сжатые зубы, глаза — тёмные, без единого просвета.

— Ты переходишь границы, Грейнджер, — голос низкий, с хрипотцой, которую я не слышала раньше.

Я смотрю на его пальцы на моём запястье. Потом поднимаю глаза и улыбаюсь.

Не победно. Спокойно. Так, будто он сделал именно то, чего я ждала.

Он видит это.

Секунда — и он отпускает. Резко, будто обжёгся. Отворачивается к окну, и я вижу, как ходит его кадык.

— Подбери свои книги, — говорит он в стекло. — И проваливай.

Я опускаюсь на колени, не спеша. Собираю книги, одну за другой, чувствуя, как горит кожа там, где он сжимал. Когда я поднимаюсь, моё лицо вровень с его — он всё ещё смотрит в окно, но я вижу отражение: он следит за мной.

— До встречи, Малфой.

Он не отвечает.

Я иду к выходу, и вся библиотека смотрит на меня — я чувствую чужие взгляды на спине. Парвати провожает меня удивлённым взглядом, но я прохожу мимо, не останавливаясь.

В коридоре я прислоняюсь к стене и смотрю на запястье.

Красные следы от пальцев. Четыре отчётливых отметины.

Я провожу по ним пальцем — и улыбаюсь.

Он коснулся меня. Не пером, не взглядом — руками. Впервые за всё это время он не выдержал и тронул.

Игра перестала быть игрой.

Я иду в спальню, но мысли остаются там, в библиотеке, на его пальцах, на том, как он дёрнул меня вверх, как его дыхание сбилось, когда я приблизилась.

Он боится не меня.

Он боится того, что я в нём поджигаю.

Вечером, когда я сижу в гостиной Гриффиндора с учебником, в кармане мантии вибрирует записка. Я разворачиваю — знакомый почерк, острый, наклонный:

«Завтра. Выручай-комната. В полночь. Если не боишься.»

Я сжимаю бумагу в кулаке.

Я боюсь.

Но я приду.

В гостиной Слизерина пахнет праздником — сладким пуншем, воском свечей, духами. Кто-то наколдовал разноцветные огни, они плавают под потолком, вспыхивают и гаснут. Гремит музыка, но она здесь фон, а не событие.

Я стою у входа, чувствуя, как платье льнёт к ногам. Тонкое, летнее, цвета слоновой кости — я взяла его из дома без примерки, просто чтобы было. Теперь оно кажется слишком открытым: ключицы, плечи, линия спины до самой поясницы. Я поправляю подол — руки дрожат.

Он здесь. Я вижу его сразу, хотя пытаюсь делать вид, что нет. Он стоит у камина с бокалом тыквенного сока, который не пьёт, и смотрит в толпу. Блейз рядом, что-то говорит, но Малфой не слушает — я вижу по тому, как его взгляд скользит по лицам, ни на одном не задерживаясь.

Пока не находит моё.

Я не отвожу глаз.

Он медленно ставит бокал на каминную полку.

Музыка меняется — кто-то пускает пластинку винила, тягучий джаз. Пары стекаются в центр комнаты. Я делаю шаг вперёд, не глядя на них, — прямо в его поле зрения, туда, где свет падает на меня, и платье становится почти прозрачным.

Я начинаю танцевать одна.

Ритм медленный, тягучий. Я закрываю глаза на секунду — и открываю их уже на нём. Движения текут от бёдер, от плеч, от рук, которые я поднимаю к волосам, распуская их. Каштановая волна падает на плечи, и я чувствую, как взгляд Малфоя прожигает кожу.

Я танцую для него. Я знаю это. Он знает это. Вся комната, кажется, начинает догадываться.

Я приближаюсь, не останавливаясь. Между нами метр, полметра. Я кружусь так, что подол платья задевает его брюки. Останавливаюсь к нему спиной, чувствуя его дыхание на затылке.

Он не двигается.

Я поворачиваю голову через плечо и смотрю на него.

Его лицо — маска. Но не идеальная — в глазах что-то горит. То, что он не может спрятать.

Я улыбаюсь и делаю шаг назад, в толпу, исчезая среди танцующих.

Он идёт за мной. Я чувствую это затылком — его шаг, его близость. Я не оборачиваюсь, петляю между парами, но он не отстаёт.

Рука на моём локте — резкая, собственническая.

— Хватит, — его голос у самого уха.

Меня выдергивают из толпы, ведут через гостиную, мимо изумлённого Блейза, мимо столиков с закусками, в коридор. Я не сопротивляюсь — ноги сами переставляются, сердце колотится где-то в горле.

Он толкает дверь первой попавшейся ниши — пустой класс, тёмный, только лунный свет из окна.

Дверь захлопывается.

И я уже у стены.

Спина врезается в камень, холод прошивает тонкую ткань платья, и он — передо мной, вплотную. Его ладони по обе стороны от моей головы, он нависает, дышит тяжело, и в темноте я вижу только блеск его глаз.

— Ты играешь с огнём, Грейнджер.

Голос тихий. Не шипит — почти шепчет, и от этого хуже. Я слышу в нём то, что он пытается удержать.

Я смотрю на него снизу вверх. Чувствую его дыхание на своих губах. Чувствую, как платье натянулось на груди от того, как часто я дышу.

И прикусываю нижнюю губу.

Медленно. Так, чтобы он видел.

— А ты боишься обжечься?

Тишина. Такая густая, что слышно, как где-то вдалеке играет музыка, как за стеной смеются. Но здесь — только мы, только его дыхание, только моё сердце.

Он не отводит взгляд.

— Ты понятия не имеешь, чего я боюсь.

— Тогда покажи.

Я говорю это и сама не верю, что сказала. Но слово уже висит между нами, и я не забираю его.

Он смотрит на мой рот. Секунду. Две. Я вижу, как ходит его кадык.

Потом он усмехается — криво, горько, и отступает на полшага.

— Ты хочешь, чтобы я сорвался, — говорит он. — Чтобы я сделал то, о чём пожалею. Чтобы ты могла сказать себе: я выиграла, я сломала Малфоя.

— А если нет?

— Что — нет?

— Если я хочу не сломать.

Он замирает.

Смотрит на меня так, будто я сказала что-то на незнакомом языке.

Я делаю шаг вперёд — сама. Теперь между нами нет стены, только воздух, который стал слишком горячим.

— Что ты хочешь, Грейнджер?

Я молчу. Потому что не знаю честного ответа. Или знаю, но боюсь его больше, чем всей этой игры.

— Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что тебе всё равно.

Он смотрит на меня долго. Потом его рука поднимается — медленно, будто он даёт мне время отшатнуться — и касается моего лица.

Пальцы скользят по скуле, по линии челюсти, останавливаются на подбородке. Он приподнимает моё лицо, заставляя смотреть прямо в глаза.

— Тебе всё равно, — говорит он тихо. — Тебе не всё равно.

Я не отвожу взгляд.

— Я знаю.

Его большой палец проводит по моей нижней губе — той, которую я кусала. Останавливается.

— Тогда не играй. Действуй.

Я смотрю на него. На его рот в темноте. На то, как он ждёт — напряжённый, как струна.

Я поднимаюсь на цыпочки.

И целую его сама.

Губы сухие, жёсткие, он не отвечает секунду — и вдруг его руки смыкаются на моей талии, дёргают к себе, и ответ приходит — горячий, жадный, злой.

Я не знаю, кто кого сломал.

Но игра кончилась.

Его рот — горячий, требовательный, и я тону в нём раньше, чем успеваю понять, что происходит. Руки у меня на талии сжимаются до боли, дёргают ближе, и я врезаюсь в него всем телом — чувствую жар его груди сквозь рубашку, твёрдость мышц под тканью.

Я отвечаю. Жадно. Зло. Кусаю его нижнюю губу — он выдыхает мне в рот, и этот звук пробирает до позвоночника.

Он отрывается первым. Дышит тяжело, лбом упирается в мой лоб, и в темноте я вижу, как блестят его глаза.

— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

Голос хриплый. Сорванный.

— Да.

Я говорю это и чувствую, как внутри всё сжимается от собственной смелости. Но я не отступаю.

— Тогда скажи, — он проводит большим пальцем по моей скуле, спускается к шее, останавливается там, где бьётся пульс. — Скажи, чего ты хочешь.

Я смотрю на него. На этого человека, которого ненавидела столько лет. Который смотрел на меня свысока, который был по ту сторону баррикад, который сейчас стоит передо мной — сломленный, злой, и такой живой, что у меня перехватывает дыхание.

— Я хочу, чтобы ты перестал спрашивать.

Он усмехается — криво, одними уголками губ.

— Командуешь, Грейнджер?

— А ты подчиняешься?

Его глаза темнеют. Он наклоняется — и я чувствую его дыхание на своей шее, горячее, неровное.

— Только если это того стоит.

Я сглатываю. Потом поднимаю руки и кладу их ему на грудь. Чувствую, как он напрягается под моими ладонями.

— А ты проверь.

Он смотрит на меня долго. Секунду. Две. Три. Потом берёт меня за запястья — резко, как в библиотеке — и заводит мои руки за спину, фиксируя их одной ладонью.

Я замираю.

— Не дёргайся, — говорит он тихо. — Просто почувствуй.

И целует меня в шею.

Я закрываю глаза. Его губы — горячие, влажные — скользят по коже, от челюсти вниз, к ключице. Он кусает — легонько, и я вздрагиваю, выдыхая. Его свободная рука ложится мне на бедро, поднимает подол платья, и я чувствую холодный воздух на голой коже.

— Ты специально выбрала это платье, — говорит он, не отрываясь от моей шеи. Голос глухой, вибрирующий. — Знала, что я не выдержу.

— Я надеялась.

Он поднимает голову. Смотрит мне в глаза — и в его взгляде что-то ломается. Та маска, которую он носил весь вечер, трескается окончательно.

— Ты сведёшь меня с ума, Грейнджер.

— Хорошо.

Он смеётся — коротко, сипло — и целует меня снова. Глубоко, жадно, и я чувствую его язык, его зубы, его вкус — тыквенный сок и что-то горькое, вроде кофе.

Он отпускает мои запястья. Я тут же вцепляюсь в его рубашку — пуговицы летят в стороны, я слышу, как они стучат по каменному полу. Он выдыхает мне в рот:

— Нетерпеливая.

— Заткнись.

Он стягивает с меня платье. Ткань скользит по коже, падает к ногам, и я стою перед ним в одном белье — и чувствую себя обнажённой сильнее, чем если бы была голой. Потому что он смотрит. Смотрит так, будто видит меня насквозь.

— Красивая, — говорит он тихо. — Чёрт, Грейнджер, ты красивая.

Я не знаю, что ответить. Комплименты от Малфоя — это что-то за гранью реальности.

Я тяну его за ремень. Пальцы дрожат, пряжка не поддаётся, и он перехватывает мои руки — смеясь, почти нежно.

— Дай я.

Он справляется за секунду. Брюки падают, рубашка висит на плечах, и я вижу его — бледного, худого, с тёмными отметинами шрамов на рёбрах. Я провожу по ним пальцами. Он замирает.

— Не надо, — голос жёсткий.

— Почему?

— Потому что это не та часть меня, которую ты хочешь.

Я смотрю на него. На мальчика, который выбрал не ту сторону. На мужчину, который платит за это до сих пор.

— А ты не решай за меня, что я хочу.

Я целую его шрамы. Один. Второй. Чувствую, как он дрожит под моими губами.

Он выдыхает — и подхватывает меня под бёдра, прижимая к стене. Мои ноги обхватывают его талию сами, и я чувствую его — твёрдого, горячего, готового.

— Последний шанс, — говорит он, глядя мне в глаза. — Скажи «нет», и я остановлюсь.

Я смотрю на него. На его рот, на его глаза, на то, как он держится из последних сил, чтобы не сорваться.

— Не смей останавливаться.

Он входит в меня резко, и я вскрикиваю — от неожиданности, от полноты, от того, что это наконец происходит. Он замирает, давая мне привыкнуть, дышит рвано, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Тише, — шепчет он. — Тише.

Я вцепляюсь ногтями в его спину. Чувствую, как мышцы ходят под кожей. Чувствую его внутри — глубоко, тесно, горячо.

— Двигайся, — говорю я. — Малфой, двигайся.

Он поднимает голову. В глазах — тьма и пламя.

— Командуешь, — повторяет он, и в голосе — усмешка, боль, желание.

— Да.

Он двигается. Медленно сначала, глубоко, так, что я чувствую каждый миллиметр. Я запрокидываю голову, ударяясь затылком о стену, и не чувствую боли — только его, только ритм, только жар, разливающийся по телу.

Он набирает темп. Я слышу своё дыхание — рваное, влажное, слышу его хриплые выдохи у моего уха, чувствую, как он дрожит, стараясь сдержаться.

— Смотри на меня, — говорит он. — Когда кончишь, смотри на меня.

Я открываю глаза. Встречаю его взгляд — и проваливаюсь в него. В серый, почти чёрный, в зрачки, расширенные так, что радужки почти не видно.

Оргазм накатывает волной — горячей, острой, я впиваюсь зубами в его плечо, чтобы не закричать, и чувствую, как он срывается следом — с глухим стоном, с дрожью, с тем, как его руки сжимают меня до синяков.

Мы стоим так долго. Он внутри меня, я прижата к стене, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать.

Он выходит медленно. Опускает меня на пол, и я чувствую, как ноги подкашиваются. Он поддерживает меня за талию, не давая упасть.

Молчим.

Потом он наклоняется, поднимает моё платье с пола и протягивает мне.

— Надень, — голос хриплый, чужой. — Простынешь.

Я беру платье. Смотрю на него. На его растрёпанные волосы, на расстёгнутую рубашку, на следы моих ногтей на спине.

— И что теперь? — спрашиваю я тихо.

Он смотрит на меня. Долго. Потом протягивает руку и касается моего лица — так же, как в прошлый раз. Медленно. Осторожно.

— Теперь ты будешь думать, что это была ошибка, — говорит он. — И будешь права.

— А ты?

Он усмехается — горько, устало.

— А я буду ждать, когда ты решишь, что ошибка стоит того, чтобы её повторить.

Он отворачивается, подбирает брюки, одевается быстро, не глядя на меня. И уходит, оставляя дверь открытой.

Я стою в пустом классе, с платьем в руках, и смотрю ему вслед.

И знаю, что он прав.

Я вернусь.

Неделя — это семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я пересчитываю их, сидя в гостиной Гриффиндора с раскрытой книгой, в которую не смотрю.

Камин трещит, кто-то смеётся за соседним столиком, Рон пытается рассказать что-то смешное. Я не слышу. Перед глазами — его лицо. Хриплый голос: «Я буду ждать, когда ты решишь, что ошибка стоит того, чтобы её повторить».

Я решила. На следующее же утро.

Но его не было в Большом зале. Пустое место за слизеринским столом, куда я смотрела украдкой, делая вид, что изучаю расписание. На следующий день — тоже. И через день.

Я проверяла библиотеку. Пусто. Коридоры. Пусто. Выручай-комнату — я даже дошла до неё, чувствуя себя последней дурой, и прошептала «Нужен Драко Малфой». Дверь не появилась.

Блейз пожимал плечами. Понятия не имею, говорил он, не глядя мне в глаза. Не видел его после той вечеринки.

Я не верила ему.

В пятницу вечером, возвращаясь в спальню после отбоя, я замечаю на полу у двери белый прямоугольник. Конверта нет. Просто сложенный лист, придавленный чьей-то ногой, чтобы не улетел.

Я оглядываю коридор. Пусто. Только факелы мерцают, отбрасывая длинные тени.

Поднимаю бумагу. Пальцы чуть дрожат — от холода, от предчувствия, от того, что я знаю, чей это почерк, ещё до того, как разворачиваю.

Острый, наклонный, с хищными завитками букв. Чёрные чернила, въевшиеся в бумагу — будто он давил на перо, торопился.

«Не верь никому! Прочитала? Сжигай!»

Ни подписи. Ни объяснения.

Я сжимаю бумагу так, что край врезается в ладонь. Перечитываю один раз — и щёлкаю пальцами. Синее пламя лижет строчки, съедает буквы, превращает их в чёрный пепел. Через три секунды у меня в руках только горстка тёплой пыли.

Я растираю её пальцами, чувствуя, как крупинки оседают на коже. Смотрю на серую пыльцу, которая падает на пол у моих ног.

Не верь никому.

Кому — никому? Зачем он это написал? Что случилось за эту неделю?

В горле пересыхает. Я сглатываю — и чувствую, как пепел остаётся на губах. Горький. Тёплый. Его слова, превратившиеся в прах.

— Что ты наделал, Малфой?

Шёпот срывается с губ сам. В коридоре тихо, и мой голос звучит глухо, как в пустой раковине.

Я вхожу в спальню. Лаванда уже спит, разметавшись по кровати, и я аккуратно закрываю дверь, стараясь не скрипнуть.

Сажусь на кровать. Смотрю на свои руки — на пальцы, испачканные пеплом. Информация — единственная зацепка, которая у меня есть.

Не верь никому.

Я провожу пальцами по шее — там, где он целовал. Кожа помнит. Всё тело помнит. Его рот, его руки, его голос, срывающийся на хрип. «Я буду ждать, когда ты решишь».

Я решила, Малфой. Я пришла на следующий день. А тебя не было.

Теперь ты оставляешь мне записки, как шпион из дешёвого романа, и исчезаешь.

Я сжимаю простыню в кулак. В голове — каша из вопросов. Почему его объявили в розыск? Кто? Аврорат? Министерство? За что? Он отбыл наказание, его помиловали, он вернулся в школу — что могло случиться за неделю?

И главное — кто те «все», кому я не должна верить?

Друзья, которые смотрят на меня с беспокойством и спрашивают, всё ли в порядке? Преподаватели, которые делают вид, что ничего не происходит? Блейз, который врёт мне в глаза?

Я ложусь на спину и смотрю в балдахин. Ткань колышется от сквозняка, и в её тенях мне мерещится его силуэт.

«Не верь никому».

Я закрываю глаза. И вижу его. Как он стоит в пустом классе, расстёгнутый, со следами моих ногтей на спине. Как смотрит на меня — долго, тяжело, будто прощается.

«А я буду ждать, когда ты решишь, что ошибка стоит того, чтобы её повторить».

Я открываю глаза.

Встаю.

Иду к двери.

В коридоре пусто, только факелы мерцают на стенах, и тишина стоит такая, что слышно, как гудит магия в камне.

Я делаю шаг — и останавливаюсь.

Куда?

У меня нет ни одной физической зацепки. Только сожжённая записка и предчувствие, что случилось что-то плохое. Что-то, из-за чего он не пришёл сам, а прислал бумажку с предупреждением.

Но я всё равно иду. Потому что он где-то там. Потому что он в опасности. Потому что я обещала себе, что ошибка стоит того, чтобы её повторить.

Я спускаюсь в подземелья Слизерина. Останавливаюсь перед портретом — змея шипит на меня, я шиплю в ответ. Я выучила это слово за неделю. Портрет открывается.

Захожу в пустую гостиную. Чёрные кожаные кресла, зелёный свет из окон в озеро, камин догорает. На диване — Блейз, с книгой в руках.

Он поднимает голову, когда я вхожу. Смотрит без удивления.

— Грейнджер. Поздно для визитов.

— Где он?

Блейз закрывает книгу. Медленно, страницу за страницей.

— Я же сказал — не знаю.

— Ты врёшь.

Он молчит. Смотрит на меня — и в его глазах мелькает что-то похожее на жалость.

— Даже если я знаю, — говорит он тихо, — я не скажу. Потому что это не моя тайна.

— Его объявили в розыск, Забини. Если ты знаешь, где он, ты обязан сообщить.

— Обязан? — Блейз усмехается. — Кому? Министерству, которое год назад хотело посадить его в Азкабан? Аврорату, который теперь разыскивает его без объяснения причин? — он встаёт, подходит ближе. — Ты правда думаешь, что я поведусь на это, Грейнджер?

Я смотрю на него. На человека, который всё знает и молчит. И понимаю, что не верю ему — так же, как он не верит мне.

— Тогда передай ему, — говорю я тихо. — Скажи, что я ищу его. И что я не остановлюсь, пока не найду.

Блейз смотрит на меня долго. Потом кивает — едва заметно.

— Я передам.

Я разворачиваюсь и выхожу из гостиной Слизерина. В коридоре темно, и только луна светит сквозь высокое окно, рисуя на полу серебряные квадраты.

Я иду к башне Гриффиндора — и на полпути останавливаюсь. В кармане мантии — что-то твёрдое, чего там не было, когда я выходила из спальни.

Я запускаю руку. Пальцы нащупывают маленький предмет — холодный, металлический.

Я вытаскиваю его.

На ладони лежит слизеринский медальон. Тот самый, который я видела на нём в ту ночь. Тяжёлый, серебряный, с выгравированной змеёй.

Я открываю его. Внутри — маленький клочок пергамента.

«Ты не ошиблась. Встретимся, когда будет безопасно. Жди сигнала.»

Его почерк. Снова.

Я сжимаю медальон в кулаке, чувствуя, как металл нагревается от моего тепла.

Малфой где-то здесь. И он следит за мной.

Я поднимаю голову и смотрю в пустой коридор. Никого.

Но я знаю: он видел, как я сожгла его записку. Он видел, как я пошла к Блейзу. Он был рядом всё это время.

И теперь у меня есть сигнал.

Я жду.