Кален сидел в архиве Гильдии, разложив перед собой старые свитки. За окнами уже стемнело, но он не зажигал свет — только магический шар парил над столом, отбрасывая жёлтое пятно на пожелтевшую бумагу.
Оттар принёс ещё одну стопку. Записи Румиля, которые архивист собирал двадцать лет. Он поставил их на край стола и вытер руки о сюртук.
— Здесь почти всё, — сказал он. — Черновики заклинаний, схемы печати, дневники. Я нашёл их в тайнике под полом старой башни. Там, где никто не искал.
Кален развернул первый свиток. Почерк был мелким, аккуратным — его почерк. Он узнал бы его где угодно. Румиль писал о структуре печати, о слоях плетения, о том, как удерживать разлом. Строчки шли одна за другой, ровные, без помарок.
Кален читал, и в голове всплывали обрывки воспоминаний. Каменная площадка. Чёрное небо. Твари, лезущие из разлома — десятки, сотни, их было так много, что воздух дрожал от их визга. И заклинание — огромное, сложное, на пределе всех сил. Он плел его, чувствуя, как жизнь уходит из пальцев.
Он закрыл глаза. Рука дрогнула, свиток выскользнул на стол.
— Я не могу, — сказал он тихо.
— Что? — переспросил Оттар. Он стоял у стеллажа, перебирая какие-то папки.
— Я не могу пожертвовать собой снова. У меня есть Рига. Я не оставлю её одну.
Оттар промолчал. Он отошёл к другому стеллажу, и слышно было только, как шуршат страницы под его пальцами.
Кален открыл глаза и посмотрел на свитки. Десятки свитков. Столько труда — и всё ради того, чтобы умереть снова? Нет. Должен быть другой способ.
Он начал перебирать записи. Черновик за черновиком, схема за схемой. Он искал альтернативы — другие способы запечатать разлом, не отдавая жизнь. В дневниках Румиля были заметки на полях, пометки, исправления. Кален вчитывался в каждую строчку.
Время шло. Магический шар горел ровно. Солнце поднялось за окнами, потом начало клониться к закату. Оттар принёс воды, но Кален не пил. Он читал.
— Кален.
Голос был знакомым. Он поднял голову — в дверях стояла Мара. На ней было то же тёмно-синее платье, что в день слушания, только волосы распущены. Она выглядела встревоженной.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Да, — сказал он, но голос сел, и она не поверила.
— Ты выглядишь уставшим, — сказала она, подходя ближе. Она села на соседний стул и положила руки на стол. — Как Рига?
— Плохо, — ответил он. — Мать оттолкнула её в тюрьме. Сказала, что не хочет её видеть. Рига не понимает почему. Она всю ночь проплакала у меня на плече.
Мара опустила глаза.
— Я не знаю, что сказать, — тихо произнесла она. — Это ужасно.
— Да, — сказал Кален. — Но я не оставлю её.
Она посмотрела на свитки, разложенные по столу. Потом взяла один из них, развернула. Чернила выцвели, но рисунки остались чёткими.
— Что это?
— Записи Румиля. Я ищу способ улучшить заклинание, чтобы не умереть.
Мара провела пальцем по схеме. Она всматривалась в линии, хмурилась, переворачивала лист. Потом замерла.
— Здесь есть схема стабилизации, — сказала она. — Посмотри.
Она указала на рисунок в углу. Кален придвинулся ближе. Маленький набросок, почти незаметный — Румиль нарисовал его на полях, поверх уже написанного текста. Добавочное плетение, которое перераспределяло энергию.
— Если добавить этот слой, — сказала Мара, — заклинание станет безопасным. Печать будет держаться, но не вытянет из тебя всю жизнь. Ты отдашь часть, но не всё.
Кален всмотрелся в схему. Сердце забилось быстрее. Она была права. Этот слой — он менял всё.
— Как ты это нашла? — спросил он.
— Я училась, — ответила она просто. — И я не хочу тебя потерять.
Он посмотрел на неё. В глазах её стояла тревога — глубокая, настоящая. Она боялась за него.
— Спасибо, — сказал он. — Ты спасла меня.
— Ещё не спасла, — ответила она. — Но попробую.
Она улыбнулась — робко, неуверенно. Кален почувствовал, как в груди закипает надежда. Он развернул чистый лист, и они начали переписывать схему. Мара подсказывала, где какой слой, Кален выводил линии, и плетение складывалось у него перед глазами.
Через два часа, когда схема была готова, в дверь постучали. Стражник в королевской ливрее.
— Господин Фрейзин, госпожа Фрейзин, — сказал он, — вас вызывают на суд. Немедленно.
Кален свернул схему и сунул в карман. Мара встала.
— Я пойду с тобой.
— Хорошо.
Они вышли из архива. В коридоре было пусто — только эхо шагов. Рига ждала у лестницы, бледная, с красными глазами.
— Я боюсь, — сказала она.
— Я рядом, — ответил Кален.
Они пошли к выходу.
Суд проходил в том же зале, где три дня назад умер Фрейзин. Только теперь тело убрали, пол вымыли, и на скамье подсудимых сидела Неона.
Зал был полон. Королевские советники, маги Гильдии, несколько знатных домов. Все хотели видеть, чем кончится дело вдовы героя.
Неона сидела прямо, сложив руки на коленях. Платье на ней было тёмно-серое, без украшений. Волосы собраны в тугой узел. Она не смотрела по сторонам.
Судья был седой, с усталыми глазами и глубокими морщинами у рта. Он прочитал обвинение: убийство Фрейзина. Голос его звучал ровно, без эмоций.
Неона подняла голову.
— Я не жалею, что убила его, — сказала она. Голос её был тихим, но в тишине зала каждое слово слышалось отчётливо. — Я жалею, что поверила ему. Что прожила с ним двадцать лет, думая, что он герой. Что родила ему детей и растила их во лжи.
Она замолчала. В зале было тихо.
— Я готова понести наказание, — добавила она. — Каким бы оно ни было.
Судья вздохнул. Он переглянулся с советниками, потом снова посмотрел на Неону.
— Обстоятельства смягчающие, — сказал он. — Вы действовали в состоянии аффекта, после того как узнали правду. Приговор — домашний арест. На вас накладывают магическую печать, которая не позволит покинуть дом.
Неона кивнула.
— Я согласна.
Магистр в серой мантии подошёл к ней. Он достал из кармана небольшой кристалл и приложил его к груди Неоны. Печать засветилась — золотистым, холодным светом — и впиталась в кожу. На груди остался тонкий узор, похожий на паутину.
— Вы свободны, — сказал судья. — Но не покидайте дом.
Неона встала. Она прошла мимо скамьи, где сидели Кален и Рига. На мгновение их взгляды встретились.
— Прости, — прошептала она, проходя мимо.
Рига сжала руку Калена.
— Она нас ненавидит, — прошептала она.
— Нет, — сказал Кален. — Она ненавидит себя.
Неона вышла из зала, не оглянувшись. Дверь захлопнулась.
Потом было объявление. Судья встал, развернул свиток с королевской печатью и прочитал указ.
— Именем короля, — сказал он, — Румиль, маг Гильдии, погибший у Чёрных Врат, официально реабилитирован. Все обвинения сняты. Академии Серебряного Пламени возвращается его имя.
Кален стоял в зале и слушал. В груди что-то сжалось — и отпустило. Двадцать лет лжи. Двадцать лет, когда его имя было проклятием. И вот — всё кончено.
Рига смотрела на него.
— Ты плачешь, — сказала она.
Кален коснулся лица. Щека была мокрой. Он не заметил, когда слёзы потекли.
— Это от радости, — сказал он.
Она улыбнулась — впервые за несколько дней.
Потом Кален подошёл к судье, когда зал опустел. Судья сидел на своём месте, перебирая бумаги.
— Ваша честь, — сказал Кален. — Я хочу попросить.
— О чём?
— Не обнародовать обвинения против Фрейзина. Оставить официальную версию — что он герой, погибший от руки жены, которая не смогла простить ему лжи.
Судья поднял бровь.
— Зачем вам это?
Кален посмотрел на дверь, за которой скрылась Рига.
— У неё есть будущее. Если станет известно, что её отец — лжец и клеветник, ей будет трудно. Люди не забудут. Её будут дразнить, сторониться, не возьмут на работу. Она не виновата в том, что сделал Фрейзин.
Судья долго смотрел на него.
— Вы уверены? — спросил он. — Вы потратили столько лет, чтобы доказать правду. А теперь хотите скрыть её?
— Правда известна тем, кому нужно, — ответил Кален. — Гильдия знает. Король знает. А для остальных — пусть Фрейзин останется героем. Риге так будет легче.
Судья помолчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Будет так. Но запись останется в закрытом архиве. На случай, если правда понадобится.
Кален кивнул.
— Спасибо.
Он вышел из зала и остановился на пороге. В коридоре было пусто. Только Мара ждала его у колонны, прислонившись спиной к мрамору.
— Всё? — спросила она.
— Всё, — ответил он.
Она подошла и обняла его. Он не сопротивлялся. Уткнулся лицом в её волосы — они пахли травами, как в детстве, когда он жил в доме отца и думал, что всё будет хорошо.
— Теперь ты можешь жить, — сказала она.
— Теперь я могу попробовать, — ответил он.
Она отстранилась и посмотрела ему в глаза.
— Я люблю тебя, Кален. Я люблю тебя с тех пор, как мы встретились у фонтана. Я люблю тебя, даже когда ты молчишь и смотришь в свои свитки. Я люблю тебя, и я не хочу тебя терять.
Он смотрел на неё. В груди билось сердце — его собственное, не Румиля.
— Я тоже люблю тебя, — сказал он. — Я просто боялся это сказать. Боялся, что не смогу быть тем, кого ты ждёшь.
— Ты уже тот, — ответила она. — Ты всегда был тем.
Она улыбнулась.
И в этот момент где-то на границе что-то дрогнуло. Кален почувствовал это кожей — холод, идущий изнутри. Трещины ждали. Он повернулся к Маре.
— Ещё не всё.
Она посмотрела на него.
— Я знаю. Я с тобой.
Они пошли к выходу, и за ними закрылась дверь.