Ломая хрусталь

Ручка хрустнуло под пальцами. Я даже не сжала — просто взялась, чтобы открыть дверь в свою комнату, и алюминий смялся, как фольга. Третья за день. Карлайл починит, как чинил предыдущие, с мягкой улыбкой, за которой прячется тревога. А Элис уже принесла новую из хозяйственного магазина — запаслась, видимо, по своему дару.

Дом Калленов — стеклянный гроб. Всё здесь подобрано по росту, цвету и весу, расставлено с идеальным вкусом, и всё — моя личная клетка. Белые стены, светлое дерево, хрустальные вазы на столиках. Я не смею пройти мимо, не задев плечом косяк, потому что плечо пробьёт гипсокартон. Я не могу сесть на стул, не боясь, что ножки хрустнут под моим новым весом. Я не могу обнять Эдварда, потому что не знаю, как рассчитать силу.

Он смотрит на меня с порога. Золотые глаза, измученные, тёмные круги под ними — хотя вампирам не нужен сон, но он не спит уже неделями. Следит. Ждёт, когда я сорвусь.

— Белла, — говорит он мягко, тем голосом, которым раньше успокаивал меня в лесу, когда я дрожала от холода. — Ты не виновата. Это пройдёт.

Проходит. Я слышу это от всех по очереди. Карлайл — с врачебным спокойствием, Элис — с бодрой уверенностью, Розали — с плохо скрытым раздражением. Даже Джаспер, который молчит чаще всех, однажды сказал: «Контроль приходит с годами, Белла. Ты справишься».

Годы. У меня нет годов. У меня есть сейчас, и сейчас я ненавижу своё тело.

Я разжимаю пальцы, и смятая ручка падает на ковёр. Эдвард делает шаг вперёд, хочет поднять, но я отступаю в комнату.

— Не надо.

Он замирает. Смотрит на меня, и в его взгляде — боль, которую я чувствую даже без дара. Я знаю эту боль: он винит себя. Он думает, что превратил меня в монстра. Он думает, что я несчастна. И он прав, но не так, как он думает. Я не несчастна из-за того, что стала вампиром. Я несчастна, потому что не могу контролировать себя, а он стоит рядом и смотрит на меня, как на бомбу замедленного действия.

— Ты устала, — говорит он. — Присядь, отдохни.

— Я не устаю. Я вампир, забыл?

Фраза выходит резче, чем я хотела. Он вздрагивает, но не уходит. Стоит, как вкопанный, и я вижу, как он перебирает в голове слова, которые могли бы меня успокоить. Ничего не находит. Потому что их нет. Ничего не успокоит меня, кроме одного — чтобы это тело перестало быть чужим.

Но он говорит. Потому что не может молчать.

— Всё придёт со временем, Белла. Тебе нужно терпение.

Терпение.

Слово ударяет под дых, и я чувствую, как внутри поднимается волна — горячая, солёная, древняя. Ярость. Не человеческая, которая проходит за минуту. Вампирская. Та, что может снести дом.

Я смотрю на него, и впервые вижу не любовь всей своей жизни, а помеху.

— Терпение? — повторяю я, и мой голос звучит низко, с металлическим отливом. — Ты говоришь мне о терпении? Ты, который прожил сто лет, научился всему, а теперь стоишь и смотришь, как я ломаю вещи, и говоришь, что мне нужно подождать?

Он открывает рот, но я не даю ему ответить.

— Я не хочу ждать, Эдвард. Я хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу перестать бояться, что убью кого-нибудь, если выйду за порог. Я хочу, чтобы мои руки слушались меня. А ты стоишь тут и говоришь о терпении, будто это что-то решает.

— Я пытаюсь помочь, — его голос дрожит. — Я не знаю, как ещё…

— Тогда не мешай.

Тишина. Она звенит, как натянутая струна. Он смотрит на меня так, будто я ударила его по лицу. И, наверное, я ударила. Словами. Но я не могу остановиться.

— Ты мешаешь, Эдвард. Твои слова ничего не меняют. Ты просто стоишь и смотришь, как я ломаю вещи, и говоришь о терпении. Это не помощь. Это наблюдение. Если ты не можешь дать мне ничего, кроме этого, — уйди.

Он молчит долгую секунду. Потом поворачивается и выходит. Дверь закрывается за ним без звука — он умеет быть тихим, когда хочет. Я слышу, как его шаги удаляются по коридору, и в груди что-то обрывается. Я хочу побежать за ним, извиниться, сказать, что я не это имела в виду.

Но я имела. Именно это.

Я остаюсь одна в комнате, и тишина давит. Белые стены, белая мебель, белый ковёр. Чистота, стерильность, никакой жизни. Я подхожу к стене и прислоняюсь к ней лбом, и гипсокартон проминается под моим весом. Я отшатываюсь, но поздно — в стене вмятина, глубокая, уродливая.

— Чёрт.

Я смотрю на свои руки. Они выглядят как мои — тонкие пальцы, короткие ногти, — но они не мои. Они убивают. Ломают. Разрушают. Я беру чашку с прикроватного столика — фарфоровую, белую, с тонким золотым ободком, Элис поставила утром, сказала, что это успокаивает, — и сжимаю. Осколки впиваются в ладонь, но кожи не режут. Только хрустят, осыпаясь на ковёр белыми крошками.

Я смотрю на них и чувствую пустоту. Ярость ушла, осталась только усталость — та самая, которой, по словам Эдварда, у меня быть не может. Но она есть. Тяжёлая, липкая, она оседает в костях, и я не знаю, как от неё избавиться.

Я сажусь на пол, прямо среди осколков. Спина упирается в кровать, колени подтянуты к груди. Я обхватываю их руками и смотрю на вмятину в стене, на раздавленную ручку, на фарфоровую пыль.

Я не убираю осколки.

Они останутся здесь до утра. Чтобы я видела их, когда проснусь. Чтобы помнила, что я сделала. Чтобы помнила, что я сказала.

Эдвард не придёт. Я знаю. Он будет стоять за дверью, слушать, ждать, но не войдёт. Потому что я сказала ему уйти, и он послушался. Впервые за долгое время он сделал то, что я просила.

И это хуже всего.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри поднимается новая волна — не ярости. Сожаления. Но я не позволяю ей захлестнуть себя. Я открываю глаза и смотрю на осколки.

Они останутся здесь. До утра. И дольше, если я захочу.

Потому что это единственное, что я могу контролировать.

Лес пахнет всем сразу.

Я не знаю, как объяснить это человеку — словами, которых у меня больше нет. Сосновая смола, влажный мох, гниющие листья, грибница под землей, камень, вода, железо в ручье за милю отсюда. Воздух плотный, живой, он входит в меня не через легкие — через кожу, через кости, через глаза. Я вижу запахи. Я слышу, как растет трава.

Эдвард ведет меня через просеку. Его рука на моем локте — легкая, но я чувствую каждое касание, каждое напряжение его пальцев. Он готов рвануть в любую секунду. Он боится.

— Здесь безопасно, — говорит он. — Мы проверили. Ни одного человека на двадцать миль.

Я киваю. Я не слушаю. Потому что за его спиной, за стеной стволов, мир раскрывается — бесконечный, оглушительный, прекрасный. Я делаю шаг вперед, и земля уходит из-под ног.

Скорость.

Я не бегу — я падаю вперед, и лес бьет меня по лицу ветками, царапает корой, хлещет по плечам. Я не чувствую боли. Я чувствую ветер — он врывается в горло, сухой и холодный, и я открываю рот, чтобы глотнуть его целиком.

Сосна. Ель. Пихта. Мох. Каждое дерево я узнаю по запаху коры. Каждый камень под ногами — по тому, как он крошится под моим весом. Я оставляю следы в граните. Я вминаю его в землю на дюйм, и я слышу этот звук — треск, хруст, вибрацию, которая уходит вглубь, к корням, к червям, к спящим жукам.

Я смеюсь. Впервые за месяц.

Эдвард догоняет меня через три секунды. Он скользит рядом, бесшумный, грациозный, и я вижу, как он смотрит на меня — с надеждой.

— Белла…

— Замолчи.

Слово вылетает само. Но я не злюсь. Я просто не хочу, чтобы он разбивал этот момент словами. Я хочу чувствовать.

Я останавливаюсь на краю поляны. Ветер меняется — и я замираю.

Запах.

Он приходит издалека — за три, нет, за пять миль. Теплый, соленый, маслянистый. Кровь. Не звериная — человеческая. Сладкая, густая, живая. Она плывет в воздухе, как нефтяное пятно по воде, и я не могу отвести от нее взгляд.

— Белла.

Голос Эдварда доносится откуда-то издалека. Я слышу его, но не понимаю. Потому что запах заполнил всё — легкие, голову, рот. Я чувствую его на языке. Я уже пробую его.

— Белла, нет.

Я срываюсь.

Лес — одна размытая полоса. Я не вижу деревьев, я не чувствую веток, которые бьют по лицу. Я чувствую только одно — направление. Тепло. Пульс. Он бьется где-то впереди, и я лечу к нему, как пуля.

Турист.

Я вижу его за полмили. Мужчина. Средних лет. Рюкзак, палатка, красная куртка. Он сидит на поваленном дереве, пьет из фляги, и его горло открыто — вена на шее пульсирует, и я вижу её, я вижу, как кровь течет под кожей, я вижу каждый удар его сердца.

Я прыгаю.

Чей-то вес врезается в меня сбоку. Мы катимся по земле, ломая кусты, врезаясь в стволы, и я рычу — низко, гортанно, нечеловечески. Я не узнаю свой голос.

— Белла! — Эдвард держит меня за плечи, но я сильнее. Я сбрасываю его, и он врезается в сосну — дерево трещит, валится, поднимая тучу коры.

Я встаю.

Турист смотрит на меня. Глаза белые от ужаса. Он открывает рот, чтобы закричать, и я вижу его язык, его зубы, его горло —

Кто-то берет меня сзади за шиворот.

Джаспер.

Я не слышала, как он подошел. Я не слышала ничего, кроме пульса. Он держит меня — железной хваткой, и я бьюсь, я царапаю его руки, я пытаюсь вырваться, но он не отпускает.

— Спокойно, — говорит он. Не шепотом. Обычным голосом. — Спокойно, Белла.

— Пусти.

— Нет.

Я закипаю. Ярость — горячая, соленая, она поднимается из живота, и я чувствую, как мир сужается до одной точки — его лицо. Я хочу ударить. Я хочу прокусить его насквозь.

— Джаспер, — голос Эдварда сзади. Предупреждающий. — Она не справится.

— Справится.

Джаспер смотрит мне в глаза. Его лицо спокойное, как камень. Он не злится. Не боится. Он просто ждет.

— Ты хочешь его убить, — говорит он. — Я знаю. Я тоже хотел. Каждую секунду, первые двадцать лет. Это не проходит. Это учишься контролировать.

— Я не могу.

— Можешь. Ты уже можешь. Ты стоишь. Ты слушаешь. Ты не бежишь.

Я стою. Я слушаю. Я не бегу.

Пульс.

Он всё еще здесь. Теплый, живой, близкий. Я чувствую его кожей. Я чувствую, как кровь течет по его венам, как она пахнет — медью, солью, жизнью.

Я закрываю глаза.

И ничего не происходит.

Секунда. Две. Три.

Пульс не исчезает. Запах не уходит. Но я не двигаюсь. Я стою, и мир медленно возвращается — лес, ветер, холод. Джаспер всё еще держит меня за воротник, но его хватка слабеет.

— Хорошо, — говорит он. — А теперь дыши.

— Я не дышу.

— Дыши. Это помогает.

Я делаю вдох. Воздух холодный, чистый. В нем всё еще есть запах крови, но теперь он — часть леса, а не вся вселенная.

Я делаю выдох.

Джаспер отпускает меня.

Турист сидит на земле, закрыв голову руками. Он жив. Он не ранен. Он просто сидит и дрожит, и я смотрю на него и не чувствую ничего, кроме стыда.

Эдвард подходит ко мне. Он тянет руку, чтобы коснуться моего плеча, и я отшатываюсь.

— Не надо.

Он замирает.

— Ты в порядке?

— Я в порядке.

— Ты чуть не убила человека.

— Я знаю.

Я поворачиваюсь и иду обратно к дому. Не бегу. Иду. Шаг за шагом, по земле, которую я не чувствую. Внутри — пустота. Ни ярости, ни голода, ни стыда. Только усталость — та самая, которой, по словам Эдварда, у меня быть не может.

Но она есть.

---

Я не выхожу из комнаты месяц.

Дверь закрыта. Шторы задернуты. Я сижу на полу, спиной к кровати, и смотрю на осколки фарфора, которые раздавила в первый день. Я не убираю их. Они — напоминание. О том, кто я есть. О том, кем я стала.

Эдвард приходит каждый день.

— Белла, — говорит он через дверь. — Пожалуйста.

Я молчу.

— Я знаю, что ты меня слышишь.

Я слышу.

— Просто скажи что-нибудь.

Я ничего не говорю.

Он стоит под дверью по двадцать минут, по часу. Я слышу его дыхание — ровное, controlled, но я знаю, что он страдает. Я чувствую это через дерево, через воздух, через стены. Но я не открываю.

Потому что если я открою, я скажу ему правду. Что я ненавижу себя. Что я ненавижу это тело. Что я ненавижу его за то, что он сделал меня такой.

И я не хочу, чтобы он это слышал.

Карлайл приходит на второй неделе.

— Белла, — говорит он мягко, своим врачебным голосом. — Я понимаю, что тебе трудно. Но затворничество не поможет. Тебе нужно учиться.

Я молчу.

— Джаспер считает, что твой срыв был неизбежен. Первая охота всегда самая трудная. Ты справилась. Ты остановилась. Это победа.

Победа.

Я смотрю на свои руки. Они белые, гладкие, совершенные. Они могут сломать сталь. Они могут убить. И он называет это победой.

— Я подумаю, — говорю я.

Он вздыхает.

— Это уже прогресс.

Он уходит.

На третьей неделе приходит Элис. Она стучит — быстро, весело, как будто мы подруги, которые не виделись сто лет.

— Белла! Я видела, что ты выйдешь через три дня. И ты будешь в синем свитере.

Я смотрю на свитер, который висит на стуле. Он серый.

— Твой дар сбоит, — говорю я.

Она смеется.

— Мой дар сбоит, когда ты рядом. Потому что ты непредсказуема. Это хорошо. Это значит, что ты живая.

Я не отвечаю.

Она стоит под дверью еще минуту, потом уходит. Я слышу, как она говорит с Джаспером в коридоре, но не разбираю слов.

На четвертой неделе Карлайл приходит снова.

— Белла, — говорит он. — Мы не можем продолжать так. Ты должна начать учиться.

— Я не могу.

— Можешь. Джаспер готов тебя тренировать.

— Джаспер меня ненавидит.

— Джаспер тебя не ненавидит. Он понимает тебя лучше, чем кто-либо из нас.

Я молчу.

— Я настаиваю, Белла. Если ты не выйдешь сама, я открою дверь.

— Ты не сможешь.

— Я могу. Я старше. Я сильнее.

Я смотрю на дверь. Я знаю, что он прав. Он старше. Он сильнее. Он может открыть эту дверь, если захочет. Но он не хочет. Он ждет, чтобы я сделала это сама.

— Завтра, — говорю я. — Я подумаю.

Он вздыхает.

— Хорошо. Завтра.

Он уходит.

Я снова одна.

Я сижу на полу, смотрю на осколки, и думаю о том, что сказал Карлайл. Джаспер понимает. Джаспер, который молчит. Джаспер, который смотрит на меня, как на проблему, которую нужно решить.

Джаспер, который держал меня, когда я хотела убить.

Я закрываю глаза и вижу его лицо. Спокойное. Холодное. Без страха.

Я ненавижу его за это.

---

На тридцать второй день кто-то стучит в дверь.

Стук другой. Не Эдвард — его шаги я узнаю за милю. Не Элис — она всегда стучит дважды. Не Карлайл — он стучит костяшками, мягко, вежливо.

Этот стук — короткий, резкий. Один раз.

Я знаю, кто это.

— Войди.

Джаспер открывает дверь. Он не ждет, не спрашивает. Он просто входит, закрывает за собой и садится на пол напротив меня.

Он молчит.

Минута. Две. Пять.

Я смотрю на него. Он смотрит на осколки. Его лицо — камень. Ни сочувствия, ни жалости, ни понимания. Ничего.

— Ты не скажешь ничего? — спрашиваю я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе не нужны слова.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И впервые за месяц я чувствую что-то, кроме пустоты.

Я чувствую злость.

— Ты пришел, чтобы сидеть и молчать?

— Да.

— Это бесполезно.

— Возможно.

— Тогда зачем ты здесь?

Он смотрит на меня долго. Потом говорит:

— Потому что ты здесь.

И замолкает.

Я жду. Он молчит. Я жду еще. Он молчит.

И в этой тишине — не той, что давит, а той, что просто есть, — я вдруг понимаю, что мне не нужно, чтобы он говорил. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Не Эдвард, который хочет меня спасти. Не Элис, которая хочет меня развлечь. Не Карлайл, который хочет меня вылечить.

Кто-то, кто просто сидит и молчит.

Я закрываю глаза.

И впервые за месяц я не чувствую себя одна.

Джаспер ждет меня в холле. Он не смотрит на часы, не барабанит пальцами по стене. Он просто стоит, сложив руки на груди, и смотрит на дверь моей комнаты.

Я выхожу в семь утра. На мне серый свитер. Элис ошиблась.

— Пошли, — говорит он.

Он не спрашивает, готова ли я. Не говорит, что всё будет хорошо. Он просто разворачивается и идет к лестнице в подвал.

Я иду за ним.

Подвал пахнет бетоном и страхом. Старым деревом, металлом, чем-то химическим — Карлайл держит здесь запасы для больницы. Голые лампочки под потолком, бетонные стены, железная дверь, которую Джаспер закрывает за нами.

Звук захлопывающегося затвора — как выстрел.

— Садись, — он показывает на пол.

Я сажусь. Бетон холодный, твердый. Я чувствую каждую трещину под ладонями.

Джаспер садится напротив. Между нами — три фута. Он смотрит на меня, и я смотрю на него. Молчание длится минуту, две.

— Первое, — говорит он наконец. — Импульс.

— Я знаю, что такое импульс.

— Знать и чувствовать — разные вещи.

Он достает из кармана нож. Обычный, охотничий, с деревянной рукояткой. Медленно, не сводя с меня глаз, он проводит лезвием по своей ладони.

Запах.

Он взрывается в комнате — горячий, металлический, сладкий. Вампирская кровь пахнет не так, как человеческая — она гуще, темнее, в ней есть что-то древнее. Но она всё равно кровь. И мое тело реагирует раньше, чем я успеваю подумать.

Я вскакиваю.

Джаспер не двигается. Он сидит, держит порезанную ладонь на весу, и смотрит на меня.

— Считай, — говорит он.

— Что?

— До ста. Вслух. Считай.

— Это глупо.

— Считай.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Запах заполняет комнату, заполняет легкие, заполняет голову. Я хочу прыгнуть. Я хочу вцепиться зубами в его руку и пить, пить, пить —

— Один, — говорю я. Голос хриплый, чужой.

— Два.

Он не помогает. Он не говорит «дыши», не говорит «успокойся». Он просто сидит и ждет.

— Три. Четыре. Пять.

Я считаю. Каждое число — как гвоздь, который я забиваю в свой череп. Запах не уходит. Он только становится сильнее.

— Пятнадцать. Шестнадцать.

Я срываюсь на двадцать третьем.

Я лечу на него. Я не думаю — тело двигается само, и я уже вижу его горло, уже чувствую вкус его крови на языке —

Он ловит меня.

Одно движение — и я на полу, лицом в бетон, рука вывернута за спину. Он держит меня весом тела, не больно, но жестко.

— Двадцать три, — говорит он. — Неплохо для первого раза.

— Отпусти.

— Когда успокоишься.

Я рычу. Я бьюсь. Я пытаюсь сбросить его, но он тяжелый, как скала. И через минуту — через вечность — я перестаю дергаться.

— Хорошо, — он отпускает.

Я сажусь. В глазах темно от ярости. Я хочу ударить его. Я хочу разбить его лицо. Но я молчу.

— Еще раз, — говорит он.

Он снова режет ладонь.

---

Во второй раз я досчитываю до сорока семи.

В третий — до шестидесяти двух.

Джаспер не хвалит. Не говорит «молодец». Он просто смотрит на меня, кивает, и достает из ящика в углу стеклянные банки.

— Второе занятие, — говорит он. — Запахи.

Он ставит передо мной десять банок. В каждой — что-то свое. Кедр. Мох. Дождевая вода. Железо. Пихта. Сосна. Грибы. Земля. Камень. И одна — с человеческой кровью.

— Назови их.

Я называю. Легко. Кедр — смолистый, терпкий. Мох — влажный, землистый. Дождевая вода — чистая, холодная, почти ничего. Железо — ржавое, острое. Пихта — резкая, зеленая. Сосна — теплая, маслянистая. Грибы — сырые, гнилые. Земля — тяжелая, влажная. Камень — сухой, пыльный.

Он кивает.

— А теперь эту.

Он пододвигает ко мне банку с кровью.

Я смотрю на нее. Красная, жидкая, она плещется внутри стекла. И запах — такой сильный, что у меня сводит челюсть.

— Открой, — говорит он.

— Нет.

— Открой.

Я протягиваю руку. Пальцы дрожат — я ненавижу себя за эту дрожь. Я откручиваю крышку.

Запах ударяет в лицо, как пощечина.

Мир сужается до одной точки — до этой банки. Я чувствую, как рот наполняется слюной, как челюсти сводит судорогой. Я хочу сунуть лицо в банку. Я хочу вылизать ее до дна.

— Закрой, — говорит Джаспер.

Я закрываю.

— И назови другие запахи. Те, что в банках.

Я смотрю на него. Он серьезен.

— Что?

— Назови запахи. Все, кроме этого. Пока не успокоишься.

Я закрываю глаза. Кедр. Мох. Дождевая вода. Железо. Пихта. Сосна. Грибы. Земля. Камень.

Я повторяю их снова и снова, как молитву. Кедр. Мох. Дождевая вода. Железо. Пихта. Сосна. Грибы. Земля. Камень.

Запах крови всё еще здесь. Но теперь он — один из десяти. Не весь мир.

— Открой глаза, — говорит Джаспер.

Я открываю. Он закручивает крышку на банке с кровью и убирает ее в ящик.

— Ты справилась.

Я смотрю на свои руки. Они не дрожат.

---

Третье занятие — самое трудное.

— Теперь без банок, — говорит Джаспер. — Ты знаешь, что наверху Эдвард. Элис. Карлайл. Эсми. Их запахи. Ты слышишь их?

Я слышу. Через бетон, через дерево, через воздуховоды. Эдвард — озон и дождь. Элис — цветы и что-то цитрусовое. Карлайл — старые книги и антисептик. Эсми — выпечка и ваниль.

— Хорошо, — говорит Джаспер. — А теперь представь, что ты охотишься. Ты должна выбрать одну цель. Только одну. И игнорировать остальные.

Я закрываю глаза.

Эдвард. Я слышу его. Он наверху, в гостиной. Он ходит. Он нервничает. Он хочет спуститься.

Я выбираю его.

— Я слышу Эдварда, — говорю я.

— Отлично. Теперь отключи всё остальное.

Я пытаюсь. Я сосредотачиваюсь на запахе озона. На звуке его шагов. На его дыхании.

Но Элис смеется где-то на кухне, и я слышу ее. Карлайл перелистывает страницу — шорох бумаги, и я слышу его. Эсми открывает холодильник — щелчок магнита, и я слышу его.

— Не получается.

— Получается. Ты просто не даешь себе времени.

Я пробую снова.

Эдвард. Озон. Дождь. Его шаги. Его дыхание. Его сердце — нет, у него нет сердца. Но есть звук, с которым он двигается. Шелк по коже. Воздух, который он вытесняет.

Я отключаю всё остальное.

Элис исчезает. Карлайл исчезает. Эсми исчезает.

Остается только Эдвард.

— Хорошо, — говорит Джаспер. — А теперь отключи и его.

Я открываю глаза.

— Зачем?

— Потому что, если ты не сможешь отключить всех, ты не сможешь охотиться. Ты будешь слышать всё сразу. Ты будешь хотеть всё сразу. И ты сорвешься.

Я закрываю глаза.

Эдвард. Я вижу его. Он стоит у окна. Он смотрит на дождь. Он думает обо мне.

Я отключаю его.

Тишина.

Не та тишина, которая давит. А та, в которой ничего нет. Ни запахов, ни звуков, ни желаний.

Я сижу в пустоте.

И это страшно.

— Достаточно, — говорит Джаспер.

Я открываю глаза. Он смотрит на меня. Впервые — не как на проблему. Как на человека.

— Ты устала.

— Я не могу устать.

— Можешь. Твой мозг устает. Твое тело — нет. Но мозг — да.

Я смотрю на него. Он встает и протягивает мне руку. Я не беру ее. Я встаю сама.

— Завтра в то же время, — говорит он.

Я киваю.

---

Я иду наверх. Эдвард стоит в холле. Он смотрит на меня, и я вижу, как он сжимает кулаки. Он хочет спросить. Он хочет знать, что было в подвале. Он хочет убедиться, что я в порядке.

Но он молчит.

Я прохожу мимо. Он не останавливает меня.

Впервые.

Я захожу в свою комнату. На полу всё еще осколки. Я сажусь рядом с ними. Беру один — острый, белый. Сжимаю в кулаке.

Край впивается в ладонь. Кожа затягивается раньше, чем появляется кровь.

Я смотрю на осколок. Я чувствую его. Холодный. Твердый. Острый.

Я не сжимаю.

Я кладу его на пол. Ровно. Рядом с другими.

Потом беру второй. Кладу. Третий. Четвертый.

Я собираю их.

Все до одного.

Я не говорю никому.

Я слышу их за полминуты до того, как они въезжают на подъездную дорожку.

Четыре двигателя. Четыре сердца — нет, не сердца. Четыре пульсации крови в венах, четыре ритма, четыре разных запаха, вплетающихся в воздух Форкса. Я сижу на полу среди собранных осколков — они теперь лежат аккуратной горкой в стеклянной вазе, которую я не разбивала, — и я чувствую, как дом меняется.

Напряжение. Оно поднимается снизу, от холла, где остановились Карлайл и Эсми. Оно спускается сверху, от Элис, которая уже бежит по лестнице. Оно замирает на втором этаже, где стоит Эдвард.

Я встаю.

Подхожу к двери. Открываю.

Эдвард стоит в конце коридора. Он смотрит на меня, и в его глазах — паника. Не за себя. За меня.

— Кто? — спрашиваю я.

— Денали. Таня, Кейт, Элеазар, Кармен. Они хотели познакомиться.

Он не говорит: «Ты можешь остаться в комнате». Он не говорит: «Я скажу, что ты занята». Он смотрит на меня и ждет моего решения.

Впервые.

Я делаю шаг к лестнице. Он не останавливает меня. Он идет рядом.

---

В холле они. Четверо. Таня — блондинка с текучими движениями и улыбкой, которая обещает неприятности. Кейт — темнее, плотнее, с глазами, которые смотрят слишком пристально. Элеазар — высокий, смуглый, с лицом мыслителя. Кармен — темноволосая, сдержанная, держится ближе к мужу.

Карлайл представляет меня.

— Белла, это Таня, Кейт, Элеазар и Кармен. Они остановятся у нас на несколько дней.

Таня делает шаг вперед. Она улыбается мне — улыбкой хищницы, которая знает, что она хищница.

— Мы так много слышали о тебе, — говорит она. Голос низкий, с мурлыкающим оттенком. — Новорождённая в семье Калленов. Это редкость.

Я молчу. Я смотрю на нее. Я чувствую запах ее крови под кожей — густой, чужой, но крови. И я считаю.

Один. Два. Три.

Кейт подходит ближе. Она смотрит на меня с любопытством, без враждебности. Но ее глаза — испытующие.

— Не двигайся, — говорит она и протягивает руку.

Я вижу, как Эдвард напрягается рядом со мной. Я вижу, как Джаспер появляется из ниоткуда и замирает у стены. Я вижу, как Элис открывает рот, чтобы сказать что-то, и закрывает.

Я не двигаюсь.

Кейт касается моего запястья.

Ток.

Он проходит через меня — электрический разряд, горячий, живой, чужой. Мое тело дергается, мышцы сводит, я чувствую, как челюсти сжимаются сами. Я хочу отдернуть руку. Я хочу ударить ее. Я хочу вцепиться ей в горло и —

Сто.

Я считаю в голове. Я не смотрю на нее. Я смотрю в стену. Я считаю. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Ток прекращается. Кейт убирает руку. Она смотрит на меня с удивлением — и с чем-то еще. С уважением? Или с испугом?

— Весело, — говорю я. Голос ровный. Пустой. — Что еще умеешь?

Тишина. Таня перестает улыбаться. Кармен смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Элеазар хмурится.

Я вижу их лица. Я читаю их мысли по глазам: «Она не дернулась». «Она даже не моргнула». «Двадцать секунд тока — и ноль реакции».

— Я не знала, что ты умеешь это, — говорит Таня. Голос потерял мурлыканье. — Просто хотела проверить, насколько ты контролируешь себя.

— Проверила, — говорю я.

Я смотрю на нее. Я смотрю на них всех. И я вижу, что они напуганы. Не моей силой — они сильнее. Не моей жаждой — они старше, они умеют ее глушить. Они напуганы тем, что я не сорвалась. Что я стою и смотрю на них пустыми глазами, и в этой пустоте нет истерики. Только счет.

Я перевожу взгляд на Эдварда.

Он смотрит на меня так, как не смотрел никогда. Не как на проблему. Не как на вину. Как на кого-то, кого он не знает.

— Белла, — тихо говорит он.

— Я в порядке, — отвечаю я. И это правда.

---

Вечер проходит в гостиной. Я сижу в кресле у окна. Денали разговаривают с Калленами, но я не слушаю. Я смотрю на дождь. Я считаю капли на стекле. Я чувствую запах дерева, из которого сделана рама. Я чувствую запах каждого человека в комнате.

Я не срываюсь.

Кейт косится на меня. Таня делает вид, что меня нет. Элеазар что-то тихо говорит Карлайлу, и Карлайл кивает. Кармен смотрит в пол.

В одиннадцать вечера я встаю. Все замолкают.

Я подхожу к Эдварду. Он сидит на диване, сжав руки в кулаки. Я смотрю на него сверху вниз.

— Отвези меня в Форкс, — говорю я.

Он смотрит на меня. В глазах — страх и надежда.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он встает. Молча. Идет к двери. Я за ним.

— Белла, — говорит Карлайл за спиной. — Может, подождем утра?

Я оборачиваюсь. Я смотрю на него. Я не злюсь. Я просто смотрю.

— Я не сорвусь.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

Я выхожу в дождь.

Эдвард открывает дверь машины. Я сажусь. Он садится рядом. Заводит двигатель.

Мы едем в Форкс.

Я не знаю, что я там найду. Но я знаю, что я больше не буду прятаться.

Форкс встречает нас дождем.

Я помню этот город другим. Теплым. Живым. Я помню, как ходила по этим улицам, чувствуя ветер кожей, вдыхая запах мокрой хвои и не замечая его. Теперь я чувствую все. Каждую каплю, каждую трещину в асфальте, каждое биение сердца за стенами домов.

Их много.

Я сижу в машине, и мои пальцы впиваются в сиденье. Не от страха. От напряжения. От желания. Кровь здесь — она повсюду. Она струится под кожей людей, которых я не вижу, но чувствую. Она пульсирует в такт дождю, в такт ветру, в такт моему собственному ритму, которого у меня нет.

Эдвард ведет машину медленно. Он не смотрит на меня. Он смотрит на дорогу, но я знаю, что он слышит каждую мою мысль. Он слышит, как я считаю. Он слышит, как я сжимаю зубы. Он слышит, как я не срываюсь.

Он не говорит ничего.

Машина останавливается за два квартала до дома. Я открываю дверь, выхожу под дождь. Он глушит двигатель, но не выходит. Я слышу, как он сидит внутри. Слышу, как его руки лежат на руле. Слышу, как он ждет.

Я иду одна.

Дождь хлещет по лицу. По глазам. Я не щурюсь. Я смотрю прямо, и капли разбиваются о мои зрачки, стекают по щекам, по шее, под воротник. Я не чувствую холода. Я чувствую только запахи.

Мокрый асфальт. Сосновая смола. Ржавчина на старом заборе. И кровь.

Она внутри дома. Она внутри него.

Я останавливаюсь у дерева на краю участка. Старый клен, с корой, мокрой и темной. Я кладу ладонь на ствол. Кора врезается в кожу. Я чувствую каждую неровность. Я чувствую, как дерево дышит.

Я смотрю на дом.

Свет в окнах горит. Гостиная. Телевизор работает — я слышу голос диктора, шум рекламы, звук переключаемых каналов. Я слышу шаги. Тяжелые. Усталые. Он ходит по кухне. Открывает холодильник. Закрывает. Садится в кресло.

Я слышу его сердце.

Оно бьется ровно. Спокойно. Он не знает, что я здесь. Он не знает, что я стою в двухстах футах от него, впиваясь пальцами в кору, считая про себя.

Один. Два. Три.

Жажда поднимается. Она приходит не волной — она приходит знанием. Я знаю, как пахнет его кровь. Я знаю, как она будет течь, если я перережу ему горло. Я знаю, как она будет вкусом на моем языке. Густая. Соленая. Горячая.

Я знаю, что я могу.

Четыре. Пять. Шесть.

Я не отворачиваюсь. Я не закрываю глаза. Я смотрю на свет в окне, на тень, которая движется за занавесками, и я стою.

Семь. Восемь. Девять.

Жажда не уходит. Она остается. Она сидит во мне, как зверь, который знает, что его не выпустят. Я чувствую его. Я чувствую себя.

Десять.

Я дышу. Воздух входит в мои легкие, холодный, влажный, пахнущий им. Я дышу, и я не двигаюсь.

Я стою.

Я не знаю, сколько времени проходит. Минуты. Часы. Дождь не кончается. Свет в окне не гаснет. Сердце бьется.

Я смотрю на дом, и я не приближаюсь. Я не убегаю.

Я просто стою.

И в этом стоянии есть что-то, чего я не чувствовала раньше. Не контроль. Не победа. Что-то другое. Что-то, что приходит, когда ты смотришь на пропасть и не отворачиваешься. Когда ты знаешь, что можешь упасть, и остаешься на краю.

Я не герой. Я не чудовище. Я просто та, кто стоит под дождем и смотрит на дом, в котором живет ее отец.

Я поворачиваюсь.

Эдвард стоит в тени деревьев. Он не подходил ближе. Он ждал. Он смотрит на меня, и в его глазах нет вины. Нет страха. Нет жалости.

В них есть тишина.

Он не говорит: «Ты справилась». Он не говорит: «Я горжусь тобой». Он просто стоит, и его молчание говорит за него.

Я подхожу к нему. Дождь стекает по его лицу, по его волосам, но он не замечает. Он смотрит на меня, и я смотрю на него.

— Я вернусь, — говорю я. Не ему. Себе.

Он кивает.

Мы идем к машине. Он открывает дверь. Я сажусь. Он садится рядом.

Мы уезжаем.

Форкс исчезает за поворотом. Дождь не кончается. Я смотрю в окно, и я считаю.

Один. Два. Три.

Я вернусь.

Четыре. Пять. Шесть.

Не сегодня.

Семь. Восемь. Девять.

Но я знаю, что смогу.

Десять.

Я закрываю глаза. Я чувствую, как машина везет меня обратно, в дом, где меня ждут. Я чувствую, как жажда затихает. Не уходит. Затихает.

Я чувствую, как Эдвард смотрит на меня.

Он не говорит ничего.

И это правильно.</uncenscribed_response>