Объявления, трещины и пропавшие собаки

— Ваше первое задание, — сказал Кэндо и положил на стол стопку бумаги.

Изуку моргнул. Он стоял в тесной комнатке местного геройского участка — вернее, бывшего магазина, который Кэндо переоборудовал под штаб. Пахло бумагой и старым кофе. Кацуки за его спиной переминался с ноги на ногу.

— Объявления о приёме? — переспросил Изуку, взял верхний листок. На бумаге было написано крупными буквами: «Отлов безнадзорных животных — требуется помощь».

— Собак отлавливать? — Кацуки вырвал листок у него из рук. — Ты нас за разносчиков держишь?

Кэндо поднял на него усталый взгляд. Он сидел за столом, не меняя позы.

— Разносить. Да.

Кацуки швырнул бумагу обратно на стол.

— Я не для того в Юэй поступал, чтобы по помойкам шариться! Моя причуда — взрывы, а не клейстер с кисточкой!

Изуку вскинул руки, пытаясь погасить конфликт:

— Кацуки-сан, подожди, возможно, это часть нашей стажировки, нам нужно понять местные проблемы, чтобы…

— Заткнись, Деку! — рявкнул Кацуки, не глядя на него. Он смотрел на Кэндо. — Ты нас позвал, чтобы мы тебе помогали. А не чтобы мы за тебя твою скучную работу делали!

Кэндо не спеша откинулся на спинку стула. Скрипнул пластик.

— Скучную, говоришь.

— Да!

— А ну, расскажи, что ты видишь, когда выходишь на улицу.

Кацуки замер с открытым ртом. Изуку затаил дыхание.

— Людей, — выдавил Кацуки. — Которые в опасности.

— И? — Кэндо не отводил взгляда.

— И злодеев, которых нужно бить!

— Ага. — Кэндо кивнул. — А ещё — мусорные баки, которые нужно проверять. Дыры в заборах. Старушек, которые боятся выйти из дома, потому что бездомные собаки сбились в стаю. — Он постучал пальцем по объявлению. — Вот это и есть геройская работа, Бакуго. Не та, что в учебниках. А та, что на земле.

Кацуки сжал кулаки. Искры сыпанули с пальцев.

— Ты меня учить вздумал?

— Я тебе работу даю. — Кэндо встал. Он был невысокий, но сейчас казался скалой. — Хочешь быть героем — научись видеть беду до того, как она станет дракой. А не после. Разнесёшь объявления — получишь следующее задание. Не разнесёшь — вернёшься в академию с пометкой «отказ от полевой работы».

Тишина повисла на несколько секунд.

Изуку смотрел то на Кэндо, то на Кацуки. Кацуки стоял, прожигая наставника взглядом. Пальцы его подрагивали, но взрыва не было.

— Как скажешь, — выплюнул Кацуки наконец. Схватил со стола половину стопки. — Пошли, Деку. Чем быстрее размажем эту ерунду по столбам, тем быстрее займёмся делом.

Он уже был у двери, когда Кэндо добавил:

— И клей не забудьте. В ящике у входа.

Кацуки выругался сквозь зубы, но остановился. Изуку поспешно подхватил вторую половину объявлений и банку с клейстером.

Внутри у него всё дрожало. Не от страха. От предвкушения. Это и есть настоящая геройская работа — не рейтинги, не камеры. Пропавшие собаки и старушки, которые боятся выйти из дома.

Он вышел за Кацуки на улицу, и солнечный свет ударил в глаза. Городок был маленький, тихий. Дома в два этажа, заборы, деревья. Нигде не было видно ни одного героя.

— Долго ты там? — рявкнул Кацуки, уже стоя у первого столба с объявлением в руке.

Изуку догнал его. Кацуки молча вырвал у него банку с клейстером, макнул кисть и с силой припечатал листок к дереву. Кора треснула под нажимом.

— И это называется геройская работа, — буркнул он, не глядя на Изуку.

— Это часть её, — тихо ответил Изуку. — Кэндо-сан прав. Мы должны понять, с чем люди сталкиваются каждый день.

— Я и так знаю, с чем они сталкиваются. — Кацуки разгладил объявление кулаком. — Со злодеями. А не с бумажками.

Изуку промолчал. Он взял следующий листок и пошёл к соседнему столбу.

Впереди было ещё двадцать объявлений. И целое лето в этом городе.

Он чувствовал, что оно будет долгим. И что оно изменит их обоих.

— Этот дом, — сказал Кэндо и показал на покосившееся здание в конце улицы.

Изуку проследил за его рукой. Дом был старый, деревянный, с просевшей крышей и заколоченными окнами второго этажа. По фасаду от угла до середины стены шла трещина — неровная, глубокая, как удар молнии. Изуку показалось, что дом дышит ею.

— Третий раз за месяц вызывают, — продолжил Кэндо. — Стена оседает. Фундамент повело. Если ещё дожди пройдут — рухнет.

— Так снесите его, — буркнул Кацуки. Он стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и смотрел на трещину с плохо скрываемым презрением. — Или пусть город сносит. При чём тут мы?

— При том, что внутри живёт человек, — спокойно ответил Кэндо. — Старик. Говорят, он там родился. Не хочет уходить.

Изуку почувствовал, как внутри шевельнулось знакомое чувство — смесь тревоги и готовности. Он шагнул вперёд.

— Мы поговорим с ним, Кэндо-сан.

— Я и так знаю, что ты скажешь, — отрезал Кацуки. — «Пожалуйста, уходите, это опасно». А он пошлёт тебя. И меня. И всех.

— Может, и пошлёт, — согласился Кэндо. — Но попробовать надо. — Он перевёл взгляд на Изуку. — Мидория. Ты умеешь слушать. Иди первым. Бакуго — прикроешь.

Кацуки дёрнулся.

— Чего? Я буду стоять и смотреть, как этот придурок…

— Будешь стоять и смотреть, — перебил Кэндо. — И молчать. Пока не скажу.

Кацуки скрежетнул зубами. Изуку услышал этот звук — сухой, злой, как трение камня о камень.

Они подошли к дому. Крыльцо скрипнуло под ногами. Дверь была не заперта — Изуку толкнул её, и она открылась с протяжным стоном петель.

Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то ещё — может, пылью, может, одиночеством. Свет пробивался сквозь щели в стенах. В углу, на продавленном диване, сидел старик.

Он был маленький, сморщенный, в застиранной рубашке. На коленях у него лежал альбом — старый, с пожелтевшими страницами. Он поднял голову, когда они вошли, и уставился на них мутными глазами.

— Опять вы, — сказал он. Голос был сухой, как шелест бумаги. — Я же сказал — не уйду.

Изуку сделал шаг вперёд.

— Здравствуйте. Меня зовут Мидория Изуку. Мы из геройского участка. Мы… мы хотим поговорить.

— Говорить не о чем, — старик перевернул страницу. — Дом мой. Я в нём родился. В нём и умру.

Кацуки позади выдохнул — коротко, зло. Изуку почувствовал, как тот готов взорваться.

— Кацуки-сан, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Подожди снаружи. Пожалуйста.

Тишина. Потом шаги — тяжёлые, неохотные. Дверь хлопнула.

Изуку сел на корточки перед диваном, на уровень глаз старика.

— Можно посмотреть? — спросил он, кивнув на альбом.

Старик помедлил. Потом протянул.

Фотографии были старые, чёрно-белые, с выцветшими краями. Люди в одежде прошлого века, деревянные дома, улицы без асфальта. Изуку перелистывал страницы медленно, не торопясь.

— Это вы? — спросил он, показывая на мальчишку с веснушками, стоящего на крыльце.

— Я, — старик усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Семь лет. Мать меня сфоткала. Первый раз в школу пошёл.

— А это?

— Сосед. Погиб на стройке. Хороший был человек.

Изуку слушал. Не перебивал. Не торопил. Старик рассказывал — сначала коротко, отрывисто, потом длиннее, с подробностями. Про войну. Про жену, которая умерла двадцать лет назад. Про сына, который уехал в город и не вернулся.

Стена за их спиной тихо скрипнула. Изуку покосился на трещину — она прошла прямо над диваном, разветвляясь паутиной к потолку.

— Вижу, — сказал старик, не оборачиваясь. — Вижу, что дом разваливается. Но я его строил. Своими руками. Как я его брошу?

Изуку помолчал.

— Вы его не бросите, — сказал он наконец. — Вы его сохраните. Но для этого надо уйти. Хотя бы на время. Пока мы не укрепим стену.

— А если не укрепите?

— Укрепим, — твёрдо сказал Изуку. — Я обещаю.

Старик долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на альбом, на фотографию мальчика с веснушками.

— Ты похож на него, — сказал он тихо. — На меня в детстве. Только глаза другие.

Изуку улыбнулся.

— Мне говорили.

Старик вздохнул. Долгий, скрипучий вздох, как последний выдох старого дома.

— Ладно. Дайте мне час. Я соберу вещи.

Изуку кивнул и встал. Ноги затекли — он просидел на корточках, наверное, больше часа. Солнце за окном сместилось, тени стали длиннее.

Он вышел на крыльцо. Кацуки стоял, прислонившись к забору, и смотрел на трещину в стене. Когда Изуку появился, он дёрнулся.

— Ну?

— Согласился, — сказал Изуку. — Собирает вещи.

Кацуки промолчал. Скрежетнул зубами — так, что Изуку услышал даже с крыльца.

— Ты хоть понял, что сделал? — спросил Кацуки, не глядя на него.

— Уговорил его.

— Ты просидел там час. Слушал его старческие бредни. — Кацуки сплюнул в сторону. — Герой, блин.

Изуку не ответил. Он спустился с крыльца и встал рядом с Кацуки, глядя на дом. Трещина в стене казалась ещё глубже, чем утром.

— Он боялся, что дом умрёт без него, — сказал Изуку тихо. — Что память исчезнет. Что его жизнь ничего не стоила.

Кацуки дёрнул плечом.

— И что? Это не наше дело.

— Наше, — сказал Изуку. — Потому что мы герои.

Кацуки резко повернулся к нему. Глаза горели, кулаки сжались.

— Ты думаешь, я не понимаю? — рявкнул он. — Думаешь, я тупой? Я всё понимаю! Но это не геройская работа — сидеть и слушать, как дед ноет про свою жизнь! Это работа психолога! Или соцработника! А мы должны бить злодеев!

— А если злодей — это одиночество? — спросил Изуку.

Кацуки замер. Открыл рот. Закрыл.

Из дома вышел старик с чемоданом. Маленький, сгорбленный, он остановился на крыльце и оглянулся на дверь.

— Я вернусь, — сказал он тихо, будто дому. — Я вернусь.

Изуку подошёл и взял чемодан.

— Я помогу, — сказал он. — Мы найдём вам место.

Старик кивнул. И пошёл вперёд, не оглядываясь.

Кацуки стоял и смотрел им вслед. Пальцы его подрагивали, но взрыва не было.

Когда они завернули за угол, он нагнал Изуку.

— Не думай, что я это так оставлю, — буркнул он. — Следующий разговор — мой.

Изуку улыбнулся, но ничего не сказал.

Впереди было ещё много трещин. И много стариков, которые не хотели уходить.

Он чувствовал, что это лето изменит их обоих.

— Отпусти! Я сказал — отпусти! Я заплатил!

Голос был высокий, надрывный, перекрывающий шум улицы. Изуку дёрнулся в сторону звука раньше, чем сообразил, что делает. Магазинчик на углу — вывеска «Продукты», открытая дверь, изнутри — звон разбитого стекла и женский вскрик.

— Стоять, — рявкнул Кацуки и схватил его за лямку рюкзака. — Я первый.

— Но…

— Заткнись и смотри, как делают нормальные герои.

Он влетел в магазин раньше, чем Изуку успел возразить.

Внутри было тесно. Узкие проходы между стеллажами, заваленными товаром. Справа — прилавок, за ним — женщина лет сорока, прижавшая руки ко рту. Перед прилавком — мужик в рабочей куртке, красный, с перекошенным лицом. В руке у него была пустая бутылка — похоже, он ею разбил витрину с консервами.

— Ты мне не продашь, да? — орал он. — Думаешь, я нищий?

— Гражданин, — рявкнул Кацуки так, что стекло звякнуло. — А ну замер.

Мужик обернулся. Увидел Кацуки — и сначала опешил. Перед ним стоял невысокий парень в тренировочном костюме, с торчащими во все стороны светлыми волосами и таким злым лицом, будто мужик лично оскорбил его мать.

— Ты кто такой? — мужик попытался набычиться, но голос дрогнул.

— Герой, — отрезал Кацуки. — А ты — нарушитель спокойствия. Два варианта: уходишь сам или я тебя выношу. Выбирай быстро.

Мужик замялся. Бутылка в руке дрожала.

— Я… я просто хотел купить…

— Ты хотел скандал, — перебил Кацуки. — Купить ты мог и вежливо. Не купил. Теперь уходишь. Вопросы?

Мужик посмотрел на него. Потом на разбитую витрину. Потом на продавщицу, которая всё ещё стояла с белым лицом.

— Она… она первая начала…

— Врёшь, — сказал Кацуки. — Я видел с улицы. Ты швырнул бутылку. Пять секунд — или я тебя вышвыриваю.

Мужик выдохнул. Бутылка стукнула о прилавок.

— Ладно. Ладно. Я ухожу.

Он попятился к выходу, споткнулся о порог и вывалился на улицу. Кацуки проводил его взглядом, потом повернулся к продавщице.

— Целы?

Она кивнула, всё ещё прижимая руки ко рту.

— Да. Спасибо. Вы… вы быстро.

— Пять минут, — буркнул Кацуки. — Уберите стекло.

И вышел.

Изуку нагнал его на тротуаре.

— Кацуки-сан, это было… эффективно.

— Заткнись.

— Но ты решил проблему. Быстро. Без лишних слов.

— Я сказал — заткнись.

Изуку замолчал, но внутри у него что-то ёкнуло. Кацуки справился. По-своему, грубо, но справился. Может, он и прав — иногда не надо слушать, надо просто действовать.

Они прошли ещё квартал, когда их окликнул Кэндо. Он стоял у входа в участок, с телефоном в руке, и смотрел на них странно — не зло, не удивлённо, а будто изучая.

— Бакуго, зайди.

Кацуки дёрнул плечом и вошёл.

Изуку остался снаружи. Он слышал голоса сквозь открытое окно.

— …справился, — говорил Кэндо. — Быстро. Чётко. Проблему решил.

— Я знаю, — голос Кацуки был напряжённым, ждущим подвоха.

— Но продавщица мне только что звонила. Сказала — парень решил всё за пять минут, но я испугалась его взгляда. Думала, он меня ударит.

Тишина.

— Я не трогал её, — сказал Кацуки глухо.

— Я знаю. — Кэндо говорил спокойно, без упрёка. — Я тебя не ругаю. Я говорю — она испугалась. Не твоих действий. Твоего взгляда. Того, как ты смотришь на людей.

— Ну и что мне теперь — улыбаться? — огрызнулся Кацуки.

— Нет. Просто знай. Ты можешь решить проблему. Но если человек боится тебя сильнее, чем проблемы, — ты не герой. Ты угроза.

Изуку затаил дыхание.

Из участка вышел Кацуки. Лицо у него было каменное, но в глазах — что-то дрожало. Он прошёл мимо Изуку, не глядя, и сел на скамейку у входа.

— Кацуки-сан…

— Отвали.

Изуку сел рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Молча.

Солнце клонилось к закату. Тени стали длинными.

— Я не хотел её пугать, — сказал Кацуки вдруг. Тихо, почти неслышно. — Я просто… делаю, как умею.

— Я знаю, — сказал Изуку.

— Нет, не знаешь. — Кацуки сжал кулаки. — Ты думаешь, я тупой громила, который только орёт. А я… я правда хотел помочь. Быстро. Без соплей. А она испугалась.

Изуку помолчал.

— Может, ей просто надо было, чтобы кто-то выслушал?

Кацуки дёрнулся, но ничего не сказал.

Они сидели на скамейке, пока не стемнело. Изуку смотрел на фонари, которые зажигались один за другим, и думал о том, что быть героем — это не только бить злодеев.

Это ещё и не пугать тех, кого спасаешь.

Кацуки молчал. И Изуку знал — он думал о том же.