План на неделю

В агентство он вошёл ровно в девять.

Куникида считал ступени, пока поднимался на второй этаж. Двадцать три. Как всегда. Даже с гипсом и трещиной в ребре он насчитал двадцать три. Это успокаивало.

Расписание на сегодня лежало в левом внутреннем кармане пиджака — переписанное начисто после вчерашнего. Вчера он не успел закончить и половины запланированного. Задание пошло не по плану, и вместо аккуратной операции пришлось импровизировать. Импровизация стоила ему левой руки и двух рёбер.

Но сегодня был новый день. И новый план.

Правой рукой Куникида придерживал дверь, потому что левая висела в гипсе, и каждый шаг отдавал болью в груди, но он шёл прямо. Спина прямая. Шаг уверенный. Если ты выглядишь так, будто всё под контролем, рано или поздно это станет правдой.

Офис встретил его привычным бедламом.

Дазай, как обычно, развалился на диване, закинув ногу на ногу, и читал какую-то книгу вверх ногами. «Полное собрание сочинений Дадзая Осаму», судя по обложке. Иронично.

Ацуши метался между столом и шкафом с папками, пытаясь удержать в руках сразу всё — чашку, стопку бумаг, телефон, зажатый плечом. На фоне Кэндзи что-то рассказывал Тачихаре, и оба смеялись. Харуно печатала за своим столом.

Куникида прошёл к своему столу, сел, выдохнул. Боль в рёбрах напомнила о себе короткой вспышкой. Он проигнорировал её.

Достал план.

— О, Куникида-кун вернулся! — пропел Дазай, не поднимая головы. — Как прошло задание? Слышал, ты попал под раздачу.

— Всё в рамках запланированного, — ответил Куникида, не глядя на него.

Он раскрыл блокнот. Сегодняшний лист был исписан аккуратным почерком: «09:00 — прибытие в агентство. 09:15 — отчёт о задании. 10:00 — разбор документов по делу Сакагучи. 11:30 — встреча с информатором. 13:00 — обед (рекомендуется: рисовый суп, чай без кофеина)». Последний пункт он добавил под давлением врача.

— Куникида-сан, — Ацуши подошёл с чашкой чая, осторожно поставил на край стола. — Вам, наверное, больно? Может, стоит отдохнуть?

— Отдохнуть я смогу, когда закончу дела, — отрезал Куникида, не поднимая глаз. — Спасибо за чай.

Ацуши отступил, явно не зная, что сказать.

— Оставь его, Ацуши-кун, — лениво протянул Дазай. — Наш Куникида-кун скорее умрёт за своим столом, чем признает, что его план дал трещину. Это вопрос принципа.

— Заткнись, Дазай.

— О, как грубо. И это при даме?

Куникида поднял голову и увидел Ёсано.

Она стояла в дверях своего кабинета, скрестив руки на груди. Белый халат был расстёгнут, под ним — тёмно-синее платье. Взгляд — холодный, оценивающий. Она смотрела на него так, будто уже знала всё, что он скажет, и заранее находила это глупым.

— Куникида, — сказала она.

Голос ровный. Слишком ровный. Когда Ёсано говорила таким тоном, это значило, что она уже приняла решение.

— Ёсано-сан, — ответил он, вставая. — Я готов предоставить отчёт о состоянии.

— Я вижу твоё состояние.

Она подошла к его столу. Офис затих. Даже Дазай отложил книгу. Ацуши замер с папками. Кэндзи перестал смеяться. Все смотрели, хотя делали вид, что заняты своими делами.

Ёсано взяла его левую руку, сжатую в гипсе, повернула, осмотрела. Пальцы у неё были холодные и точные. Она провела по краю гипса, надавила в одном месте — Куникида стиснул зубы. Боль стрельнула в плечо.

— Кто накладывал?

— В больнице. Сказали, что срастётся за три-четыре недели.

— А рёбра?

— Трещина в двух. Врач рекомендовал покой.

— И ты, конечно, последовал рекомендации.

Это был не вопрос. Она не ждала ответа. Она уже знала.

Куникида промолчал. Что он мог сказать? Что покой не вписывается в план? Что он не может позволить себе лежать дома, пока другие работают? Что без расписания его жизнь теряет смысл?

Она отпустила его руку. Шагнула назад. Оглядела его с головы до ног — костюм сидел идеально, галстук завязан, очки на месте. Только под левым глазом синяк, который он не мог скрыть, потому что тонального крема у него не было и быть не могло. Она заметила синяк. Он видел это по тому, как дёрнулся её взгляд.

— Ты явился на работу, — сказала она. — С двумя переломами. С планом на неделю.

— У меня запланирован отчёт.

— Отчёт подождёт.

— Я не могу позволить себе…

— Ты можешь позволить себе только одно, — перебила она. — Встать. Взять вещи. И отправиться домой.

— Ёсано-сан, я…

— Это не обсуждается.

Она говорила спокойно, но в голосе появилась жёсткость, от которой Куникида замолчал. Он знал этот тон. Так она говорила, когда пациент был на грани, когда каждая секунда решала. Только сейчас пациентом был он, и никакой грани не было — только гипс и время. И это бесило её.

Он видел её злость. Она не кричала, не размахивала руками. Она просто стояла перед ним и говорила. Но каждый мускул в ней был напряжён. Пальцы, которые только что держали его руку, сжались в кулаки. Челюсть сведена. Она смотрела на него так, будто хотела его встряхнуть.

— Ты думаешь, что твой план важнее твоего здоровья, — продолжила она. — Ты ошибаешься. Ты не принесёшь пользы агентству, если свалишься с осложнениями.

— Я в состоянии работать.

— Ты в состоянии только делать вид, что работаешь. А потом твой организм решит, что ему надоело, и ты рухнешь посреди задания. И тогда мне придётся тебя вытаскивать.

Она шагнула к нему. Ближе, чем нужно для разговора. Он почувствовал запах её духов — что-то цитрусовое, резкое. И тепло её тела. Она стояла так близко, что он видел, как расширены её зрачки.

— Я не собираюсь тратить свою способность на того, кто сам себя угробил из-за расписания.

Куникида смотрел на неё. Она была ниже его на полголовы, но сейчас казалось, что она смотрит сверху вниз. В её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Не просто раздражение. Что-то глубже. Разочарование? Беспокойство? Он не знал.

— У тебя есть три минуты, — сказала Ёсано. — Собрать вещи и исчезнуть. Если через три минуты ты будешь здесь, я вызову такси и отправлю тебя домой силой.

Она развернулась и ушла в свой кабинет. Дверь закрылась не с хлопком — с чётким, окончательным щелчком.

В офисе повисла тишина.

Дазай присвистнул.

— Ну, Куникида-кун. Похоже, план на сегодня претерпел изменения.

Ацуши смотрел на него с сочувствием. Кэндзи и Тачихара делали вид, что увлечены своим разговором, но явно прислушивались.

Куникида медленно закрыл блокнот. Посмотрел на часы. 09:07.

Три минуты. Она дала ему три минуты.

Он встал. Взял пиджак. Захватил папку с отчётом — на всякий случай.

— Ацуши, — сказал он. — Завтра в девять я жду от тебя отчёт по делу Сакагучи. Подготовь.

— Д-да, Куникида-сан!

Куникида вышел из офиса, не оглядываясь.

На лестнице он остановился. Прислонился к стене. Закрыл глаза на секунду. Боль в рёбрах пульсировала в такт сердцу.

Достал блокнот. Раскрыл на сегодняшнем листе.

Провёл ручкой по строчке «09:00 — прибытие в агентство». Перечеркнул.

Ниже было: «09:15 — отчёт о задании». Тоже перечеркнул.

«10:00 — разбор документов по делу Сакагучи». Перечеркнул.

«11:30 — встреча с информатором». Перечеркнул.

«13:00 — обед (рекомендуется: рисовый суп, чай без кофеина)». Он задержал ручку на секунду. Потом перечеркнул и это.

Он перечеркнул всё до конца дня. Каждую строчку. Каждое запланированное дело. Чистым осталось только нижнее поле.

Он посмотрел на пустое место. Потом аккуратно вывел: «Отдых. По предписанию врача».

Слово «Отдых» выглядело чужеродно. Оно не вписывалось в его систему. Буквы казались кривыми, хотя он вывел их идеально ровно. Но он оставил его.

Захлопнул блокнот. Сунул во внутренний карман.

Пошёл вниз.

Завтра он вернётся. И план будет восстановлен. Он перепишет его сегодня вечером, учтёт все обстоятельства, добавит время на восстановление. Может быть, даже включит в расписание короткие перерывы. Всё будет под контролем.

Но на секунду — только на секунду, на полшага между ступенями — он вспомнил, как Ёсано взяла его за руку. Как её пальцы сжали гипс. Как она смотрела на него — не как на коллегу, а как на кого-то, кто её разочаровал.

Он отогнал эту мысль.

План есть план.

Даже если его переписали.

Квартира Куникиды пахла порядком. Не мылом и не лимоном — порядком. Так пахнет чистый лист бумаги, на котором ещё ничего не написано. Так пахнут книги, расставленные по алфавиту, и одежда, разложенная по цветам в шкафу.

Гостиная была квадратной и светлой. У стены — письменный стол, идеально пустой, если не считать подставки для ручек и стопки чистой бумаги. Справа — стеллаж: верхняя полка — художественная литература по фамилиям авторов, средняя — справочники и словари, нижняя — папки с делами, пронумерованные и подписанные. На подоконнике — один горшок с кактусом. Кактус был поливным по расписанию: раз в две недели по средам.

Куникида обвёл квартиру взглядом и понял, что работать придётся здесь. В агентство его не пустили. Значит, он организует рабочее место дома.

Правой рукой он переставил настольную лампу ближе к центру стола. Сдвинул подставку для ручек влево — так, чтобы доставать правой. Положил блокнот слева от ноутбука: теперь, чтобы писать, ему не нужно было тянуться через клавиатуру.

Каждое движение отдавало в левом плече, но он привык.

Он сел. Открыл ноутбук. Проверил почту.

На экране горело: «Новых сообщений: 47».

Куникида вздохнул и начал разбирать.

—

За три дня он сделал вдвое больше, чем планировал.

Папки с делами высились на краю стола — одни он разобрал, другие подписал, третьи перечитал на предмет ошибок. Отчёт по делу Сакагучи был готов на три страницы раньше, чем требовалось. Он переписал план на следующую неделю, учёл возможные задержки, добавил буферные интервалы.

Каждый час стоил ему чего-то, что он не записывал в блокнот.

Каждое утро он просыпался в шесть, как всегда, но вставать было тяжелее. Рёбра ныли, левая рука в гипсе мешала даже простым вещам — заварить чай, застегнуть пуговицы, открыть дверь. Он научился делать всё одной рукой, но это отнимало время. И силы.

К обеду он чувствовал, как усталость оседает в плечах. К вечеру — как боль поднимается от рёбер к ключице. Он не обращал на это внимания. План есть план.

На третий день, около четырёх часов, в дверь позвонили.

Куникида оторвался от ноутбука. Он никого не ждал. В расписании на сегодня не было встреч.

Он встал, прошёл к двери, открыл.

На пороге стоял Дазай.

— Куникида-кун! — Дазай улыбался той самой улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. В руках он держал тонкую папку. — Я тут проходил мимо и подумал: дай занесу документы, которые ты просил.

— Я не просил никаких документов.

— Ну, значит, просил мысленно. Телепатия, знаешь ли.

Дазай шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Снял ботинки — Куникида отметил это с мрачным удовлетворением — и прошёл в гостиную.

Он остановился посреди комнаты, обвёл её взглядом. Квартира была идеально чистой — Куникида успел убраться в первый же день, пока ещё мог двигаться без лишней боли. Полки блестели. Книги стояли ровно. Кактус на подоконнике выглядел так, будто его только что вытерли от пыли.

— Уютно, — сказал Дазай. — Очень... по-твоему.

— Что тебе нужно?

— Я же сказал: документы.

Дазай положил папку на стол — прямо поверх стопки разобранных дел. Куникида подошёл, взял её, открыл. Внутри был чистый лист бумаги.

— Дазай.

— Что? Может, я хотел проверить, как ты отдыхаешь.

Куникида закрыл папку. Посмотрел на Дазая. Тот стоял у стеллажа, разглядывал корешки книг, делал вид, что ему интересно.

— Я отдыхаю, — сказал Куникида.

— Вижу. — Дазай обернулся. Взгляд скользнул по столу, по стопкам папок, по ноутбуку, по блокноту, раскрытому на сегодняшней странице. — Очень активный отдых. Прямо образцовый.

— Я работаю.

— Ты на больничном.

— Я работаю из дома.

Дазай подошёл к столу, взял одну из папок, пролистал. Свистнул.

— Ты что, переделал все дела агентства за три дня?

— Только те, которые могли подождать.

— А те, которые не могли?

— Я их тоже сделал.

Дазай посмотрел на него. Взгляд был лёгким, почти скучающим, но Куникида видел, как он считает. Как оценивает. Как замечает тени под глазами, бледность, то, как Куникида держит левую руку, прижатую к телу, чтобы не задеть гипсом о край стола.

— Ёсано-сан будет рада узнать, что ты так хорошо отдыхаешь, — сказал Дазай.

— Ты ей не расскажешь.

— Конечно, нет. Я же твой друг.

Куникида стиснул зубы. Это значило, что она узнает. Дазай расскажет. Не прямо — намёком, небрежной фразой, случайным замечанием. Но расскажет.

— Ты мог бы просто позвонить, — сказал Куникида. — Вместо того чтобы тащиться через весь город с пустой папкой.

— Я хотел увидеть твоё лицо, когда ты поймёшь, что я тебя развёл. — Дазай улыбнулся. — И оно того стоило.

Он прошёл к выходу. На пороге обернулся.

— Передавай привет Ёсано-сан, когда увидишь её.

— С чего бы мне её видеть?

— Ну, мало ли. Она у нас женщина решительная.

Дазай вышел. Дверь закрылась.

Куникида стоял посреди гостиной, сжимая пустую папку в правой руке. Потом выдохнул. Положил папку на стол. Сел.

Боль в рёбрах пульсировала. Он проигнорировал её.

Открыл блокнот. Посмотрел на расписание.

До вечера оставалось ещё три пункта.

Он взял ручку.

—

Через час в дверь позвонили снова.

Куникида поднял голову. Посмотрел на часы. 17:23. В расписании на сегодня не было звонков.

Он встал. Прошёл к двери. Открыл.

На пороге стояла Ёсано.

В пальто. С сумкой через плечо. Без халата. Без улыбки.

Она посмотрела на него. Потом — через его плечо — на стол, заваленный папками. На ноутбук. На блокнот. На стопки разобранных дел.

— Куникида, — сказала она.

Голос ровный. Слишком ровный.

— Ёсано-сан.

— Я так и знала.

Она шагнула внутрь.

Она не стала ждать.

Куникида закрыл дверь и пошёл за ней — в гостиную, где Ёсано уже стояла у стола и разглядывала разложенные папки так, будто это были трупы, которые она опоздала резать.

— У вас чай есть? — спросила она, не оборачиваясь.

— В чайнике.

— В каком?

— В правом. — Он показал на кухонный гарнитур. — Чёрный, без сахара.

Она сняла пальто, повесила на спинку стула. Села. Наклонила голову, разглядывая стопку дел. Куникида стоял у входа и чувствовал себя школьником, которого вызвали к директору.

— Ёсано-сан.

— Молчи.

Она взяла верхнюю папку. Открыла. Пролистала. Закрыла. Взяла следующую.

Куникида смотрел, как она перебирает его работу — так, будто это мусор, который он не вынес. Каждое её движение было точным и быстрым. Она не читала. Она оценивала объём.

Прошла минута. Другая.

— Ёсано-сан.

— Я сказала молчи.

Она отложила последнюю папку. Посмотрела на него. Взгляд был острым, как скальпель.

— Ты работал.

— Я не мог просто сидеть.

— Ты. Работал. — Она подчеркнула каждое слово. — С трещиной в двух рёбрах. Со сломанной рукой. Вместо того чтобы лежать, как нормальный пациент, ты устроил здесь филиал агентства.

— Я не видел в этом ничего плохого.

— Плохого? — Она встала. — Плохого? Ты — детектив. Ты должен уметь оценивать риски. Ты должен понимать, что если ты сейчас загнёшься от заражения, то никому от этого легче не станет.

— Я не загибаюсь.

— Ты загибаешься.

Они стояли друг напротив друга. Она — в белом свитере, с тёмными волосами, падающими на лоб. Он — в рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, потому что гипс не давал застегнуть верхнюю.

— Ты не оставила мне выбора, — сказал Куникида. — Ты вышвырнула меня из агентства.

— Я отправила тебя домой отдыхать. Это разные вещи.

— Ты решила за меня.

— Да. Потому что ты сам не умеешь.

Он стиснул зубы. Внутри поднималось что-то горячее и липкое — не боль, а злость.

— Ты не имела права.

— Имела. Я врач в этом агентстве. Если детектив не может здраво оценить своё состояние, это делает за него медик.

— Ты не медик, — сказал Куникида. — Ты — способность. Ты лечишь только то, что интересно.

Ёсано замерла.

— Что?

— Ты любишь сложные случаи. Когда нужно резать, когда кровь, когда адреналин. А обычное восстановление — это скучно. Ты просто выкинула меня, чтобы не возиться.

Она смотрела на него. Молча. Потом — тихо, почти спокойно — сказала:

— Ты идиот.

— Я реалист.

— Нет. Ты трус.

Он моргнул.

— Что?

— Ты слышал.

Она шагнула к нему. Ближе. Достаточно близко, чтобы он мог разглядеть тени под её глазами — она тоже не спала последние ночи.

— Ты не можешь сидеть на месте, потому что если сядешь — тебе придётся думать. О том, что ты сломан. Что ты не справился. Что ты неидеален. Ты забиваешь себя работой, чтобы не смотреть в пустоту.

— Это не так.

— А что так? — Она повела рукой в сторону стола. — Скажи мне. Ты переделал половину дел агентства за три дня. Зачем? Потому что без этого мир рухнет? Или потому что без этого ты рухнешь?

Куникида открыл рот. Закрыл.

Он хотел сказать: «Я держу порядок. Без порядка — хаос. Без расписания — я не знаю, кто я». Но это прозвучало бы глупо. Слишком честно. Слишком по-человечески.

— Ты не понимаешь, — сказал он.

— Я понимаю лучше, чем ты думаешь. — Она смотрела на него. Взгляд был тяжёлым. Не злым. Усталым. — Я знаю, что такое сбегать в работу. Я знаю, что такое не давать себе остановиться, потому что если остановишься — придётся признать, что ты устал. Что тебе больно. Что ты не знаешь, что делать дальше.

— Ёсано-сан...

— Твой план — это не дисциплина. Это способ не думать. Ты прячешься за расписанием, потому что боишься того, что будет, если ты его отпустишь.

Она замолчала.

Тишина была густой. Куникида стоял, сжимая и разжимая правую руку. Слова не шли. Он мог бы возразить. Мог бы сказать, что она не права. Что порядок — это его суть. Что без плана он — пустое место.

Но он не сказал ничего.

Потому что, стоя здесь, под её взглядом, он не был уверен, что это неправда.

Ёсано шагнула назад. Подошла к столу. Взяла свою сумку.

— Я пришла проверить твои швы, — сказала она. — Но, видимо, это может подождать.

Она надела пальто. Прошла к выходу.

На пороге обернулась.

— Подумай над тем, что я сказала.

Она вышла.

Дверь закрылась.

Не хлопнула. Просто щёлкнула замком.

Куникида стоял посреди гостиной, глядя на закрытую дверь.

В ушах всё ещё звучал её голос.

«Твой план — это способ не думать.»

Он опустился на стул. Посмотрел на блокнот. На расписание. На ровные строчки, выведенные его почерком.

Они выглядели как всегда.

Но впервые он смотрел на них и не знал, что они значат.

За окном темнело.

В квартире было тихо.

Только кактус на подоконнике стоял, как всегда, поливной по среде.

Он не мог уснуть.

Встал. Прошёлся по комнате. Сел за стол. Открыл ноутбук — и закрыл. Без блокнота работа не имела смысла.

Куникида поднялся, потянулся за блокнотом к тумбочке. Нашарил — пусто. Обернулся. Блокнота на тумбочке не было.

— Странно, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо.

Он обошёл кровать. Заглянул под тумбочку. Нет. Под кроватью — нет. На столе — нет. В ящиках стола — нет.

Паника поднималась изнутри, липкая, горячая, как кровь. Он дёрнул ящик комода одной рукой — ящик вылетел, ударил его по колену. Вещи рассыпались по полу.

Неважно.

Где блокнот?

Он метался по квартире — шаг, ещё шаг, рывок, ещё. Гипс бил по стенам, по мебели, оставлял белые следы на тёмном дереве. Он не замечал.

— Где? Где, чёрт возьми?

Куникида налетел на стул, схватился за спинку, перевернул. Бумаги слетели со стола, рассыпались веером по полу. Он смотрел на них и не видел. Он видел только пустоту в карманах. Пустоту в ящиках. Пустоту в голове.

— Нет. Нет. Нет.

Он замер.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. Он стоял посреди комнаты, заваленной вещами, и не знал, что делать. Куда идти. Кем быть.

Без блокнота он не мог вспомнить, кто он такой.

— Твою мать, — выдохнул он и рванул к шкафу.

Он вышвыривал вещи на пол одной рукой, другой придерживал гипс. Плечо взрывалось болью, рёбра отзывались на каждое движение, но он не мог остановиться. Пока не найдёт.

Куда он дел его?

Последний раз он видел его на тумбочке. Когда ложился. Потом пришла Ёсано. Потом она ушла. Он сел на кровать. Встал. Прошёлся по комнате. Где-то здесь. Он должен быть где-то здесь.

Он сгрёб бумаги со стола, сбросил на пол. Схватил стопку папок, перелистал, швырнул. Папки разлетелись по комнате, белые листы, скрепки, папки, ничего, нигде, пусто.

Куникида ударил кулаком по столу. Один раз. Второй. Третий.

— Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Он согнулся, упёрся лбом в столешницу. Вдох. Выдох. Вдох — и не выдохнул, потому что за спиной хлопнула дверь.

— Куникида.

Он обернулся.

Ёсано стояла в дверях. В пальто. Растрёпанная. В руке — ключ от его квартиры, который она взяла, когда выходила.

— Ёсано-сан.

— Что с тобой?

— Потерял.

Она шагнула внутрь, наступила на какую-то бумагу, не глядя.

— Что потерял?

— Блокнот. План. — Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Я не знаю, где он.

Она смотрела на него. Потом на разгромленную квартиру.

— Ты перевернул всё?

— Да.

— Нашёл?

— Нет.

Она вздохнула. Сняла пальто, бросила на единственный стул, который ещё стоял прямо.

— Ладно.

— Что?

— Давай искать.

Он уставился на неё. Она не улыбалась. Не язвила. Просто сдвинула очки на переносицу и оглядела комнату.

— С чего начнём?

— Я уже всё обыскал.

— Значит, плохо обыскал.

Она присела на корточки у кровати. Заглянула под неё. Потом под тумбочку.

— Здесь пусто.

— Я знаю.

— Не ори. Дай подумать.

Он стоял, сжимая и разжимая кулак. Смотрел, как она ходит по его квартире, переступая через разбросанные вещи. Она остановилась у ночного столика. Сдвинула его.

— А сюда ты смотрел?

— Нет.

— Слабак.

Она просунула руку за столик. Пошарила. Вытащила блокнот. Простой, чёрный, в твёрдой обложке.

— Держи.

Куникида взял. Провёл пальцами по корешку. Развернул. Все страницы на месте. Планы на среду, на четверг, на пятницу. Он выдохнул. Сел на пол. Прижал блокнот к груди.

— Спасибо.

— Не за что.

Ёсано села рядом. На пол. В свитере. С тёмными кругами под глазами.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру.

Она помолчала.

— Я тоже не спала.

— Из-за чего?

— Из-за тебя. Идиот.

Он усмехнулся. Устало. Впервые за долгое время.

Они сидели на полу среди разгрома, пока за окном не начало светлеть.

Утром Куникида сидел за столом. Блокнот открыт. Ручка в руке. Ёсано стояла у плиты, заваривала чай.

Он вывел новую строку.

«8:00 — завтрак с Ёсано-сан. 8:15 — разобрать вещи. 8:30 — выпить чай. 9:00 — отвезти её в агентство. 9:30 — подать рапорт о восстановлении».

Она подошла с чашкой. Заглянула через плечо.

— Ты это серьёзно?

— Вполне.

— «Завтрак с Ёсано-сан»? В твоём плане?

— Да.

— И ты не считаешь это потерей времени?

— Считаю. Но я вписал.

Она посмотрела на него. Долго. Потом поставила чашку на стол.

— Ладно.

— Что — ладно?

— Приду. В восемь.

Она взяла пальто и вышла. Не сказав ни слова больше.

Куникида закрыл блокнот.

План на неделю был нарушен. И впервые за долгое время это не казалось катастрофой.