Механик Набула

— Держи, — сказал Корен и протянул ей гидроспаннер. — Слышала?

Она взяла инструмент, взвесила в руке. Тот самый, с треснутой рукояткой, который она перемотала изолентой на прошлой неделе. Корен берег хорошие инструменты для себя, а ей давал то, что не жалко. Она не обижалась. В доках Эргиуса не было места для обид.

— Слышала, — ответила она.

Имперский крейсер сел на плато в часе ходьбы от доков. Она знала это не потому, что видела — стены глухие, — а потому, что звук изменился. Гул двигателей стал ниже, тяжелее, и в этом гуле была угроза, которую нельзя было спутать ни с чем.

Три года она жила с этим звуком.

Три года, как она стала Набулой.

— Доделай coupling, — сказал Корен и ушёл в другой конец дока.

Она осталась одна у стола. coupling лежал перед ней — очищенный, но всё ещё требующий замены прокладок. Она взяла его, повертела в руках, и заметила, что пальцы дрожат.

Она сжала их в кулаки, подождала, разжала. Дрожь прошла.

Белая броня.

Она увидела их в прошлый раз, когда они приходили за контрабандой. Двое штурмовиков стояли у входа, пока офицер обыскивал ящики. Она тогда замерла, прижав к груди какую-то деталь, и смотрела, как белые шлемы поворачиваются из стороны в сторону. Ей казалось, что они видят её насквозь. Что они знают.

Они не знали. Они просто делали свою работу.

Но каждый раз, когда она видела белую броню, внутри что-то сжималось, и она снова оказывалась на Полис-Масса, слышала дыхание Энакина, чувствовала, как мир рушится.

Она не могла позволить себе это.

Она взяла coupling и начала вставлять новые прокладки. Руки делали работу, голос внутри молчал. Она считала вслух, чтобы не думать.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

Готово.

Она отложила coupling и взяла следующий.

В доках было шумно. Грузчики перекрикивались, двигатели ревели, где-то стучали молотком по металлу. Этот шум был её щитом. В нём можно было спрятаться, уйти в работу, не думать.

Но думать приходилось.

Ночью, в своей комнате, когда тишина становилась громче всего.

Она не позволяла себе плакать. Слёзы — роскошь, которую она не могла себе позволить. Вместо этого она составляла в уме письма. Дорогие дети. Я думаю о вас каждый день. Я надеюсь, вы простите меня. Я надеюсь, вы никогда не узнаете, кем я была.

Она никогда их не отправляла.

Письма сгорали в конфорке, как и всё остальное.

Сегодняшний день не отличался от других. Она работала, чинила, слушала Корена, который рассказывал о своей жене и детях, оставшихся на Корусанте. Она кивала в нужных местах, задавала правильные вопросы.

— Ты когда-нибудь была на Корусанте? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— Врёшь, — сказал он, но без злости. — Ты слишком хорошо знаешь, с какой стороны подходить к гипердвигателю. На Корусанте учат.

— Я училась на Набу, — сказала она.

— Ага, — сказал он. — На Набу.

Он не поверил, но не стал спрашивать. В доках Эргиуса не задавали лишних вопросов. Это было неписаное правило, и его нарушали только имперцы.

Она работала до вечера. Когда смена кончилась, она вытерла руки ветошью — масло не оттиралось, только размазывалось, — и пошла в свою комнату.

Комната была маленькой, холодной, с одним окном, выходящим на стену соседнего здания. Она не украшала её. Ни картинок, ни голограмм, ни личных вещей. Только койка, стол, раковина и конфорка.

На столе лежал конверт.

Серый, без маркировки, без обратного адреса.

Она знала, от кого он.

Пальцы не дрожали, когда она вскрывала его. Внутри был один лист — плотная бумага, дорогая, с водяными знаками, которые проявлялись только под определённым углом. Дипломатическая почта. Бейл не рисковал.

Она поднесла лист к лампе и прочитала строки, написанные знакомым почерком:

«Всё в порядке. Дом в порядке. Сад цветёт. Луна взошла над горами, и звёзды яркие. Лея учится играть на фортепиано. Люк любит смотреть на закаты. Я слежу за домом. Береги себя».

Она прочитала это три раза.

Первый — чтобы убедиться, что слова настоящие.

Второй — чтобы запомнить каждое.

Третий — чтобы попрощаться.

Луна взошла над горами. Лея учится играть. Люк смотрит на закаты. Они живы. Они растут. Они не знают её имени.

Она сложила лист пополам, потом ещё раз, потом ещё, пока он не стал маленьким квадратом. Поднесла к огню — горела только одна конфорка, слабым синим пламенем — и держала, пока бумага не почернела, не свернулась, не рассыпалась пеплом.

Пепел она смахнула в раковину и пустила воду.

— Хорошо, — сказала она вслух. Голос был сухим, чужим. — Хорошо.

Она села на койку и посмотрела на свои руки. Масло въелось в кожу, под ногтями — грязь. Руки механика. Руки, которые когда-то держали корону.

Она сжала их в кулаки и разжала.

Решение пришло не как вспышка, а как тяжесть, которая опустилась на плечи и осталась. Она не вернётся. Она не будет ждать. Она не будет прятаться.

Этот док — её место. Эти люди — её люди. Она будет чинить их корабли, слушать их истории, учить их тому, что знает. Она будет ждать, когда Империя ошибётся. И когда это случится, она будет готова.

Она встала, умылась, переоделась в свежую рубашку. Взяла инструменты и вышла.

Ночь на Эргиусе была холодной, ветер нёс пыль. Она пересекла двор дока, где горели тусклые огни. Рабочие сидели у костра — Корен, старая Зела, двое грузчиков с соседнего дока. Они пили что-то горячее и передавали по кругу флягу.

— Набула, — позвал Корен. — Иди сюда. Грейся.

Она подошла. Села на перевёрнутый ящик. Зела протянула ей кружку — обжигающе горячий чай, горький, с травами.

— Слышала, сегодня имперцы приходили, — сказала Зела. — Опять проверяли.

— Проверяли, — ответила она.

— И чего нашли?

— Ничего.

Зела хмыкнула и отпила из своей кружки.

— Правильно. Пусть ищут.

Она сидела у костра и смотрела на огонь. Люди говорили о грузе, о ценах на топливо, о том, что следующий рейс задержится. Обычные разговоры. Жизнь.

Она слушала и молчала.

Решение уже было принято. Она просто давала ему место — тихое, твёрдое, как металл под её пальцами.

Когда она допила чай, Корен посмотрел на неё.

— Ты надолго у нас? — спросил он.

Она подняла глаза на ночное небо. Ни одной звезды — только пыль и облака.

— Надолго, — сказала она.

Корен кивнул, будто ждал этого ответа, и ничего больше не сказал.

Она посмотрела на огонь и подумала о детях. О Лее, которая учится играть. О Люке, который смотрит на закаты. О том, что они никогда не узнают, как она их любит.

Но это ничего.

Они живы. Они в безопасности. А она — здесь, с этими людьми, в этом доке, на этой пыльной планете, и это её война теперь.

Тихая. Долгая. Своя.

Она поднялась, отдала кружку Зеле и пошла обратно к докам. Впереди была ночь, и работа, и завтрашний день, и ещё много дней, в которые она будет делать то, что умеет лучше всего.

Жить.