Общая гостиная

Общая башня пахнет чужими людьми.

Гермиона поняла это на третий день, когда перестала замечать запах сырой штукатурки и краски — и вместо него вдохнула густой, настоянный на десяти разных жизнях воздух. Кто-то жарил гренки в нише с камином, кто-то рассыпал порошок от драконьей оспы на ковёр в углу, и теперь оттуда тянуло мятой и чем-то горьким. Кто-то — она подозревала Забини — курил в спальне, несмотря на запрет.

Запретов было много. Она написала их на пергаменте плотным, убористым почерком, разбила на разделы, пронумеровала и прикрепила к двери общими чарами — чтобы не отклеивалась. Список правил, график дежурств, расписание тихих часов. Четыре факультета на одном этаже — это не общежитие, это эксперимент, который МакГонагалл запустила с формулировкой «восстановление единства школы», а Гермиона теперь должна была удерживать от коллапса.

— Ты не спишь, — сказала Ханна вместо приветствия, появляясь из кухонной ниши с дымящейся кружкой.

Гермиона подняла голову от графика. Она сидела в кресле у окна, поджав ноги, и уже час переставляла строчки дежурств, пытаясь сделать так, чтобы ни один день не остался без ответственного за кухню и без следящего за тишиной после полуночи.

— Сплю, — возразила она. — Просто не ложилась.

Ханна посмотрела на неё с выражением, которое у пуффендуйцев означало «я всё понимаю, но ты дура», и поставила перед ней кружку.

— Чай. С мятой и немного успокаивающего.

— Я не принимаю успокоительное.

— Принимаешь, — сказала Ханна. — Просто не знаешь об этом.

Чай был горячим и слишком сладким. Гермиона сделала глоток и почувствовала, как по телу разливается тяжесть — та, что обещала сон, если она перестанет сопротивляться.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Ханна кивнула и ушла обратно в нишу, где уже звенели чашки и кто-то — кажется, Энтони — рассказывал про руническую вязь, которую нашёл в библиотеке.

Гермиона снова уставилась в график. Дежурства по кухне, по гостиной, по коридору общего этажа. Она распределила всех, включая себя, но оставалась одна дыра: пятница, вечерняя уборка после ужина. Никто не записался.

Она выдохнула и уже взяла перо, чтобы вписать себя второй сменой, когда сзади раздалось:

— Там дыра.

Гермиона обернулась. Теодор Нотт стоял в двух шагах от её кресла, глядя не на неё, а на лист поверх её плеча. Он был в рубашке с закатанными рукавами, бледный до синевы, и под глазами — тени, которые не скрывал даже тусклый утренний свет.

— Я вижу, — ответила она. — Я собиралась вписать себя.

— Не собиралась. Ты смотрела на это пять минут и не двигалась.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, не давая ей вставить слово:

— Ты распределила всех по дням, но не учла, что в пятницу у слизеринцев зельеварение до шести. Тот, кто мог бы взять уборку, физически не успеет. А гриффиндорцы, которых ты поставила на кухню, освобождаются раньше — но они не пойдут убираться, потому что в твоём графике написано «кухня», а не «гостиная».

Гермиона смотрела на него, чувствуя, как закипает внутри, — и одновременно понимая, что он прав. Чёрт. Он прав.

— Откуда ты знаешь расписание зельеварения? — спросила она вместо того, чтобы признать поражение.

Нотт пожал плечом.

— У меня оно есть.

— У тебя есть расписание всех факультетов?

— У меня есть глаза. Я прочитал на доске в подземелье.

Она представила себе эту картину: Нотт, стоящий у доски с расписанием, запоминающий строки, которые его не касаются, — и у неё внутри что-то ёкнуло. Не страх. Не раздражение. Что-то другое, чему она не успела подобрать название.

— И что ты предлагаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Поменять пятницу и среду. В среду у всех заканчивается рано, и кухня, и уборка лягут на одни руки без накладок. А в пятницу оставить только кухню — и поставить тех, кто освобождается после шести.

Он говорил спокойно, без тени торжества, будто читал вслух очевидное решение. Гермиона смотрела на него и думала: он не спал. Всю ночь горел свет в его комнате — она видела полоску под дверью, когда выходила в туалет в четвёртом часу утра. И сейчас он стоял перед ней, выведенный под глазами до прозрачности, и поправлял её график, потому что — почему? Потому что ему не всё равно? Потому что он не выносит несовершенства?

— Ладно, — сказала она. — Я перепишу.

Нотт кивнул, развернулся и пошёл обратно к лестнице, ведущей в спальни. Он не сказал «пожалуйста» и «обращайся». Он просто исчез за поворотом, оставив после себя запах старого пергамента и чего-то горького — то ли чая, то ли зелья, то ли бессонницы.

Гермиона смотрела ему вслед дольше, чем следовало, а потом перевела взгляд на график. Дыра в пятнице всё ещё зияла пустотой, но теперь она знала, чем её закрыть.

Она переписала лист целиком — не потому, что это было необходимо, а потому что хотела, чтобы он выглядел аккуратно. Новым почерком, без помарок, с ровными строчками. Поменяла среду и пятницу местами, переставила имена, добавила примечание мелким шрифтом: «В пятницу уборка гостиной не проводится — ответственные за кухню освобождаются после 18:00».

Когда она повесила лист на дверь, поверх старого, сзади подошёл Энтони.

— О, новый график, — сказал он, поправляя очки. — Выглядит серьёзно.

— Он и есть серьёзный, — ответила Гермиона, отступая на шаг, чтобы проверить, ровно ли висит.

Энтони хмыкнул и отошёл к камину, где уже закипал чайник.

Гермиона вернулась в кресло, взяла остывший чай, сделала глоток и почувствовала, как веки тяжелеют. Она почти задремала, когда услышала смех — приглушённый, короткий, будто человек поймал себя и оборвал.

Она открыла глаза. У двери, где висел её график, стоял Забини, читал лист и улыбался. Рядом с ним маячил кто-то из хаффлпаффцев — кажется, Макмиллан.

— Что там? — спросила Гермиона, поднимаясь.

Забини обернулся, всё ещё улыбаясь, и пожал плечами.

— Ничего. Кто-то дополнил твой график.

Она подошла ближе и увидела: внизу листа, там, где она оставила место для подписей, кто-то приписал мелким, но разборчивым почерком:

«Пункт 8: Не смотреть на Нотта дольше трёх секунд — это считывается как вызов».

Гермиона замерла.

Почерк был незнакомый. Не Энтони, не Ханна, не Забини — тот пишет более размашисто. И не Нотт — у того буквы острые, сжатые.

Она перечитала фразу ещё раз, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Кто это написал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Понятия не имею, — ответил Забини, и в его голосе было слишком много веселья, чтобы ему поверить.

Она сняла лист со стены, чтобы стереть надпись, — и остановилась. Если стереть, это будет выглядеть так, будто её задело. Если оставить — это будет выглядеть так, будто она согласна.

— Я оставлю, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — Как напоминание, что в этой башне живут идиоты.

Забини хмыкнул и отошёл.

Гермиона повесила лист обратно, отступила на шаг и поймала себя на том, что смотрит на дверь комнаты Нотта.

Раз. Два. Три.

Она отвернулась ровно на третьей секунде.

Гостиная была тиха. Не той тишиной, что наступает, когда все успокаиваются, — той, что держится на тонкой плёнке, готовой лопнуть от первого громкого слова.

Гермиона знала это чувство. Она сидела у камина с книгой по чарам, но не читала — слушала. Стук двери на втором этаже. Шаги по лестнице. Приглушённый голос, который пытался что-то объяснить, и второй, который не хотел слушать.

Она отложила книгу за минуту до того, как они спустились.

Эрни Макмиллан вышел из лестничного прохода первым — красный, сжав кулаки так, что побелели костяшки. За ним, на шаг позже, шёл Забини. Спокойный. С руками в карманах. С выражением лица, которое говорило: я здесь, потому что мне скучно, а не потому что я должен.

— Ты не имеешь права, — сказал Эрни, не оборачиваясь. — Ты не имеешь права так говорить о ней.

— Я сказал, что она была трусихой, — ответил Забини ровно. — Это не оскорбление. Это наблюдение. Она сбежала на третьем курсе, потому что испугалась. Факт.

— Она была на седьмом курсе. Она осталась сражаться.

— После того как сбежала. Разве это отменяет первое?

Эрни резко развернулся. Гермиона встала — не потому, что собиралась вмешиваться сразу, а чтобы быть готовой.

— Ты не был там, — сказал Эрни. Голос у него сел. — Ты не знаешь, что она сделала. Кого она потеряла.

— Я знаю, что она сделала, — Забини говорил всё так же ровно, но в голосе появилась трещина. — Я знаю, что её брат был Пожирателем смерти. Я знаю, что она выбрала его, а не школу. И я знаю, что она вернулась, когда он погиб. Это не храбрость. Это вина.

Эрни шагнул вперёд.

— Ты…

— Хватит.

Гермиона сказала это громче, чем планировала, и оба повернулись к ней. Эрни — с надеждой, что она примет его сторону. Забини — с любопытством, будто ждал, что она скажет.

— Вы оба правы, — сказала она. — И вы оба ведёте себя как идиоты.

Эрни открыл рот, но она не дала ему заговорить.

— Эрни, ты прав, что помнишь её. Но ты не можешь требовать, чтобы все помнили её так же. У каждого своя война.

Она повернулась к Забини.

— А ты, Блейз, можешь быть прав в фактах, но это не значит, что их нужно выкладывать в гостиной в полночь. Ты не успокаиваешь — ты провоцируешь. Ты это знаешь.

Забини улыбнулся — криво, без веселья.

— Значит, я виноват, потому что говорю правду?

— Ты виноват, потому что выбираешь время и место, где правда ранит больнее всего.

Он хмыкнул и отвернулся. Эрни всё ещё смотрел на неё, но уже не так напряжённо — скорее устало.

— Я просто хочу, — сказал он тихо, — чтобы её не забывали. Она заслужила, чтобы её помнили.

— Её помнят, — ответила Гермиона мягче, чем собиралась. — Но не так. Не через крик в пустой гостиной.

Эрни кивнул, медленно, будто соглашался через силу, и пошёл к лестнице. На первой ступеньке остановился, хотел что-то сказать, но передумал и поднялся наверх.

Забини проводил его взглядом, потом посмотрел на Гермиону.

— Ты хорошо говоришь, — сказал он. — Жаль, что тебя никто не слушает.

Он тоже ушёл, оставив её одну в гостиной с остывающим камином и чувством, что она провалилась. Она вмешалась. Она сказала правильные слова. И ничего не изменилось.

Она села обратно в кресло, взяла книгу, но строчки расплывались.

— Они не слышат тебя, потому что ты говоришь то, что должны сказать они сами.

Голос шёл из тёмного угла у окна. Гермиона обернулась.

Нотт сидел в кресле, которое она не заметила, когда вошла. Он был в тени, с книгой на коленях, и смотрел не на неё — в окно, на чёрное небо за стеклом.

— Ты всё слышал? — спросила она.

— Я всё слышу, — ответил он. — В этой башне стены тонкие, а люди громкие.

Она помолчала.

— И ты не вмешался.

— Зачем? Ты справилась.

— Они не остановились.

— Остановились. Просто не от тебя. Они остановились, потому что устали. Спор всегда кончается, когда у спорящих кончаются силы. Не когда находится правда.

Гермиона смотрела на него. Он говорил это без горечи, без цинизма — просто констатировал факт, как погоду за окном.

— Ты мог бы сказать это раньше, — сказала она. — Сэкономил бы нам время.

Нотт перевёл взгляд с окна на неё. В темноте его глаза казались чёрными, без отблесков.

— Я не экономлю чужое время, Грейнджер. Я экономлю своё.

Он поднялся, закрыл книгу и пошёл к лестнице. Проходя мимо неё, остановился на секунду.

— Они будут ссориться снова. Это не последний раз. И каждый раз ты будешь вставать и говорить одно и то же. И каждый раз они будут уходить, не услышав. Потому что они не хотят, чтобы их мирили. Они хотят, чтобы их войну признали.

Она открыла рот, чтобы ответить, но он уже пошёл дальше.

— Нотт.

Он остановился на нижней ступеньке, не оборачиваясь.

— Спасибо.

Пауза. Длинная, как вся гостиная.

— Не за что.

И он исчез в темноте лестницы.

Гермиона осталась одна. Камин догорал, угли потрескивали, и в этом звуке было что-то успокаивающее — единственное, что не требовало от неё ответа.

Она посмотрела на кресло, где он сидел. На подлокотнике лежала закладка — узкая полоска пергамента, выпавшая из книги. Она подошла, подняла её. На закладке было написано одно слово — не её почерком, не его. Чужое. Старое.

«Вернись».

Она сжала полоску в кулаке и посмотрела на лестницу.

Почему он вернулся? Не в башню. В Хогвартс. После всего. После отца. После войны. После того, как его имя стало синонимом всего, от чего они пытались отстроиться.

Он мог бы уехать. Исчезнуть. Начать заново там, где его никто не знает.

Но он вернулся.

Она посмотрела на закладку в своей руке и впервые подумала: может быть, он вернулся не потому, что хотел. А потому, что его кто-то ждал.

Или кто-то, кого уже нет, попросил его вернуться.

Она сунула закладку в карман и подошла к окну. За стеклом было темно, только редкие огни из Хогсмида мерцали вдали.

Она стояла там долго, пока камин не погас совсем, и думала о человеке, который экономит своё время, но тратит ночи на то, чтобы сидеть в тёмном углу и слушать, как другие ссорятся.

И о том, кто ждал его здесь.

Жребий выпал на вторник утром.

Объявление о парной работе висело на доске с вечера понедельника, и к завтраку вокруг неё уже собралась толпа. Гермиона пробилась вперёд, привстала на носки и нашла свою фамилию в списке.

Напротив неё значилось: «Нотт».

Она обернулась. Теодор стоял у окна с чашкой чая и смотрел на неё так, будто уже знал.

— Ты не тянул жребий, — сказала она, подходя.

— Не тянул.

— Откуда ты знал?

— Не знал. Предположил.

Он отпил чай и добавил:

— МакГонагалл считает, что нам полезно работать вместе. Она сказала это в понедельник, когда я зашёл сдать эссе.

Гермиона моргнула.

— Она сказала тебе, что мы будем в паре, до того как бросила жребий?

— Она сказала, что подумает над составом пар, — поправил он. — Я сделал вывод.

Она хотела возмутиться — вмешательство преподавателя в распределение, нарушение принципа случайности, — но передумала. Потому что, если честно, ей было любопытно.

Они работали вместе ровно один раз, месяц назад, на занятии по чарам, и это было странно. Она не привыкла, чтобы кто-то понимал её с полуслова. А он понимал.

— Третья лаборатория свободна после обеда, — сказала она. — Устраивает?

— Вполне.

Он поставил пустую чашку на подоконник и ушёл, не попрощавшись.

В лаборатории пахло озоном и старой бумагой. Гермиона пришла на пять минут раньше, разложила учебники, достала пергамент с набросками. Задание было сложным: совместная трансфигурация — превращение куска песчаника в работающий маятник, который должен качаться ровно час, не реагируя на внешние возмущения.

Проблема была в том, что обычная трансфигурация требовала концентрации одного волшебника. Совместная — синхронности. Если один сбивался, маятник останавливался.

Нотт вошёл без стука, сел напротив и молча взял лист с заданием.

— Песчаник, — сказал он через минуту. — Плотность неравномерная. Придётся выравнивать структуру до превращения.

— Я думала, начать с формы, — ответила она. — Придать геометрию маятника, а потом менять состав.

— Форма без структуры рассыплется. Ты это знаешь.

— Знаю. Но если сначала выравнивать структуру, а потом менять форму, мы потратим два захода. У нас три часа.

— Значит, будем делать в один.

Он сказал это так, будто это было очевидно. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, и закрыла.

— Объясни.

Нотт откинулся на спинку стула.

— Я держу структуру. Ты меняешь форму. Одновременно. Если мы синхронизируем волны, превращение пройдёт за один цикл.

— Это опасно. Если волны разойдутся, трансфигурация может пойти вразнос.

— Не разойдутся.

— Откуда такая уверенность?

Он посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.

— Потому что я знаю, как ты колдуешь. И ты знаешь, как я. Мы не будем мешать друг другу.

Гермиона хотела сказать, что это самонадеянно. Но вместо этого кивнула.

— Хорошо. Давай попробуем.

Они встали по разные стороны стола. Нотт положил ладонь на камень, закрыл глаза. Гермиона подняла палочку и ждала.

— Готова? — спросил он.

— Готова.

Он начал первым — медленно, осторожно, выравнивая структуру песчаника изнутри. Она чувствовала его магию как вибрацию, низкую и ровную, как гул трансформаторной будки. И вплела в неё свою — острую, точную, режущую форму из сырого вещества.

Камень дёрнулся.

— Не останавливайся, — сказал Нотт. Голос у него был ровный, без напряжения. — Ты выше. Смести влево на два градуса.

Она сместила. Камень перестал дрожать и начал тянуться вверх — медленно, как тесто, принимая очертания шара.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь цепь. Тяни вниз, я держу верх.

Она потянула. Металл пошёл за её палочкой тонкой струной, и Нотт держал — ровно, без рывков, будто знал, где она поведёт, за секунду до того, как она повела.

Шар вспыхнул и замер.

Гермиона опустила палочку. Нотт убрал руку.

На столе лежал маятник — медный шар на тонкой цепи, идеально круглый, без единого изъяна.

Она толкнула его.

Раз. Два. Три.

Ровно, как метроном.

Гермиона выдохнула и села на стул. Ноги дрожали — не от усталости. От того, как легко это было. Как будто они делали это сотню раз.

— Неплохо, — сказал Нотт.

Он не улыбался, но в голосе было что-то похожее на удовлетворение.

— Неплохо? — переспросила она. — Это было безупречно.

— Безупречно — это когда маятник продержится час. Посмотрим.

Он сел напротив и взял книгу. Гермиона смотрела, как он читает — спокойно, будто ничего не произошло, будто они только что не сделали то, на что другим парам потребовалось бы четыре попытки.

— Ты где научился так работать? — спросила она.

Он не поднял головы.

— Дома.

— У тебя были хорошие учителя.

Пауза. Короткая, но она её заметила.

— Был один.

Она не стала спрашивать, кто. Что-то в его голосе сказало ей, что ответ не понравится.

Маятник качался ровно час и остановился без погрешности. Гермиона записала результат в журнал, и они разошлись — он в библиотеку, она в башню, с лёгкостью в груди, которую не испытывала с начала года.

В гостиной её перехватила Ханна.

— Гермиона! Ты где пропадала? Я тебе чай заварила, мятный.

— В лаборатории. Работа по трансфигурации.

— С Ноттом, да? — Ханна понизила голос. — Слушай, я хотела спросить... ты знаешь его историю? Всю?

Гермиона насторожилась.

— Какую историю?

Ханна оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто.

— Ну... его отец умер в Азкабане. В прошлом году, ещё до битвы. А мать отреклась от него. После процесса. Сказала, что у неё больше нет сына.

Гермиона замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Энтони рассказывал. Он слышал от кого-то из Министерства. Говорят, Нотту предлагали уехать. Во Францию, к дальним родственникам. Он отказался.

— Почему?

Ханна пожала плечами.

— Не знаю. Может, некуда было ехать. Может, не захотел.

Она помолчала и добавила тише:

— У него никого не осталось, Гермиона. Совсем.

Гермиона смотрела на чай в своей кружке и не видела его.

Она думала о башне. О том, как Нотт сидит в тёмном углу и слушает чужие ссоры. О том, как он экономит своё время, но тратит ночи на то, чтобы быть рядом, когда другим нужно, чтобы их просто не трогали.

Она думала о закладке. «Вернись».

Кто написал это? И ждал ли его кто-то — или он вернулся в пустоту?

— Гермиона? — Ханна тронула её за руку. — Ты в порядке?

— Да, — сказала она. — Всё хорошо.

Но это было не совсем правдой.

Вечером она сидела у камина. Перед ней лежал чистый лист пергамента — она собиралась писать письмо родителям, но не могла подобрать слов.

В гостиной было тихо. Кто-то читал в кресле у окна. Кто-то играл в шахматы в углу. Ханна разливала чай.

Гермиона смотрела на огонь и думала о человеке, который живёт в соседней комнате, с которым она сегодня сделала невозможное — и которого, оказывается, совсем не знала.

Она не написала письмо.

Она просто сидела и смотрела, как угли прогорают, и чувствовала, как что-то внутри неё — медленно, осторожно — меняется.

В гостиной было тихо — той особенной тишиной, которая наступает перед экзаменами, когда даже самые громкие из восьмикурсников перестают спорить о квиддиче и утыкаются в конспекты.

Гермиона сидела на диване у камина, разложив вокруг себя стопку пергаментов. Она перечитывала заметки по зельеварению в третий раз, хотя знала их уже наизусть. Просто не могла сидеть без дела.

Напротив, в кресле, свернувшись калачиком, спала Ханна. Её голова свесилась набок, и она тихо посапывала. Рядом на полу стоял остывший чайник.

У окна Энтони водил палочкой над листом пергамента, бормоча что-то про рунические связки. Гермиона видела, как он уже дважды стирал одну и ту же линию.

Где-то сбоку, на диване у книжного шкафа, кто-то спал, укрывшись мантией. Она не разглядела, кто — кажется, Эрни.

— Ты собираешься сидеть здесь всю ночь?

Голос был тихим и ровным. Она подняла голову.

Теодор стоял у лестницы, ведущей в спальни, с книгой в руке. Он был без мантии, в простой рубашке с закатанными рукавами, и выглядел так, будто уже ложился, но не уснул.

— Собираюсь, — ответила она. — У меня завтра трансфигурация.

— У всех завтра трансфигурация.

— Я знаю.

Он помедлил, потом шагнул в гостиную и сел на край дивана — не рядом, но достаточно близко, чтобы говорить шёпотом и не разбудить спящих.

— Ты перечитаешь одно и то же пять раз, — сказал он. — Это не поможет.

— Поможет. Я так учусь.

— Ты так успокаиваешься.

Она хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав.

Гермиона отложила пергамент и посмотрела на огонь. Угли прогорали, и в камине потрескивало последнее полено.

— Ты не спишь, — сказала она.

— Не хочется.

— Тоже переживаешь?

— Нет. Просто не хочется.

Она кивнула. Это было честно.

В гостиной снова стало тихо. Ханна всхрапнула во сне, перевернулась на другой бок и затихла. Энтони что-то черкнул на полях и замер, разглядывая результат.

— Странно, — сказала Гермиона негромко.

— Что?

— Что это место стало... нормальным.

Он посмотрел на неё, но ничего не сказал.

— В начале года, — продолжила она, — я думала, что мы все разбежимся. Что никто не выдержит. А сейчас — сидим, спим на диванах, пьём чай. Как будто так и было.

— Потому что привыкли.

— Это плохо?

— Нет. Это просто.

Она повернулась к нему. В свете камина его лицо казалось старше, чем обычно, — резкие тени лежали под скулами, под глазами.

— Ты останешься? — спросила она. — На следующий год?

Он помолчал.

— Не знаю. Ещё не решил.

— А куда поедешь, если решишь уехать?

— Куда-нибудь.

Он сказал это так, будто это не имело значения. И, возможно, для него и правда не имело.

Гермиона отвела взгляд.

— Я останусь, — сказала она. — Здесь. В Хогвартсе. Мне предложили место в отделе магического права, но я отказалась.

— Почему?

— Потому что я не знаю, чего хочу. А здесь — знаю. Здесь понятно.

Он кивнул, будто понимал.

— Это место, — сказал он медленно, — никуда не уходит. И не требует выбирать.

— Да.

Они помолчали. В камине догорело последнее полено, и угли засветились алым.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что год будет хуже.

— Я тоже.

— А получилось...

Она запнулась, подбирая слово.

— Сносно, — подсказал он.

Она хмыкнула.

— Да. Сносно.

Он чуть приподнял уголок рта — не улыбка, но что-то рядом.

— Ты неисправима, Грейнджер.

— В каком смысле?

— В хорошем.

Она не знала, что ответить, поэтому просто смотрела на огонь.

В гостиной было тихо. Энтони убрал пергаменты и, зевнув, поплёлся наверх, бросив им короткое «спокойной». Ханна спала, не просыпаясь.

Они остались вдвоём.

— Я пойду, — сказал он через минуту. — Завтра рано вставать.

— Да.

Он поднялся, взял книгу, которую оставил на подлокотнике, и сделал шаг к лестнице.

— Нотт.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала она. — За сегодня. За... всё.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Не за что.

И ушёл.

Гермиона осталась сидеть. Она смотрела на пустой диван напротив, на остывший чайник, на спящую Ханну.

В башне было тихо.

Не той тишиной, которая наступала в начале года, — настороженной, напряжённой, когда каждый боялся сказать лишнее. А другой — тёплой, усталой, домашней.

Тишиной, в которой можно было дышать.

Она собрала пергаменты, сложила их в стопку и поднялась. Перед тем как пойти к себе, оглянулась ещё раз.

Камин догорал. В гостиной было пусто.

Гермиона погасила свет и закрыла за собой дверь спальни.

Завтра будет экзамен. А сегодня — просто ночь, в которой всё было правильно.