Шаг Бориса заглушил скрип двери. Алиса не поднимала головы, давая боли от удара растечься по черепу тупой волной. Пальцы за спиной скользили по коже ошейника, ища зазор, слабину — что угодно. Пряжка была холодной металлической скобой, защелкнутой на последнюю дырочку. Никакого люфта.
— Что с ней? — спросил Борис, вставая рядом с Яковом у камеры.
— Играет в контуженную, — ответил Яков без интереса. Щёлкнул замок кассетного отсека. — Дай сюда.
Металлическая коробка перешла из грубой руки в длинные пальцы. Алиса приподняла взгляд через ресницы. Они возились с аппаратом, споря о том, как правильно вставить кассету. Борис тянул её к себе, Яков вырывал с визгом.
— Дурак, поцарапаешь! Там плёнка!
— А ты не дёргай!
Их внимание было там, у мерцающего красного огонька. На секунду, может, на две.
Алиса медленно выпрямилась. Мышцы шели горели. Она перевела дыхание — короткое, болезненное — и сосредоточилась на пряжке у основания черепа. Не на застёжке, а на самой коже. Натянутой, как барабан. Если надавить…
Она упёрлась большими пальцами обеих связанных рук в кожу прямо под металлической скобой и с силой потянула вниз.
Кожа не поддавалась. Ощущение было похоже на попытку сдвинуть стену. Боль пронзила шею, заставив её сглотнуть судорогой. Но в тот же миг она почувствовала — давление на гортань чуть ослабло. Ремень съехал на миллиметр, всего на миллиметр, вниз, к ключицам.
Дышать стало чуть легше. Не свободно, но воздух перестал свистеть на входе.
— Готово, — сказал Яков, и Алиса мгновенно ослабила нажим, опустив голову. Он захлопнул отсек, повернулся к ней. — Ага, очнулась наша звезда. Как самочувствие, лейтенант? Готова к следующему дублю?
Он подошёл, присел на корточки. Его глаза скользнули по её шее, но заметить смещение в тусклом свете было трудно.
— Ты у нас особенная, — продолжал он, словно размышляя вслух. — Обычного давления мало. Нужен… более наглядный образ. Более унизительный. Чтобы даже самый тупой зритель проникся.
Он встал, пошёл к груде хлама у дальней стены. Борис смотрел на неё, скрестив руки. Его взгляд был тяжёлым, бездумным.
Яков вернулся с жестяной миской в руках. Что-то серо-коричневое, густое и холодное плескалось внутри. Он поставил миску на пол перед Алисой, аккуратно, с преувеличенной театральностью.
— Обед для служебной собачки, — объявил он. — Говядина с крупой, самый лучший паёк. Только есть его придётся по-собачьи. Без рук.
Он отступил на шаг, давая камере захватить весь кадр: она, связанная, в порванной форме, с ошейником на шее, и миска с неопознанной бурдой у её ног.
— Ну? — сказал Яков. — Кушай. Мы ждём.
Алиса посмотрела на миску. Потом подняла глаза на Якова.
— Нет, — сказала она тихо, но чётко. Новое положение ошейника позволяло говорить почти без хрипа.
— Что? — переспросил Яков, наклонившись, как будто не расслышал.
— Я сказала нет. Вы можете меня убить. Но я не буду это есть.
Яков замер. На его лице вспыхнуло искреннее, почти детское недоумение, быстро сменившееся яростью.
— Ты отказываешься?
— Да.
— Перед камерой? Перед зрителем?
— Да.
Он резко выпрямился, схватился за волосы, сделал круг по комнате.
— Невероятно! — закричал он, обращаясь больше к Борису, чем к ней. — Она отказывается! У неё связаны руки, на шее ошейник, она в подвале, а она говорит «нет»! Откуда это?! Откуда эта… эта наглость?!
Борис пожал плечами.
— Бей её. Или я побью.
— Нет! — Яков крутанулся к нему. — Это не решит проблему! Она должна сломаться добровольно! Иначе кадр ничего не стоит! Это будет просто запись пыток, а не признание! Понимаешь разницу?!
Он снова наклонился к Алисе, его лицо оказалось в сантиметрах от её.
— Ты думаешь, это делает тебя сильной? — прошипел он. — Ты думаешь, твоё достоинство что-то значит здесь? В этой грязной яме? Твоё достоинство закончилось, когда ты сюда попала. Осталась только плоть. И плёнка.
Алиса не отвечала. Она смотрела поверх его плеча, на камеру. Красный огонёк горел ровно.
— Ладно, — сказал Яков, отступая. Его голос внезапно стал ледяным, деловым. — Отказ от сотрудничества. Саботирование процесса. Это… это требует эскалации. Боря.
Борис насторожился.
— Что?
— Камера работает?
— Работает.
— Хорошо. — Яков провёл рукой по подбородку, размышляя. Его взгляд скользнул по Алисе с ног до головы, задержался на порванной рубашке, на бледной коже под ней. — Ты говорил раньше… про её отца. Про то, как она, наверное, в постели…
Борис хмыкнул.
— Говорил.
— Ты думаешь, она ещё не… знаешь… с кем-нибудь была? Чистая? Невинная?
Слова повисли в сыром воздухе. Алиса почувствовала, как холодный комок сжался под рёбрами, ниже, глубже боли в горле.
Борис оценивающе посмотрел на неё.
— По виду — нетронутая. Сырая. Из тех, что за папину юбку прячутся.
— Именно, — сказал Яков, и в его глазах зажёлся новый, лихорадочный блеск. — Дочь комиссара. Офицер. Невинная. Это… это идеально. Это даже лучше, чем признание в коррупции. Это личное. Это то, что сломает его не как комиссара, а как отца. Понимаешь?
Борис не ответил сразу. Он переводил взгляд с Якова на Алису и обратно. В его лице шла простая, тяжёлая работа мысли.
— Ты хочешь, чтобы я её… перед камерой? — спросил он наконец, без особой интонации.
— Мы, — поправил Яков. — Мы оба. Это будет… коллективное творчество. Акт символического низвержения системы. В самом прямом смысле.
Он подошёл к камере, поправил угол. Потом повернулся к Алисе. Его лицо было теперь спокойным, почти профессиональным.
— Послушай, Алиса. У тебя есть выбор. Ты либо наклоняешься и ешь из этой миски, как хорошая собачка, а потом красиво рассказываешь всё, что мы хотим услышать. Либо… мы переходим ко второй части программы. Без твоего согласия. Но с твоим участием. Понимаешь?
Она понимала. Каждый мускул в её теле кричал от понимания. Комок под рёбрами стал льдом, который растекался, заполняя живот, конечности. Но она смотрела на миску. На холодную, жирную кашу. На отражение тусклого света в её поверхности.
Она подняла голову. Смотрела прямо на объектив, туда, где горела красная точка.
— Мой отец, — сказала она медленно, выговаривая каждое слово, — научил меня одному. Есть можно только за столом. Из тарелки. С вилкой и ножом. Всё остальное — для животных.
Она перевела взгляд на Якова.
— А вы, судя по всему, как раз из животных.
Тишина наступила внезапная и полная. Даже жужжание камеры куда-то отступило.
Потом Яков рассмеялся. Тихо, сдавленно, как человек, который наконец-то получил то, что хотел.
— Вот и отлично, — прошептал он. — Значит, выбор сделан. Боря. Готовь «реквизит».
Борис не двигался. Он стоял, глядя на Алису, и в его глазах, обычно тупых и злых, промелькнуло что-то другое. Не сочувствие. Скорее… смутное несоответствие. Как будто сцена вышла за рамки понятного ему простого насилия.
— Яков… — начал он.
— Что? — оборвал тот. — Перед камерой струсил? В самый ответственный момент?
— Не в этом дело. — Борис мотнул головой в сторону Алисы. — Она же… Она же потом. Даже если всё сниму. Она же не молчать будет.
Яков вздохнул с преувеличенным раздражением.
— Какая разница, что она будет потом? После этого? Она будет конченым человеком. Её карьере конец. Её отец… он не посмотрит ей в глаза. Она станет ходячим позором. Она не пойдёт в участок, она сбежит из этого города. Если вообще выживет.
Он подошёл к Борису, положил руку на его плечо.
— И кроме того, — добавил он уже тише, но так, чтобы Алиса слышала, — кто ей поверит? Дочь коррумпированного комиссара, которую нашли в трущобах после того, как над ней… ну, ты понял. Скажут — сама напросилась. Сама связалась с кем не надо. Так всегда говорят, Боря. Всегда.
Борис молчал. Потом медленно кивнул. Привычка подчиняться, привычка быть силовой поддержкой перевесила сомнение. Он снова стал тем, кем был — инструментом.
— Ладно, — хрипло сказал он. — Что делать?
Яков улыбнулся. Он отошёл к куче хлама, начал в ней копаться, что-то ища. Борис остался стоять между Алисой и дверью, его массивное тело блокировало выход.
Алиса сидела неподвижно. Лёд внутри начал таять, превращаясь в дрожь. Мелкую, неконтролируемую, которая поднималась от коленей к животу, к рукам. Она сжала кулаки за спиной, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь остановить её силой боли.
Она думала о пряжке. О миллиметрах свободы. О том, что её руки всё ещё связаны.
И она думала о том, что Яков отошёл. Что он ищет что-то там, в темноте, отвернувшись.
Борис смотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, лишённым теперь даже злорадства. Просто дело. Работа.
Алиса медленно, очень медленно, наклонилась вперёд, как будто от бессилия опуская голову. Её руки за спиной потянулись вслед за движением корпуса.
И в этот момент её пальцы снова нашли нижний край ошейника. И кожу под ним. Ту самую, которую она сдвинула раньше.
Борис не шевелился. Он видел лишь её согнутую спину, её опущенную голову.
Яков что-то бормотал себе под нос, роясь в железном хламе.
Алиса вдавила большие пальцы в мягкое место под кадыком и снова, со всей силы, рванула кожу ошейника вниз.
На этот раз движение было резче, отчаяние придавало силы. Кожа съехала ещё на сантиметр. Давление на горло почти исчезло. Она могла дышать почти свободно.
Но пряжка у основания черепа теперь висела криво, на самом краю. Ещё одно движение — и она могла соскользнуть.
— Ага, нашёл! — крикнул Яков из темноты. — Идеально подойдёт.
Он выпрямился, повернулся. В его руках был ржавый монтажный нож, короткий, с обломанным кончиком.
— Для драматизма, — объяснил он, подходя. — Чтобы раздевание выглядело… естественно.
Он остановился перед Алисой, рассматривая её, как режиссёр рассматривает декорацию.
— Боря, подержи её покрепче. Сзади. Чтобы не дёргалась.
Борис зашагал к ней, его тяжёлые ботинки подняли облако пыли.
Алиса подняла голову. Она смотрела на нож в руке Якова. На его лицо, освещённое теперь только красным отблеском камеры.
Её пальцы, скрытые за спиной, обхватили свисающий конец ошейника.
Борис наклонился, его грубые руки легли на её плечи, прижимая к стене.
— Вот так, — удовлетворённо сказал Яков. Он присел на корточки перед ней, помахивая ножом. Лезвие ловило бледный свет. — Не бойся, постараюсь не порезать. Хотя… шрам добавит реализма. Кто знает.
Он протянул свободную руку, взял её за воротник порванной рубашки. Материал натянулся.
Алиса закрыла глаза. Она сделала последний, самый глубокий вдох за все эти часы. Воздух вошёл в лёгкие почти без помех.
И в тот момент, когда лезвие ножа коснулось ткани у её ключицы, она рванула головой в сторону и вниз со всей силы, которую могла собрать в сжатых мышцах шеи.
Раздался громкий, сухой щелчок. Пряжка расстегнулась.
Ошейник разомкнулся и соскользнул с её шеи, упав на колени тёплой, мягкой петлёй.
Яков замер с ножом в руке. Его глаза округлились от непонимания.
Борис, державший её за плечи, тоже не сразу сообразил, что произошло.
Алиса не ждала. Она рванулась вперёд, выскользнув из-под его рук, и всей своей небольшой массой ударилась головой в грудь Якову.
Он ахнул, потеряв равновесие, и упал на спину. Нож выскользнул из его пальцев и с лязгом отлетел в темноту.
— Держи её! — завизжал Яков, барахтаясь на полу.
Борис бросился вперёд, но Алиса уже откатилась в сторону. Её руки были связаны, но ноги свободны. Она вскочила на колени, потом на ноги, шатаясь от слабости и адреналина.
Перед ней была дверь. Справа — камера на треноге, красный огонёк. Слева — Яков, который поднимался, и Борис, разворачивающийся для захвата.
И прямо перед ней, на земляном полу, лежал тот самый ржавый монтажный нож. Лезвием к ней.