Книга, собранная из чужих слов

В доме Поттеров ужин никогда не был тихим. Джеймс рассказывал про квиддич, Альбус про новое заклинание, Лили про то, как она спасла ежа в саду. Все говорили одновременно, и Джинни обычно умудрялась слышать всех троих, кивала в нужных местах и успевала подкладывать картошку.

Джинни не было — уехала на сборы в «Священные Карты», и ужин без неё казался Гарри громче и бестолковей. Он пытался слушать втроём и промахивался мимо каждого.

Тедди сидел с краю, волосы сегодня были спокойного пепельного цвета. Он ковырял вилкой пюре и молчал. Гарри заметил это только когда Лили замолчала.

— Тед? — спросил Гарри. — Что-то не так?

Мальчик поднял голову. В линзах очков отражался свет лампы.

— Нет. Всё нормально. Просто... — он замолчал, посмотрел на брата и сестёр, потом снова на Гарри. — Можно я спрошу?

Гарри кивнул.

— Ты говорил, что они были храбрые. И что мама была смешная, а папа — добрый. Но это как на портретах. А какие они были на самом деле? Ну, когда не на параде. Когда просто были.

Гарри замер с вилкой в руке.

Вопрос висел в воздухе — простой и тяжёлый, как камень, который уронили на скатерть.

Джеймс перестал жевать. Альбус уставился в тарелку. Лили смотрела то на Тедди, то на отца.

Гарри положил вилку.

— Тедди, я знал их всего год. — Сказал он это тихо, почти про себя. — Твоего папу — чуть дольше, но... не намного. И этот год был войной.

Тедди молчал. Волосы начали наливаться синим.

— Я не помню их в будни, — сказал Гарри. — Я помню их в бою. Это тоже правда, но это не вся правда.

Он посмотрел на часы. Половина девятого. Младшим в постель, а Тедди — через полчаса.

— Давай поговорим, когда уложу остальных. Придёшь ко мне?

Тедди кивнул. Синий почти ушёл из волос.

Дальше была обычная вечерняя возня — Джеймс доказывал, что он не устал, Альбус читал под одеялом, Лили требовала поцелуй и второй. Гарри привычно отвечал, привычно целовал, привычно забирал книгу.

Всё как всегда.

Но в голове крутилось: «Я знал их всего год».

Он зашёл в свою спальню, сел на кровать, стянул очки и протёр их краем рубашки. Посмотрел на пустую половину кровати. Джинни бы сейчас сказала что-нибудь простое и правильное. Джинни умела.

— Гарри? — раздалось из дверного проёма.

Тедди стоял в пижаме, с тетрадкой в руках и пером.

— Я подумал, если мы поедем к кому-то, кто знал их дольше, надо записывать. А то забуду.

— Не забудешь, — сказал Гарри, но голос сел.

Он подвинулся, освобождая место рядом.

— Давай сюда.

Тедди забрался на кровать, положил тетрадь на колени, открыл чистую страницу. Перо замерло.

— Говори, — сказал мальчик. — Что хочешь. Я потом запишу, что запомню.

Гарри смотрел на него и видел — не Ремуса и не Тонкс, а просто мальчика, который хочет знать своих родителей. Который уже понял, что не получит полного ответа.

— Я не знаю, с чего начать, Тед.

— С начала.

— С начала, — повторил Гарри. — Начало было... не очень.

Он помолчал.

— Твой отец пришёл в Хогвартс преподавать. Я был на третьем курсе. И я думал, что он — шпион. Потому что Драко Малфой так сказал.

Тедди нахмурился, но пера не опустил.

— И ты поверил?

— Я был дураком, — сказал Гарри. — Мне было тринадцать. Я не знал, кому верить.

Тедди записал: «Тринадцать. Думал, что шпион».

Гарри смотрел, как перо выводит буквы, и чувствовал, как внутри что-то сжимается — но не от боли, а от того, что это происходит на самом деле. Он говорит. Тедди записывает. И это не сказка.

— Я не могу тебе рассказать, какими они были дома, — сказал Гарри. — Потому что я этого не видел. Но я могу рассказать, какими я их запомнил.

Тедди поднял глаза.

— Это правда?

— Это моя правда. И я не совру, если скажу, что не знаю. Обещаю.

Тедди кивнул. Перо снова коснулось бумаги.

Гарри вздохнул и начал рассказывать.

— Твой отец был самым храбрым человеком, которого я знал. И самым несчастным. Он боялся, что причинит боль тем, кого любит. И поэтому уходил. Много раз.

Тедди молчал, но перо не останавливалось.

— А мама? — спросил он, когда Гарри замолчал.

— Мама... Она была как фейерверк. Не потому, что превращалась. А потому что когда она входила в комнату, становилось светлее. Она умела смеяться. И дралась лучше многих.

Тедди улыбнулся одними уголками губ.

— Она была красивая?

— Очень, — сказал Гарри. — И страшная, когда злилась. Я один раз видел, как она накричала на кого-то из Министерства. Тот мужик поседел за пять минут.

Тедди засмеялся — коротко, удивлённо, будто не ожидал, что можно.

Гарри смотрел на него и думал: вот она, правда. Не героическая. Живая.

— Я хочу знать больше, — сказал Тедди. — О них обоих. Не только то, что в книгах.

— Тогда мы поедем к тем, кто знал их дольше меня, — сказал Гарри. — К профессору Макгонагал. К дяде Кингсли. К тем, кто был с ними в Ордене.

— И ты расскажешь мне?

— Я буду сидеть рядом, — сказал Гарри. — И слушать. И если я что-то забуду — ты запишешь.

Тедди посмотрел на него серьёзно, по-взрослому.

— Ты правда не помнишь их в будни?

— Правда.

— Это грустно, — сказал Тедди. — Что ты их только в войну видел.

Гарри не нашёлся, что ответить. Только кивнул.

Тедди закрыл тетрадь, положил перо на обложку.

— Завтра поедем?

— После завтрака, — сказал Гарри. — Если ты не против.

Тедди покачал головой. Волосы снова стали пепельными.

— Я не против.

Он слез с кровати, пошёл к двери, остановился.

— Гарри?

— М?

— Спасибо, что не соврал.

Дверь закрылась. Гарри остался сидеть на кровати, глядя на пустую половину и на то место, где только что сидел мальчик с тетрадью.

Завтра они поедут к Макгонагал.

Тедди запомнит.

А Гарри — будет сидеть рядом и слушать.

Хогвартс встретил их серым небом и ветром, который трепал мантию Тедди. Мальчик стоял у ворот, задрав голову, и смотрел на замок так, будто видел его впервые — хотя бывал здесь десятки раз.

— Он всегда такой большой? — спросил Тедди.

— Всегда, — сказал Гарри. — И внутри ещё больше.

Они прошли через ворота, мимо хижины Хагрида — из трубы шёл дым, значит, великан был дома. Тедди обернулся на звук — где-то за замком кричали павлины.

— У бабушки во дворе тихо, — сказал он. — Только ветер.

Гарри не знал, что ответить. Он шёл рядом и смотрел, как мальчик впитывает каждый камень, каждую ступеньку, каждую движущуюся лестницу.

Внутри было теплее, чем снаружи, и пахло воском, камнем и чем-то сладким — из кухни тянуло выпечкой. Тедди остановился у первой же лестницы, которая начала двигаться, и проводил её взглядом до самого потолка.

— Она ходит, — сказал он.

— Они все ходят, — ответил Гарри. — Некоторые ещё и вредничают. Не все лестницы ведут туда, куда тебе надо.

Тедди посмотрел на него с уважением.

— И ты тут учился?

— С одиннадцати, — сказал Гарри. — И чуть не умер раз пять в первый же год.

Он сказал это и тут же пожалел. Но Тедди не испугался, только кивнул и пошёл дальше, считая окна.

Кабинет директора находился на седьмом этаже, и горгулья у входа узнала Гарри сразу.

— Доброе утро, — сказала она голосом, похожим на скрежет металла. — Профессор ждёт.

Тедди посмотрел на горгулью, потом на Гарри.

— Она разговаривает?

— Она охраняет, — сказал Гарри. — Пароль: «Лимонная долька».

Горгулья вздохнула, но отодвинулась.

В кабинете пахло старыми книгами и мятным чаем. Минерва Макгонагал сидела за столом, прямая, как линейка, и смотрела на них поверх очков.

— Мистер Поттер, — сказала она. — Мистер Люпин. Проходите.

Тедди вошёл первым. Остановился посередине кабинета, оглядывая портреты бывших директоров, стопки пергаментов, движущиеся звёзды на потолке.

— У вас тут красиво, — сказал он.

Макгонагал чуть приподняла бровь.

— Благодарю. Садитесь.

Они сели — Гарри в кресло, Тедди на стул рядом, положив тетрадь на колени. Перо он достал заранее.

— Я догадывалась, что вы придёте, — сказала Макгонагал. — После того разговора с Гарри.

Тедди удивился.

— Откуда вы знаете?

— В Хогвартсе мало что остаётся тайной, — она посмотрела на Гарри. — Особенно когда мальчик с меняющими цвет волосами сидит за завтраком и говорит о родителях.

Тедди покраснел. Волосы стали розовыми.

— Я не хотел, чтобы кто-то знал.

— И правильно, — сказала Макгонагал. — Но я знаю. И я рада, что вы пришли.

Она отодвинула чашку, сложила руки на столе.

— Спрашивайте.

Тедди открыл тетрадь, взял перо.

— Вы помните моего папу? Когда он учился?

Макгонагал помолчала. Взгляд её стал мягче — всего на мгновение.

— Помню. Он был старостой школы. И одним из лучших учеников, которых я учила.

— А какой он был? — спросил Тедди. — Ну, не в книгах. А просто.

Макгонагал сняла очки, протёрла их краем мантии.

— Он был застенчив. До такой степени, что на первом курсе не мог ответить на уроке, если в классе было больше десяти человек. Я думала, он будет плохо учиться — из-за стеснения. Но он читал всё. Абсолютно всё. И запоминал с первого раза.

— Он был ботаником? — спросил Тедди.

Гарри подавился воздухом. Макгонагал посмотрела на мальчика с удивлением.

— Ботаником, — повторила она. — Да, пожалуй. Но ботаником, который мог превратить врага в месиво одной фразой, если тот обижал кого-то слабее.

Она улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Однажды, на третьем курсе, он поссорился с Сириусом Блэком. Из-за книги.

— Из-за книги? — переспросил Тедди.

— Сириус взял у него учебник по чарам без спроса и залил на него сливочным пивом. Ремус не разговаривал с ним три дня. А когда заговорил — сказал: «Я прощаю тебя, но если ты ещё раз возьмёшь мою книгу без разрешения, я превращу твою кровать в лягушку».

Тедди засмеялся.

— И превратил?

— Нет, — сказала Макгонагал. — Но Сириус больше не брал его книг.

Гарри сидел молча и смотрел на неё. Он знал Ремуса Люпина взрослым — усталым, осторожным, вечно извиняющимся за своё существование. Он не мог представить его подростком, который ссорится с другом из-за книги и угрожает превратить кровать в лягушку.

— А маму? — спросил Тедди. — Вы её тоже помните?

Макгонагал вздохнула.

— Нимфадору Тонкс я помню иначе. Она была... энергичной.

— Энергичной? — переспросил Тедди.

— Она роняла всё, что можно уронить. На первом уроке трансфигурации она уронила перо, чернильницу и собственную палочку. Три раза. Я подумала: «Мерлин, дай мне сил».

Тедди хихикнул.

— А что было потом?

— Потом она превратила свой нос в чайник.

— В чайник? — Тедди уже не скрывал улыбки.

— Она хотела превратить перо в чашку. Но перепутала заклинание. И вместо чашки — чайник. На лице. — Макгонагал покачала головой. — Она проходила с ним полдня. Потому что не могла вспомнить обратное заклинание.

Тедди записывал, и перо летало по бумаге.

— А ещё? — спросил он.

— Ещё она влюбилась в твоего отца за две недели, — сказала Макгонагал спокойно. — И не знала, как ему сказать. Приходила ко мне советоваться.

Тедди поднял голову.

— И что вы сказали?

— Я сказала: «Мисс Тонкс, если вы не скажете ему сами, я скажу». Она сказала на следующий день.

Гарри смотрел на Тедди, который записывал всё, не поднимая головы. Мальчик смеялся, когда рассказывали смешное, и становился серьёзным, когда серьёзное. И Гарри вдруг понял: он не знал своих друзей такими. Он знал их только в войну.

— Профессор, — сказал он, когда Тедди дописал, — а вы помните их вместе? Ремуса и Нимфадору?

Макгонагал посмотрела на него долгим взглядом.

— Помню. Они были смешными. Оба неуклюжими в разговоре, оба боялись сделать лишний шаг. Но когда они наконец поженились — я видела, как Ремус улыбнулся. Впервые за все годы, что я его знала.

Тедди закрыл тетрадь.

— Можно я запишу это?

— Записывай, — сказала Макгонагал. — Это правда.

Тедди открыл снова, нашёл чистую страницу, написал: «Отец — застенчивый, но умный. Ссорился с Сириусом из-за книги. Мать — роняла всё. Превратила нос в чайник. Влюбились за две недели».

Он посмотрел на написанное, потом на Макгонагал.

— Спасибо, — сказал он. — Это лучше, чем книги.

— Книги пишут для истории, — сказала Макгонагал. — А я рассказываю для памяти. Это разные вещи.

Тедди кивнул. Волосы его были спокойного пепельного цвета.

— Гарри, — сказал он, поворачиваясь, — а мы можем поехать к дяде Кингсли? Он тоже знал их.

Гарри посмотрел на него, на тетрадь, на Макгонагал, которая смотрела на них обоих с чем-то, похожим на гордость.

— Можем, — сказал он. — Завтра.

Тедди улыбнулся — широко, по-детски, впервые за всё утро.

— Я запишу всё, что он скажет.

Гарри кивнул.

— Я знаю, Тед. Я знаю.

Они попрощались с Макгонагал, вышли из кабинета, и Тедди снова остановился перед движущейся лестницей.

— Она правда не всегда ведёт туда, куда надо?

— Правда.

— А если я на неё встану?

— Попробуй, — сказал Гарри. — Я рядом.

Тедди шагнул на лестницу, и она понесла его вверх, к окну, за которым виднелись шпили замка. Он обернулся, улыбнулся — и Гарри вдруг увидел в нём не осиротевшего мальчика, а просто того, кто открывает мир.

— Гарри, смотри! — крикнул Тедди. — Я на ней!

И Гарри смотрел. И думал: «Ремус, ты бы гордился им. Очень.

На следующее утро Гарри проснулся раньше всех. В доме было тихо — только чайник закипал на плите, да где-то наверху скрипнула половица под чьим-то шагом.

Он налил себе чаю, сел за стол и уставился в окно. Там, за стеклом, начинался серый день.

Через десять минут на лестнице послышались шаги — лёгкие, быстрые, потом одна, вторая ступенька, пауза. Тедди спустился, уже одетый, с тетрадью под мышкой.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответил Гарри. — Завтракать будешь?

Тедди кивнул, сел за стол и взял тост. Волосы у него были спокойного пепельного цвета — значит, он не волновался. Или волновался, но не показывал.

— Мы сегодня к дяде Кингсли? — спросил он.

— Да, — сказал Гарри. — Я отправил ему сову вчера вечером. Он ждёт нас к обеду.

Тедди кивнул и откусил тост.

Они вышли из дома через камин. Гарри взял горсть летучего пороха, бросил в огонь, подождал, пока пламя станет зелёным, и шагнул вперёд, сжимая руку Тедди.

— Министерство магии! — сказал он.

Зелёный вихрь закрутился вокруг них, и через несколько секунд они уже стояли в атриуме Министерства.

Тедди огляделся. Фонтан в центре зала, парящие камины вдоль стен, люди в мантиях, которые сновали туда-сюда с пергаментами и папками. Пахло бумагой и полированным камнем.

— Здесь красиво, — сказал Тедди.

— Здесь шумно, — поправил его Гарри. — Пошли.

Они прошли через турникеты, миновали лифты и поднялись на второй этаж. Кабинет министра находился в конце длинного коридора, и дверь была уже открыта.

Кингсли ждал их. Он сидел не за столом, а в кресле у камина, с чашкой чая в руке. На столике рядом стоял ещё один чайник и три чашки.

— Заходите, — сказал он, поднимаясь. — Я рад, что вы пришли.

Тедди вошёл первым. Остановился посередине кабинета, оглядывая стены, увешанные портретами бывших министров, стопки пергаментов на столе, движущуюся карту мира на дальней стене.

— У вас тут тоже красиво, — сказал он.

— Рабочее место, — ответил Кингсли. — Садитесь.

Они сели — Гарри в кресло напротив камина, Тедди на стул рядом, положив тетрадь на колени. Перо он достал сразу.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал Кингсли, разливая чай. — Минерва прислала мне сову вчера вечером. Сказала, что вы собираете воспоминания.

Тедди кивнул.

— Я хочу знать, какими они были. На самом деле.

Кингсли посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл его на Гарри.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он. — Правда бывает разной. Не всегда приятной.

— Я знаю, — сказал Тедди. — Гарри сказал.

Кингсли снова посмотрел на Гарри, и тот кивнул.

— Хорошо, — сказал Кингсли. — Спрашивай.

Тедди открыл тетрадь, взял перо.

— Вы помните моего папу? Когда он работал с вами?

Кингсли откинулся в кресле, задумался.

— Помню. Он был лучшим стратегом, которого я встречал. В Ордене Феникса он видел на три хода вперёд. Мы часто спорили — он считал, что я слишком рискую, я считал, что он слишком осторожен.

— А кто был прав? — спросил Тедди.

— Оба, — сказал Кингсли. — И никто. Война — это не шахматы. Иногда осторожность спасает жизнь, иногда риск. Мы учились друг у друга.

Тедди записал.

— А маму? — спросил он. — Вы её тоже помните?

— Нимфадору я помню хорошо, — сказал Кингсли. — Она была похожа на фейерверк. Яркая, шумная, непредсказуемая. И очень храбрая.

— Храбрая? — переспросил Тедди.

— Она не боялась ничего, — сказал Кингсли. — Кроме одного.

— Чего?

— Что её не воспримут всерьёз. Она была молодой, весёлой, вечно всё роняла. Люди думали, что она легкомысленная. А она была бойцом. Лучшим из нас.

Тедди записывал, и перо летало по бумаге.

— А они вместе? — спросил он. — Вы помните их вместе?

Кингсли помолчал. Посмотрел на чай в своей чашке, потом на Тедди.

— Помню, — сказал он. — И это непростая память.

Тедди поднял голову.

— Почему?

Кингсли поставил чашку на столик, сложил руки на коленях.

— Потому что я помню не только хорошее. Я помню и трудное. Ты хочешь знать всё?

Тедди посмотрел на Гарри. Гарри не знал, что сказать. Он сам не знал, хочет ли Тедди знать всё.

— Да, — сказал Тедди. — Я хочу.

Кингсли вздохнул.

— Через год после вашей свадьбы, когда твоя мама была беременна тобой, твой отец ушёл.

Тедди замер. Перо остановилось.

— Ушёл? — переспросил он.

— Да, — сказал Кингсли. — Он боялся.

— Чего?

Кингсли посмотрел на него прямо.

— Он боялся, что передаст тебе свою... болезнь. Он думал, что ты родишься оборотнем. Он думал, что проклянёт тебя на ту же жизнь, которую прожил сам. И он решил, что лучше уйти, чем рисковать.

Тедди молчал. Волосы его стали бледно-серыми, почти белыми.

— Он ушёл от мамы?

— Да, — сказал Кингсли. — На три месяца.

— И что потом?

— Потом он вернулся.

— Почему?

Кингсли посмотрел на Гарри.

— Потому что Гарри сказал ему, что он дурак. И потому что твоя мама отказалась сдаваться. Она сказала ему, что лучше будет женой оборотня, чем вдовой труса.

Тедди смотрел на Кингсли, не моргая.

— Он был трусом?

Кингсли покачал головой.

— Нет. Он был человеком, который слишком сильно боялся причинить боль тем, кого любил. Это не трусость. Это... слабость. Человеческая слабость.

Тедди опустил голову. Перо лежало на тетради, не двигаясь.

— Он боялся меня, — сказал он тихо.

— Нет, — сказал Кингсли твёрдо. — Он боялся за тебя. Это разные вещи.

Тедди не ответил.

— Он вернулся, — сказал Кингсли. — И он был рядом с твоей мамой до самого конца. Он держал её за руку, когда ты родился. Он не уходил больше никогда.

Тедди молчал. Потом закрыл тетрадь.

— Спасибо, — сказал он. — Я запомню.

Кингсли посмотрел на него, потом на Гарри.

— Я знаю, это тяжело, — сказал он. — Но ты хотел правды.

— Да, — сказал Тедди. — Я хотел.

Он встал, сунул тетрадь под мышку.

— Мы пойдём? — спросил он Гарри.

Гарри поднялся.

— Да, — сказал он. — Пойдём.

Они попрощались с Кингсли, вышли из кабинета, и Тедди молчал всю дорогу до лифта. Молчал в лифте. Молчал в атриуме. Молчал, когда они шагнули в камин и зелёное пламя унесло их домой.

Джинни встретила их в гостиной.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал Тедди.

И поднялся наверх, не оглядываясь.

Гарри смотрел ему вслед, и в груди у него росло что-то тяжёлое и холодное.

— Я зашёл слишком далеко, — сказал он Джинни. — Я не должен был...

— Ты обещал ему правду, — сказала Джинни. — Он хотел её.

— Он молчит, — сказал Гарри. — Он не открывает тетрадь.

Джинни положила руку ему на плечо.

— Дай ему время.

Гарри кивнул. Но время не помогало.

Тедди не открывал тетрадь три дня.

Он завтракал с ними, играл с Джеймсом и Альбусом, помогал Джинни на кухне. Но тетрадь лежала на его столе, закрытая, и он не прикасался к ней.

На третий день Гарри зашёл в его комнату. Тедди сидел на кровати, смотрел в окно.

— Тед, — сказал Гарри.

— Я не хочу больше никуда ехать, — сказал Тедди, не оборачиваясь.

Гарри остановился.

— Хорошо, — сказал он. — Мы не поедем.

Тедди кивнул.

Гарри постоял ещё минуту, потом вышел и закрыл дверь.

Тетрадь лежала на столе. Гарри смотрел на неё, и не знал, что делать дальше.

На четвёртый день после разговора с Кингсли Гарри чинил кран на кухне. Вода капала в таз, Долли натирала пол у плиты, и в доме было почти спокойно.

Почти.

Огонь в камине вспыхнул зелёным. Гарри выпрямился, отложил ключ, и из пламени шагнула Андромеда.

Она была в строгом чёрном платье, волосы уложены в тугой пучок. Лицо спокойное, но глаза — усталые.

— Добрый день, Гарри. Я не помешала?

— Нет. — Он вытер руки о штаны. — Чаю?

— Нет, спасибо. Я пришла поговорить.

Гарри кивнул. Он знал, что этот разговор будет. Ждал его.

— Тедди наверху, — сказал он. — Играет с Альбусом.

— Я не к нему. — Андромеда посмотрела на него. — Я к тебе.

Они вышли в сад. День был серый, холодный, трава мокрая от утреннего дождя. Андромеда остановилась у старой яблони, повернулась к нему.

— Я знаю, что ты делал, — сказала она. — С кем ты говорил. Что ты рассказывал.

Гарри не отвёл взгляда.

— Я обещал ему правду.

— Правду. — Она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Ты правда считаешь, что ребёнку в девять лет нужно знать, что его отец хотел уйти?

— Он хотел знать, какими они были. Я не стал врать.

— Ты мог бы сказать, что он вернулся. И всё.

— Он спросил, почему он уходил.

Андромеда сжала губы. Помолчала.

— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Ты не растил его. Ты не видел, как он просыпается от кошмаров. Как он спрашивает, помнят ли его родители, что он родился. Ты не знаешь, сколько раз я собирала его по кускам после того, как чужие люди говорили ему, какие они были герои.

— Я знаю, — сказал Гарри. — Я был рядом.

— Ты был рядом, когда тебе было удобно. Когда ты мог. А я — каждый день.

Гарри промолчал. Она была права.

— Я не хочу, чтобы он рос с мыслью, что его отец был трусом, — сказала Андромеда. — Это не та память, которую я хочу ему оставить.

— Он не трус, — сказал Гарри. — И Тедди это знает. Он знает, что Ремус испугался. И он знает, что он вернулся. Это важнее.

— Для тебя.

— Для него.

Андромеда посмотрела на него долгим взглядом. Ветер шевелил её волосы, но она не замечала.

— Ты думаешь, я хочу спрятать от него правду? — спросила она. — Я хочу спрятать от него боль. Это разные вещи.

— Он уже знает, что такое боль, — сказал Гарри. — Он знает, что их нет. Он знает, что они умерли. Он знает, что он остался один. Ты не можешь защитить его от этого. Ты можешь только дать ему инструменты, чтобы с этим жить.

— И ты решил, что эти инструменты — знать, что его отец хотел его бросить?

— Нет. — Гарри покачал головой. — Я решил, что он имеет право знать, что его отец был человеком. Что он ошибался. Что он боялся. И что он преодолел этот страх. Потому что любил.

Андромеда молчала долго. Потом опустила голову.

— Ты не знаешь, каково это — терять дочь, — сказала она. — И видеть её сына, который пытается собрать её по кусочкам из чужих воспоминаний.

— Не знаю, — сказал Гарри. — Но я знаю, каково это — расти без родителей. И знать о них только то, что другие решили рассказать.

Она подняла голову. Посмотрела на него.

— Ты считаешь, что я ошибаюсь.

— Я считаю, что мы оба хотим одного. Просто по-разному.

Андромеда кивнула. Медленно.

— Я не буду мешать, — сказала она. — Но я не буду делать вид, что мне это нравится.

— Я не прошу.

Она постояла ещё минуту, глядя на дом. Потом повернулась и ушла. Не попрощавшись.

Гарри остался в саду один.

Тедди не открывал тетрадь ещё два дня.

На третий день он спустился к завтраку с ней в руках. Волосы были спокойного каштанового цвета — ни серого, ни синего.

— Гарри, — сказал он. — Можно тебе кое-что показать?

Они сели на кухне. Тедди открыл тетрадь.

Гарри смотрел через его плечо. Первые страницы — разговор с Макгонагал. Тедди записал всё: про чайник, про книгу, про улыбку на свадьбе. На полях — рисунки. Маленький чайник с крышкой. Волк, сидящий на стуле. Букет цветов.

Потом — разговор с Кингсли. Страницы исписаны аккуратным почерком. Гарри прочитал несколько строк. «Папа был лучшим стратегом». «Мама не боялась ничего, кроме того, что её не воспримут всерьёз».

На отдельной странице — рисунок. Двое сидят на скамейке. Женщина смеётся, запрокинув голову. Мужчина смотрит на неё, и у него смешные глаза — большие, круглые, как у совы.

— Это они, — сказал Тедди. — Я нарисовал.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Очень похоже.

Тедди перевернул ещё несколько страниц. Там были записи, которых Гарри не видел. Тедди записал что-то сам, после разговоров.

«Мама умела превращать нос в чайник. Папа читал вслух по вечерам. Они ссорились из-за того, кто будет мыть посуду. Мама всегда выигрывала».

Гарри улыбнулся.

— Откуда ты это знаешь?

— Бабушка рассказала, — сказал Тедди. — Я попросил.

Гарри кивнул. Не стал спрашивать, когда.

Тедди перевернул последнюю страницу.

Там была одна строка. Написана мелко, будто Тедди не был уверен, хочет ли он её писать.

«Мой папа один раз испугался. И вернулся».

Тедди смотрел на эту строку долго. Потом закрыл тетрадь.

— Я хочу поставить её на полку, — сказал он. — В гостиной. Среди книг.

Гарри посмотрел на него.

— Ты уверен?

— Да. — Тедди поднял голову. — Это не про героев. Это про них. Настоящих.

Гарри встал. Они пошли в гостиную.

Полка была почти полная — книги Джинни, учебники, несколько сборников сказок. Гарри сдвинул пару книг, освободил место.

Тедди подошёл. Поставил тетрадь на полку. Ровно, по краю.

— Так хорошо? — спросил он.

— Хорошо.

Тедди отступил на шаг. Посмотрел на тетрадь. Потом на Гарри.

— Спасибо, — сказал он. — Что не соврал.

Гарри не знал, что ответить. Он просто положил руку ему на плечо. — Она на месте.

Тедди кивнул. Повернулся и пошёл на кухню, где Долли накрывала на стол.

Гарри остался стоять перед полкой.

Тетрадь стояла между кулинарной книгой и сборником сказок. Тонкая, потрёпанная, исписанная детским почерком. Не памятник. Не архив.

Память, которую мальчик собрал сам.

Он постоял ещё минуту. Потом пошёл за Тедди.

В доме пахло обедом. Джинни что-то напевала на кухне. Дети смеялись в гостиной.

А на полке, среди книг, стояла тетрадь.