Крыша детского отделения

Больница пахла лекарствами и усталостью. Детское отделение занимало весь второй этаж — стены в рисунках, стулья маленькие, в углу аквариум с золотыми рыбками. Рыбы плавали медленно, и Саске подумал, что им, наверное, всё равно, кто на них смотрит. Дети в очереди смотрели на него. Он отвёл взгляд.

Очередь тянулась от регистратуры до поворота. Матери с детьми на руках, несколько пожилых ниндзя с направлениями, девочка лет семи с перевязанной рукой. Голоса смешивались в ровный гул, и поверх него — плач из дальней палаты. Кто-то кашлял. Кто-то успокаивал ребёнка. Медсестра прошла мимо с подносом, на котором стояли пробирки и бинты.

Саске стоял у входа, пропуская женщину с малышом. Она взглянула на него — и отвернулась быстро, прижав ребёнка к себе. Он не обратил внимания. Привык.

Дверь с табличкой «Заведующая отделением» была закрыта. Он ждал. Из кабинета вышел мужчина с мальчиком — мальчик улыбался, размахивая бумажкой с рецептом. Саске посторонился.

Медсестра выглянула из кабинета, кивнула ему:

— Заходите.

Он вошёл.

Кабинет был маленьким, заставленным. Стол, два стула, шкаф с лекарствами, раковина. На стене — расписание дежурств и плакат с первой помощью. Запах спирта и бумаги, и ещё — сладковатый, детский, от конфет, которые лежали в вазочке на столе.

Сакура сидела за столом. Она не подняла головы сразу — дописывала что-то в карте. Розовые волосы собраны в хвост, халат накинут поверх зелёной рубашки. Под глазами тени, на шее — тонкая нитка пульса, видно, как бьётся жилка. Она выглядела уставшей. Не той усталостью, которая проходит после сна, — той, что копится месяцами.

Саске закрыл дверь и сел на стул напротив. Стул был низким — для детей. Колени оказались выше, чем удобно. Он не пересел.

Она подняла голову. Взгляд встретился с его на секунду — и скользнул в сторону, к бумаге на столе.

— Направление совета, — сказала она. Не вопрос.

Он положил бумагу на стол. Она взяла её, прочитала, отложила. Открыла чистую карту, взяла ручку.

— Фамилия, имя, возраст.

— Учиха Саске. Двадцать четыре.

Она записала. Голос ровный, без пауз. Деловой.

— Вес, рост.

— Шестьдесят восемь. Сто восемьдесят два.

— Жалобы?

— Нет.

— Хронические заболевания?

— Нет.

— Аллергии?

— Нет.

Она кивнула, не поднимая глаз. Ручка скрипела по бумаге. Саске смотрел на её руки. Пальцы сжимали ручку чуть сильнее, чем нужно. На запястье — тонкий шрам, старый, от операции. Она не носила перчаток, когда писала.

— Давление мерить будем, — сказала она, вставая. — И кровь возьмём.

Он снял плащ, повесил на спинку стула. Закатал рукав левой руки. Она подошла к раковине, вымыла руки, надела перчатки. Движения точные, отработанные — делала это тысячи раз. Халат шелестел при каждом шаге.

Манжета легла на плечо. Она накачала воздух, спустила, посмотрела на шкалу. Пальцы держали стетоскоп ровно, без дрожи. Саске смотрел в стену, но чувствовал её взгляд на своей руке.

— Сто двадцать на восемьдесят. Норма.

Записала. Сняла манжету.

— Теперь кровь.

Она достала жгут, вату, спирт, пробирку. Подошла ближе. Слишком близко — он чувствовал запах спирта и лекарств, и ещё — её запах, мыла и усталости. Она стояла вполоборота, и он видел край её воротника, выбившуюся прядь волос. Она не смотрела на него. Смотрела на его руку.

— Кулак сожми, — сказала она.

Он сжал.

Она нащупала вену на сгибе локтя. Подушечками пальцев, легко, профессионально. Вата со спиртом — холодно. Игла вошла ровно, без лишнего движения. Кровь потекла в пробирку, тёмная, густая.

И тогда — она взяла его руку.

Не за запястье, не за локоть — за кисть, пальцами, чтобы зафиксировать иглу. Её пальцы легли на его, тёплые, в резине перчаток. И замерли.

Одна секунда. Две.

Саске смотрел на её руки. Пальцы тонкие, с коротко стриженными ногтями, без лака. На указательном — мозоль от скальпеля. Она держала его руку так, будто забыла, зачем взяла. Будто вспоминала что-то, что не имело отношения к медицине.

Она не дышала. Он не дышал. В кабинете было тихо — только часы на стене отсчитывали секунды.

Он подумал, что не чувствовал чужого прикосновения давно. Месяцы. Может, год. Сознательно не считал. А теперь чувствовал — тепло через резину, давление пальцев, лёгкую дрожь, которую она не могла сдержать.

Потом она моргнула. Быстро, один раз. Отпустила его руку, вытащила иглу, прижала вату.

— Зажми, — сказала она. Голос чуть ниже, чем был. Чуть тише. Чуть хрипло.

Он прижал вату локтем. Она отвернулась, подписала пробирку, поставила в штатив. Спина прямая, плечи напряжены. Она не оборачивалась.

Ручка снова заскрипела по бумаге. Она дописала карту, вырвала листок, протянула ему. Не глядя.

— Через неделю. В это же время. Результаты будут готовы.

Он взял листок. Бумага была тёплой от её рук.

— Понял.

Он встал, надел плащ. Она уже смотрела в карту, перечитывая записи. Палец водил по строчкам, но Саске видел — она не читает. Она ждёт, когда он уйдёт. Она ждала этого с той секунды, как он вошёл.

— Саске, — сказала она, не поднимая головы.

Он остановился у двери.

— Принимай витамины. У тебя синяки под глазами.

Он не ответил. Вышел.

В коридоре было шумно. Очередь не рассосалась, плач не утих. Женщина с ребёнком у регистратуры обернулась, посмотрела на него — и отвернулась. Он прошёл мимо, не глядя по сторонам. Спустился по лестнице, вышел на улицу.

На улице было светлее. Солнце стояло низко, вечернее, жёлтое. Он остановился, посмотрел на листок в руке. «Через неделю. 14:00. Кабинет 217».

Бумага пахла больницей. Он сунул её в карман и пошёл.

В кабинете Сакура сидела неподвижно. Карта была закрыта, ручка лежала на столе. Она смотрела на свои руки — на пальцы, которые минуту назад держали его руку. Чувствовала тепло, которое уже ушло. Чувствовала пульс, который считала не по работе, а по памяти.

Она закрыла глаза. Открыла.

Потом открыла карту, дописала дату следующего приёма. Закрыла. Поставила на полку.

Через неделю.

Она выключила свет и вышла.

Назначение дали через два дня.

В приёмной совета было пусто. Секретарь — женщина лет сорока с гладким лицом и быстрыми пальцами — протянула бумагу, не поднимая глаз. Саске взял. Прочитал стоя, не садясь.

Караван. Медицинский груз. Маршрут до границы Страны Чая и обратно. Пять дней. Охрана.

— Подпиши, — сказала она.

Он подписал. Она забрала бумагу, поставила печать, вернула копию. Всё. Он вышел.

На улице было утро. Солнце только поднялось, тени длинные, воздух влажный. Он пошёл к Западным воротам.

Караван ждал у моста. Три повозки, крытые плотной тканью, лошади скучали, погонщики курили. Старший — мужчина с сединой в волосах и цепким взглядом — оглядел его с головы до ног и ничего не сказал. Просто кивнул на последнюю повозку.

Саске сел на край. Рядом устроился второй охранник — чунин из клана Акимичи, молодой, круглолицый, с мешком рисовых крекеров. Он взглянул на Саске, открыл рот, закрыл. Достал крекер, захрустел.

Караван тронулся.

Дорога была пыльной. Солнце поднималось, тени укорачивались, воздух дрожал над землёй. Первый день прошёл в молчании. Погонщики переговаривались вполголоса, но стоило Саске подойти — замолкали. Он привык.

На привалах они ели отдельно. Чунин садился в стороне, жевал крекеры, смотрел в небо. Саске сидел у повозки, чистил кунай, слушал ветер. Никто не подходил.

На второй день перешли мост через Нару. Река была мутной, быстрой. Одна из лошадей заартачилась, погонщик выругался, ударил. Саске встал, подошёл, взял уздечку. Лошадь дёрнулась, замерла. Он провёл рукой по гриве — один раз, коротко. Лошадь выдохнула, пошла.

Погонщик посмотрел на него. Отвернулся. Не сказал спасибо.

Саске не ждал.

На третий день, к вечеру, караван въехал обратно в Коноху. Саске слез с повозки у больничных ворот, размял плечи. Пять дней в седле — спина затекла, но он не показал.

Разгрузкой занимались санитары. Саске помогал — брал ящики, ставил на тележку, проверял, чтобы ткань не сбилась. Работа чистая, механическая. Он делал её хорошо.

Она вышла в сумерках.

Сакура была в зелёной рубашке, халат накинут на плечи, волосы собраны в хвост. В руках — планшет с бумагами. Она подошла к штабелю ящиков, не глядя на него. Пересчитала, сверила с накладной. Палец скользил по строчкам, губы шевелились беззвучно.

Саске стоял в двух шагах. Ждал.

— Двадцать ящиков, — сказала она, не поднимая головы. — Восемнадцать с антибиотиками. Два с перевязочным.

— Двадцать один, — сказал он.

Она подняла голову.

— Что?

— Двадцать один. Восемнадцать с антибиотиками. Два с перевязочным. Один — в задней повозке, под брезентом. Хирургические нити, кажется.

Она посмотрела на него. На секунду — дольше, чем нужно. Потом перевела взгляд на штабель, пересчитала. Нахмурилась. Подошла к задней повозке, откинула брезент.

Ящик стоял там. Маленький, с маркировкой, которую она узнала.

Она выпрямилась. Вернулась к планшету, дописала что-то. Ручка скрипнула.

— Аккуратно упаковано, — сказала она. — Спасибо.

Голос ровный. Деловой. Она смотрела в бумаги, а не на него.

Но слово было.

Саске кивнул. Один раз. Она не увидела — уже повернулась, отдала распоряжения санитарам. Спина прямая, плечи напряжены. Она ушла внутрь, не обернувшись.

Он постоял минуту. Потом пошёл к воротам.

В приёмной совета было уже темно. Секретарь собиралась уходить, увидела его, замерла.

— Ты же только с маршрута, — сказала она.

— Следующий караван, — сказал он.

— Вне очереди. Через два дня.

— Я возьму.

Она посмотрела на него. Хотела что-то сказать — передумала. Достала бланк, протянула.

Он подписал.

На улице стемнело. Фонари горели жёлтым, тени были густыми. Саске сунул бумагу в карман, где уже лежала копия накладной. Два листка. Два слова.

«Спасибо».

Он пошёл. Не оглядываясь.

Караван пришёл на день раньше.

Саске слез с повозки у больничных ворот, когда солнце только перевалило за полдень. Небо было белым, жара стояла над асфальтом маревом. Он стянул перчатки, сунул за пояс.

Разгрузка заняла час. Санитары работали лениво — он брал сам, ставил на тележку, подписывал у кладовщика. Ящики были тяжёлые, с маркировкой стерильного. Он не считал.

В коридоре пахло лекарствами и хлоркой. Он шёл к выходу, когда услышал голос.

— Стой.

Женщина стояла у двери палаты. Лет тридцать пять, волосы собраны в пучок, под глазами тени. Халат больничный, поверх — своя кофта, старая, с катышками на локтях. Она смотрела на него.

Саске остановился.

— Это ты, — сказала она.

Голос тихий. Не крик. От этого было хуже.

Она шагнула к нему. Остановилась в трёх шагах. Руки висели вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки.

— Мой сын в той палате, — она кивнула назад, не оборачиваясь. — Ему семь. У него пневмония. Он лежит там третий день, и я сижу с ним, и я думаю, что я ему скажу, когда он вырастет.

Она говорила ровно. Без слёз. Слова выходили обрывками, будто она резала их по живому.

— Я из клана Акамити, — сказала она. — Ты знаешь, что ты сделал. Мои братья. Мой отец. Я не буду тебе перечислять. Ты и так знаешь.

Саске стоял. Не двигался. Руки по швам.

— Я не могу на тебя смотреть, — сказала она. — Я смотрю на тебя и вижу их. Как они лежали. Как мы их хоронили. Как мать не вставала с постели полгода.

Она замолчала. Сглотнула. Кадык дёрнулся.

— Ты здесь. Живой. Ходишь по этой больнице, где лечат детей. А моих братьев нет.

Тишина. В коридоре было пусто. Где-то за стеной пищал монитор.

Она шагнула ещё ближе. Встала в шаге. Ей пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в лицо — она была ниже, худая, с острыми ключицами под халатом.

— Я не хочу тебя прощать, — сказала она. — Я не умею. Я хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты помнил. Каждый раз, когда ты заходишь сюда, ты проходишь мимо палат, где лежат дети тех, кого ты убил.

Она выдохнула. Коротко. Будто у неё кончился воздух.

— Иди.

Саске не сказал ничего.

Он стоял. Смотрел на неё. Потом — медленно, без резкости — опустил голову. Один кивок. Не оправдание. Не просьба. Просто — я слышал.

Она отвернулась. Отошла к стене. Встала спиной к нему, плечи подняты, руки скрещены.

Он не уходил.

Дверь палаты открылась.

Сакура вышла в коридор. В халате поверх зелёной рубашки, волосы выбились из хвоста, под глазами — тени. Она держала планшет с историей болезни.

Она увидела его. Увидела женщину у стены. Увидела всё — расстояние, позу, тишину.

Она не спросила.

— Кайо-сан, — сказала она. Голос ровный, рабочий. — У Таро температура спала. Вы можете зайти.

Женщина обернулась. Посмотрела на Сакуру. Потом снова на него — коротко, последний раз.

— Спасибо, Сакура-сан, — сказала она. И ушла в палату. Дверь закрылась.

Сакура осталась в коридоре.

Она смотрела на него. Не зло. Не с жалостью. Лицо уставшее, сосредоточенное — лицо человека, который знает, что сейчас делать.

— Ты что-то хотел? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

Она кивнула. Один раз.

— Тогда иди.

Он пошёл.

Прошёл мимо неё. Краем глаза увидел, как она поправила халат, как повернулась к двери палаты. Как взялась за ручку и открыла.

Он вышел в коридор. Прошёл мимо поста медсестёр, мимо скамейки, где сидела женщина с ребёнком, мимо автомата с водой. Вышел на улицу.

Солнце било в лицо. Жара.

Он остановился у крыльца. Достал из кармана бумагу — накладную на груз. Посмотрел на неё. Сложил. Сунул обратно.

В кармане лежала ещё одна бумага. Он достал. Развернул.

Назначение на следующий караван. Через три дня.

Он посмотрел на неё. Потом сложил и убрал.

В больнице, за закрытой дверью палаты, Сакура сидела у кровати мальчика. Рядом — его мать, Кайо, сжавшаяся на стуле, смотревшая в одну точку.

Сакура не говорила ничего. Просто сидела. Слушала, как дышит ребёнок. Как тикают часы на стене.

Кайо молчала. Потом, не поднимая головы, сказала:

— Он не оправдывался.

Сакура промолчала.

— Я думала, он будет, — сказала Кайо. — Хотя бы скажет что-то. Что ему жаль. Что он не хотел. Я приготовилась не слушать.

Она подняла голову. Посмотрела на Сакуру.

— А он просто стоял.

Сакура взяла её за руку. Ладонь была холодной, пальцы сжаты.

— Я знаю, — сказала Сакура.

Она не сказала больше ничего. Не объяснила. Не защитила. Просто держала её руку, пока за окном темнело, пока смена не кончилась, пока медсестра не пришла сказать, что всё в порядке, она может идти домой.

Сакура ушла последней.

В коридоре было пусто и тихо.

На третий день после разгрузки его вызвали в больницу.

Записка пришла утром, с курьером из канцелярии. Бумага стандартная, печать детского отделения. Внеочередной осмотр. Подпись — Харуно Сакура.

Он сложил записку в карман. Вышел.

На улице было тепло, ветер нёс пыль с дороги. Он шёл не быстро, но ровно — шаг в шаг, мимо магазинов, мимо людей, которые отводили глаза. Некоторые смотрели дольше. Он не отвечал.

В больнице пахло тем же. Лекарства, хлорка, стерильное бельё. Он поднялся на второй этаж, прошёл мимо поста медсестёр. Одна подняла голову, узнала, опустила. Сказала:

— Вам в кабинет заведующей.

Он знал.

Подошёл к двери. Постучал. Вошёл.

Сакура сидела за столом. Та же зелёная рубашка, халат накинут на плечи — не застёгнут, будто она только встала. Волосы собраны, но выбиваются пряди. Под глазами тени гуще, чем в прошлый раз.

Она смотрела на него. Потом на бумаги перед собой.

— Закрой дверь, — сказала.

Он закрыл.

Подошёл к столу. Остановился напротив неё. Расстояние — метр, край стола между ними.

Она не вставала. Сидела, смотрела на него снизу вверх. Пальцы лежали на раскрытой карте — его карте. Той, что она заполняла в первый раз.

— У тебя всё в порядке с давлением, — сказала она. — И с сердцем. И с лёгкими. Я проверила твою карту перед тем, как писать эту бумагу.

Она замолчала. Смотрела на него.

— Зачем ты пришёл?

Он не ответил сразу. Потом сказал:

— Ты вызвала.

Она криво усмехнулась. Без веселья.

— Я вызвала. А ты пришёл. Мог не прийти.

Он промолчал.

Она откинулась на спинку стула. Скрестила руки на груди. Смотрела в окно, потом снова на него.

— Я не знаю, зачем я тебя вызвала, — сказала она. Голос ровный. — Наверное, чтобы сказать тебе это в лицо. Чтобы ты услышал.

Она встала. Подошла к окну. Встала к нему спиной.

— Я ждала тебя семь лет, — сказала она. — Не в том смысле, в котором ты думаешь. Я ждала, что ты вернёшься и скажешь что-то. Любое. Что ты попросишь прощения. Что ты объяснишь. Что ты хотя бы посмотришь на меня так, будто я для тебя что-то значу.

Она повернулась. Посмотрела на него.

— А ты пришёл и молчишь. И я поняла, что ты не изменишься. Ты не станешь другим. И я больше не хочу ждать.

Он стоял. Смотрел на неё.

— Я понимаю, — сказал он.

Коротко. Без оправданий. Без обещаний.

Она смотрела на него. В глазах — не злость. Усталость. Такая глубокая, что её видно было даже при этом свете.

— Что ты понимаешь? — спросила она. — Что ты сделал? Что это нельзя отменить? Что я потратила годы?

Он не ответил. Просто стоял.

Она подошла ближе. Встала в шаге. Теперь он видел — под глазами у неё синева, на скуле маленький шрам, которого раньше не было. Она смотрела на него в упор.

— Я не жду извинений, — сказала она. — Я не жду, что ты станешь другим. Я просто хочу, чтобы ты знал: я больше не жду.

Он смотрел на неё.

— Я знаю, — сказал он.

Она выдохнула. Коротко. Будто сбросила вес.

— Хорошо, — сказала она. Повернулась к столу. Взяла тонометр. — Тогда давай закончим осмотр.

Он сел на стул. Она подошла. Обмотала манжету вокруг его плеча. Пальцы скользнули по ткани — коротко, профессионально. Накачала воздух. Спустила. Посмотрела на шкалу.

— Норма, — сказала она. Сняла манжету.

Взяла его руку. Ту же, что в прошлый раз. Положила на стол, накрыла своей ладонью. Тёплая. Пальцы чуть дрожали — или ему показалось.

Смотрела на его руку. Молчала.

Потом убрала руку. Взяла планшет.

— Завтра придут результаты анализа крови. Зайдёшь после обеда.

Он кивнул.

Она пошла к двери. Открыла. Встала в проёме, спиной к нему.

— Я не злюсь на тебя, — сказала она. — Я злюсь на себя. За то, что ждала.

Он подошёл к двери. Остановился рядом с ней.

— Я не прошу ждать, — сказал он.

Она посмотрела на него. Коротко. Потом вышла в коридор.

Он остался стоять у двери.

За ней шаги стихали. Потом хлопнула дверь в конце коридора.

Он вышел. Закрыл за собой дверь. Пошёл к лестнице.

В кармане лежала бумага — назначение на караван. Через три дня.

Он вынул её. Посмотрел. Сложил.

Завтра — за результатами. После обеда.

Он вышел на улицу. Солнце уже садилось. Ветер стих.

На крыльце больницы он остановился. Посмотрел на бумагу. Потом убрал её в карман и пошёл к выходу из деревни.

Караван ждал. Но сначала — завтра.

Он пришёл ровно в два.

В холле было тихо. Пахло лекарствами и влажной тряпкой. На посту сидела медсестра — та же, что в прошлый раз. Она подняла голову, узнала, кивнула на лестницу.

— Она у себя.

Он кивнул. Пошёл на второй этаж.

Коридор был пуст. Шаги отдавались в тишине. Он прошёл мимо палат, мимо поста, где обычно сидела медсестра. Сегодня её не было.

Он остановился у двери в кабинет заведующей.

И услышал это.

Дождь.

Вода капала где-то рядом. Ритмично, негромко. Он повернул голову.

В конце коридора, над окном детской палаты, на потолке расплывалось мокрое пятно. Пластина пожелтела, вздулась. Капля набухала на стыке, висела секунду, падала на пол. Ещё одна. Ещё.

Он смотрел на это.

Потом перевёл взгляд на дверь её кабинета.

Из-за двери не доносилось ни звука.

Он не постучал.

Пошёл к лестнице.

Чердак был тёмным, пыльным. Пахло старым деревом и сыростью. Он нашёл люк. Толкнул. Замок поддался.

Дождь ударил в лицо.

Он вылез на крышу. Ветер рвал одежду. Черепица скользила под ногами — мокрая, старая, кое-где треснутая. Он прошёл к месту над детским отделением, ступая осторожно, проверяя каждый шаг.

Пролом был виден сразу. Две черепицы сбиты полностью, третья треснула. Под ними — дыра в подложке, размером с кулак. Вода уходила внутрь, в чердак, потом на потолок.

Он запомнил. Слез обратно.

Нашёл подсобку на первом этаже. Дверь была открыта. Внутри — инструменты, старые, но рабочие. Молоток с потёртой рукояткой, гвозди в жестяной банке, рулон рубероида, стопка запасной черепицы. Он взял всё.

Вернулся на крышу.

Дождь хлестал по лицу, по шее, затекал под воротник. Волосы прилипли ко лбу. Он не обращал внимания.

Снял остатки сбитой черепицы. Края были острыми, известка крошилась под пальцами. Он порезал указательный палец — глубоко, до крови. Кровь смешалась с дождевой водой, потекла по руке. Он не остановился.

Отогнул край рубероида. Подложил под верхнюю черепицу, ту, что держалась. Прибил — три гвоздя, ровно, чтобы не сдвинулось. Молоток стучал глухо, мокро.

Взял новую черепицу. Примерил к пролому. Не подошла — на сантиметр шире. Он отложил. Взял другую. Эта легла ровно, встык с соседней.

Забил гвоздь. Следующий. Третий.

Дождь стучал по спине, по голове. Руки мокрые, скользкие. Молоток норовил выскользнуть. Он работал медленно, но ровно. Каждый гвоздь — в своё место. Не спешил. Не промахивался.

Проверил край. Вода больше не проходила.

Взял рубероид. Отрезал кусок — ножом, на весу, под дождём. Прибил сверху, поверх черепицы, для верности. Три гвоздя. Ещё два.

Готово.

Он выпрямился. Дождь стекал по лицу, по шее, по рукам. Рубашка прилипла к спине. Холодно.

Через окно он увидел детей.

Они стояли у стекла. Трое. Потом четверо. Пятеро. Мальчики и девочки. В больничных пижамах, с бледными лицами. Они смотрели на него снизу вверх. Кто-то прижимался носом к стеклу, дыхание оставляло пятно.

Один мальчик открыл окно. Высунулся. Дождь попал ему в лицо, но он не отшатнулся.

— Дядя! — крикнул он. — Вы кто?

Саске не ответил. Наклонился, поправил край рубероида.

— Он страшный, — сказал кто-то за спиной мальчика. Голос тихий, но Саске услышал.

— Он чинит, — сказал другой голос. — Видишь? Он на крыше. Дождь идёт, а он чинит.

Мальчик смотрел. Саске взял следующую черепицу — последнюю, для запаса. Примерил. Не понадобилась. Он положил её рядом.

— А можно мне попробовать? — спросил мальчик.

Саске посмотрел на него. Мальчику было лет семь. Худой, бледный. На руке — катетер, примотанный пластырем. Волосы светлые, влажные от дождя, который задувало в окно.

Саске подошёл к окну. Протянул молоток рукояткой вперёд.

— Держи.

Мальчик взял. Молоток был тяжёлым для его рук. Он качнулся, перехватил.

— Двумя руками, — сказал Саске.

Мальчик перехватил. Сжал рукоятку обеими ладонями.

— Вот так, — Саске показал, как ставить руку. — Хват сверху. Большой палец вдоль рукоятки, не поперёк. Иначе собьёшь костяшки.

Мальчик повторил. Пальцы легли правильно.

— Бей ровно. Не по пальцам.

Мальчик забил гвоздь. Криво. Шляпка ушла вбок, гвоздь погнулся.

— Слабо, — сказал Саске. — Ещё. Держи молоток ровнее. Бей от плеча, не от кисти.

Мальчик попробовал снова. Сильнее. Гвоздь вошёл прямо. До шляпки.

— У меня получилось, — сказал он. Голос гордый, с ноткой удивления.

— Да, — сказал Саске.

Он взял молоток. Закончил ряд. Черепица легла ровно, встык.

Из окна выглядывали другие дети. Девочка с косичками, лет десяти, спросила:

— А вы останетесь?

Он не ответил.

— Он уйдёт, — сказал мальчик, который забивал гвоздь. — Он взрослый. У него дела.

Саске проверил край. Вода не проходила. Он собрал инструмент — молоток, остатки рубероида, гвозди в банке.

— Не высовывайтесь, — сказал он. — Дождь.

Он слез с крыши.

Внутри было тепло. Тишина. Капать перестало.

Он прошёл мимо детской палаты. Дети всё ещё стояли у окна. Мальчик с катетером помахал ему. Он не ответил.

Прошёл мимо её кабинета.

Дверь была приоткрыта. На ширину ладони.

Она стояла у окна. Спиной к двери. Руки скрещены на груди. Она смотрела на крышу — туда, где он только что работал.

Она видела.

Он прошёл мимо. Не остановился.

На следующий день он пришёл ровно в два.

Постучал. Вошёл.

Она сидела за столом. Та же зелёная рубашка, халат накинут на плечи. Волосы собраны, но выбиваются пряди. Под глазами — тени. Те же, что и вчера.

Она посмотрела на него. Потом на бумаги.

— Анализы в норме, — сказала она. — Давление в норме. Можешь работать.

Он кивнул.

Она протянула ему бумагу — заключение. Он взял. Сложил. Убрал в карман.

— Караван через два дня, — сказал он.

— Я знаю, — сказала она.

Пауза.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё.

— Вчера… — начала она. И остановилась.

Он ждал.

— Ничего, — сказала она. — Иди.

Он повернулся. Пошёл к двери.

— Саске.

Он остановился. Не обернулся.

— Спасибо, — сказала она. Тихо. Почти неслышно.

Он кивнул. Вышел.

Закрыл дверь.

В кармане лежала бумага. Он вышел на улицу. Солнце было ярким. Вчерашний дождь кончился.

Он пошёл к воротам.

Караван ждал.