Право на своё имя

Ночь у Вольфендома стояла сырая, и туман цеплялся за траву, как будто тоже нёс дозор. Кэйa поправил повязку на глазу — привычка, от которой он не мог избавиться, — и кивнул на тропу, уходящую в темноту между сосен.

— Красота, правда? — спросил он у Хильдегард, молодой рыцарши, которую приставили к нему на этот рейд. — Тишина, свежий воздух, никаких отчётов. Почти курорт.

Хильдегард фыркнула, но улыбнулась — он видел край её рта в свете луны.

— Капитан, вы единственный человек в Мондштадте, кто называет ночной дозор курортом.

— Значит, я единственный, кто умеет ценить бонусы профессии.

Они шли по маршруту — вдоль северной границы, мимо старых волчьих троп, где трава была примята, но следов свежих не было. Кэйa знал этот путь наизусть: каждый камень, каждую корягу, каждое место, где можно споткнуться в темноте. Он мог бы пройти его с закрытыми глазами. С одним закрытым глазом, точнее.

— Капитан, — Хильдегард остановилась, прислушиваясь. — Там что-то есть.

Кэйa тоже слышал — возню, хриплое дыхание, звук, который он научился узнавать за годы службы. Хильдикурлы. Не меньше пятёрки, судя по шуму.

— Работаем, — сказал он коротко и вытащил меч. Лёд послушно скользнул по лезвию, но Кэйa почувствовал — на миг позже, чем должен был. Как будто Глаз Бога отозвался с задержкой, нехотя.

Он отогнал мысль.

Первые два хильдикурла упали быстро — Кэйa работал мечом чисто, без лишних движений, и Крио ложилось ровно, связывая врагов. Хильдегард держалась слева, прикрывая его фланг, и он слышал её дыхание — ровное, сосредоточенное.

Потом из кустов выскочил митачурл.

Кэйa развернулся, вскинул руку, выбрасывая лёд — и вместо плотной стены, которая должна была остановить тварь, из ладони вырвался только жидкий, слабый поток, который даже не замедлил врага.

Митачурл взревел.

Хильдегард вскрикнула.

Кэйa увидел, как топор прошёлся по её плечу — неглубоко, но кровь уже пропитывала форму.

— Назад! — рявкнул он, и на этот раз Крио послушалось — ударило плотно, вязано, приморозило митачурла к земле. Кэйa добил его одним ударом, развернулся, проверил остальных — чисто.

Тишина.

— Покажи, — сказал он, подходя к Хильдегард. Она морщилась, зажимая рану рукой.

— Царапина, капитан.

— Я сказал — покажи.

Он осмотрел рану — чистая, неглубокая, но её не должно было быть. Если бы лёд сработал вовремя, митачурл даже не успел бы замахнуться.

— Сырость, — сказал Кэйa, и голос его звучал легко, почти весело. — Туман. Крио в такую погоду капризничает, как старая кошка. Я должен был предупредить.

Хильдегард посмотрела на него с сомнением.

— Капитан, я видела, как вы работаете. Вы никогда не мажете.

— Первый раз в жизни, — улыбнулся Кэйa. — Видимо, старею. Не говори никому, а то репутация треснет.

Она хмыкнула, но сомнение в глазах не угасло до конца.

— В штаб, — сказал Кэйa. — Обработать рану и отдых. Я закончу маршрут сам.

— Капитан...

— Приказ.

Она кивнула и ушла, и Кэйa остался один.

Туман сгущался.

Он сел на камень у края поляны, положил меч на колени и вытянул правую руку перед собой.

Лёд.

Ничего.

Он сосредоточился, представил холод, позвал Крио — и на кончиках пальцев выступила тонкая корка инея. Тонкая. Слабая.

Второй раз — то же самое.

Третий — он не стал ждать, просто сжал кулак и опустил руку.

Глаз Бога молчал.

Кэйa сидел в тишине и смотрел на свои пальцы. Потом медленно, аккуратно, как будто это могло что-то изменить, поправил повязку на глазу.

В рассветный дозор он вернулся за час до смены.

В Ордо было пусто — только дежурный клерк за столом и запах старой бумаги. Кэйa сел писать отчёт. Ровные строки, чёткие формулировки: время, маршрут, количество врагов, лёгкое ранение подчинённого, причина — неожиданная атака из засады.

Ни слова о задержке.

Он поставил подпись, проверил, чтобы чернила не размазались, и закрыл папку.

— Всё чисто? — спросил клерк, не поднимая головы.

— Чище не бывает, — ответил Кэйa и улыбнулся той самой улыбкой, которой улыбался всегда.

Он вышел на улицу, и Мондштадт встречал его утренним солнцем, ветром с озера и привычным шумом просыпающегося города.

Никто не заметил, что он не спал.

Никто не спросил.

Дверь «Доли ангелов» звякнула колокольчиком, и Кэйа поднял голову от кружки.

Дилюк стоял на пороге. Без плаща, в обычной рубашке, с рыжими волосами, влажными от вечернего воздуха, — как будто вышел пройтись до соседней улицы и случайно забрёл в собственную таверну.

— Рано для визитов, — сказал Кэйа. — Или поздно. Смотря как считать.

Дилюк не ответил. Прошёл к стойке, кивнул Чарльзу — тот понял без слов, убрал кружку и достал чистый бокал.

— Дела в городе, — сказал Дилюк коротко.

— В десятом часу вечера?

— Винокуренные.

Кэйа усмехнулся. Дилюк не врал — он просто не договаривал, и эта привычка была такой знакомой, что почти согревала.

Чарльз поставил перед Дилюком бокал и отошёл, оставляя их вдвоём за стойкой. В таверне было тихо — пара посетителей в дальнем углу, сонный свет ламп, запах дуба и старого вина.

— Как урожай? — спросил Кэйа, поворачивая кружку в пальцах. Левой рукой. — Слышал, дожди в этом году знатные.

— Нормально. Вино будет терпким.

— Терпкое любят не все.

— Терпкое запоминают.

Кэйa кивнул, принимая ответ. Разговор катился по привычным рельсам — слова падали ровно, без зазоров, как монеты в кассу. Можно было говорить так до утра и ничего не сказать.

— Видел твой отчёт, — сказал Дилюк, глядя в бокал.

— У тебя есть доступ к отчётам Ордо?

— У меня есть глаза.

Кэйa улыбнулся — уголком рта, ровно настолько, чтобы улыбка была, но не стала предложением продолжать.

— Скучная бумажка. Ночной дозор, пара хильдикурлов, лёгкое ранение. Ничего героического.

— Хильдегард сказала, ты отправил её в штаб.

— Она поранилась.

— Она сказала, ты работал один.

— Я работаю лучше, когда не надо следить за стажёрами.

Дилюк поднял бокал, сделал глоток и поставил обратно. Медленно. Слишком медленно для человека, который просто пьёт вино.

— Ты в порядке? — спросил он.

Кэйa рассмеялся — коротко, легко, как от хорошей шутки.

— Дилюк, ты приехал в город без повода, сидишь в своей таверне и спрашиваешь, в порядке ли я. Ты уверен, что не перепутал роли? Я капитан кавалерии, между прочим. Это я должен спрашивать, не нужна ли тебе помощь.

— Я и спросил.

— И я ответил.

Пауза повисла между ними, густая, как вечерний туман у Вольфендома.

Кэйa потянулся к кружке — правой рукой, машинально, забывшись на секунду. Пальцы дрогнули, когда он брал её за край. Совсем чуть-чуть — едва заметная заминка, которую можно было списать на усталость.

Глаза Дилюка опустились на его руку.

Кэйa перехватил кружку, поднёс к губам, сделал глоток. Вода была тёплой и безвкусной.

Дилюк смотрел на него ещё секунду, потом перевёл взгляд на бокал.

— Останешься на ночь? — спросил Кэйa, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или у тебя там важные винокуренные дела, которые нельзя откладывать?

— Останусь.

Кэйa поднял бровь.

— Надолго?

— На пару дней. Надо проверить поставки в город.

— А, ну да. Поставки.

Он кивнул, допил воду и поставил кружку на стойку. Чуть громче, чем нужно.

— Тогда не буду мешать. У меня завтра ранний дозор.

Он слез с табурета, поправил плащ, кинул на стойку пару монет за воду.

— Угощаю, — сказал Дилюк, не глядя.

— Щедро.

Кэйa вышел на улицу и вдохнул ночной воздух полной грудью. Ветер тянул с озера, пахло водой и камнем. Он постоял минуту, глядя на освещённые окна таверны, и почувствовал, как напряжение отпускает плечи.

Дилюк уедет завтра. Или послезавтра. Пара дней — и всё вернётся на свои места.

Он пошёл в сторону штаба, шаг лёгкий, почти насмешливый. Хорошо, что тот не спросил прямо. Хорошо, что он вообще приехал — теперь можно будет отделаться от этого визита, как отделался от всего остального. Дилюк посмотрит, убедится, что всё в порядке, и уедет обратно в свой виноградник.

Кэйa почти поверил в это.

Он свернул к Ордо, но на полпути остановился. Что-то царапнуло — мелкое, неуловимое, как заноза под кожей. Он обернулся и посмотрел на «Долю ангелов». Свет горел в окнах.

Дилюк не вышел.

Дилюк не пошёл за ним.

Кэйa постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл обратно. Не к таверне — к площади, откуда был виден чёрный ход. Там, в тени, он увидел знакомый силуэт.

Дилюк стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону собора. Не на Кэйу. Просто стоял.

Кэйa замер.

Дилюк не ушёл в «Долю ангелов». Дилюк не пошёл в гостиницу. Дилюк стоял на площади в десятом часу вечера и не делал ничего.

Кэйa медленно выдохнул.

Он думал, что этот визит закончится завтра.

Дилюк никуда не уехал.

Колокольчик над дверью библиотеки звякнул — тихо, как будто извиняясь за вторжение в чужой сон.

Лиза подняла голову от стопки книг, улыбнулась одними уголками губ и снова опустила взгляд. Кэйa остановился у входа, давая глазам привыкнуть к приглушённому свету.

— Ищешь что-то конкретное? — спросила она, не отрываясь от чтения.

— Убежище, — сказал Кэйa честно. — От утреннего собрания, от бумаг, от жизни.

— Второй отдел, третья полка, раздел «Безнадёжные дела».

— А конкретнее?

— Стул. Садись.

Он усмехнулся и прошёл вглубь, к длинному столу у окна. Сел спиной к стене — привычка, от которой не отучился за годы в Мондштадте. В библиотеке пахло старой бумагой, пылью и сушёными травами — запах, который успокаивал, даже когда не хотелось успокаиваться.

Лиза перелистнула страницу. Ещё одну. Потом закрыла книгу, провела пальцем по корешку и отложила в сторону.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — иногда находишь вещи, которые искала не ты.

— Глубокая мысль для десяти утра.

— Я давно не сплю.

Она встала, прошла к стеллажу у стены, провела пальцами по ряду книг — будто выбирала, будто вспоминала. Достала одну, тяжёлую, в потёртом кожаном переплёте, раскрыла на середине и положила на край стола.

— Тут есть занятное, — сказала она, не глядя на Кэйу. — Про старые артефакты и их свойства. Некоторые вещи ведут себя не так, как мы привыкли думать.

— Я не за этим пришёл.

— Я знаю.

Она отошла к своему столу, взяла другую книгу и углубилась в чтение. Книга на краю стола лежала открытой — страницы чуть пожелтели, чернила выцвели до сепии.

Кэйa смотрел на неё минуту. Потом потянулся и повернул к себе.

Текст был на старом мондштадтском наречии — он читал его с трудом, по складам, собирая смысл, как мозаику.

«...когда владелец отрекается от того, ради чего получил дар, свет Глаза Бога тускнеет. Сила не уходит — она замирает, ожидая решения. Дар, данный не по праву, но по обещанию, гаснет первым. Дар, данный за правду, — последним.»

Он перечитал абзац дважды. Потом ещё раз.

Пальцы легли на страницу, провели по строке — «отрекается от того, ради чего получил дар».

Он получил свой Глаз Бога в ночь, когда сказал правду. В ночь, когда рассказал отцу, кем был на самом деле. Крио зажглось в его руке в момент, когда он признался в предательстве — и осталось, когда его простили.

Он думал, что сила дана ему за честность.

Но если он отрёкся от этой честности — если он врёт каждый день, каждым словом, каждой улыбкой, — почему Глаз Бога до сих пор не погас?

Или он не врёт?

Или он врёт не о том?

Кэйa закрыл книгу. Медленно, аккуратно, как будто боялся порвать страницы. Отодвинул от себя.

Лиза читала. Не смотрела на него. Вообще никак не реагировала — будто ничего и не было.

— Интересная книга, — сказал Кэйa.

— Очень, — отозвалась она, не поднимая головы.

Он встал. Поправил плащ. Стул въехал под стол с тихим скрипом.

— Я, пожалуй, пойду.

— Удачного дежурства, — сказала Лиза.

Кэйa замер у двери.

— Откуда ты знаешь, что у меня дежурство?

— Ты всегда идёшь дежурить, когда думаешь о чём-то серьёзном.

Она перевернула страницу.

— Береги себя, капитан.

Кэйa постоял ещё секунду. Потом вышел, и дверь за ним закрылась без звука.

Лиза подняла голову, посмотрела на закрытую книгу на краю стола и убрала прядь волос за ухо.

— Прочитал, — сказала она тихо. И улыбнулась — без насмешки, без торжества. Просто констатируя факт.

Ночь пахла пылью и близкой грозой.

Кэйа шёл вдоль городской стены, проверяя факелы — занятие настолько механическое, что руки работали сами, пока голова перебирала строчки из библиотечной книги.

«Дар, данный за правду, — последним.»

Он остановился у края стены, где каменная кладка переходила в естественный скальный выступ. Внизу — тёмная полоса дороги, дальше — лес. Тишина. Только ветер шевелит траву.

Он вытянул руку, сосредоточился.

Ничего.

Ни холода, ни искры, ни даже намёка на силу. Пальцы просто сжались в кулак, и он опустил руку.

— Ну конечно, — сказал он тихо, больше себе, чем ночи.

Звук шагов он услышал за секунду до того, как из-за поворота стены вышли трое.

Похитители сокровищ. Знакомые силуэты — дешёвые плащи, самодельное оружие. Один нёс лопату, второй — короткий меч, третий держал в руке какой-то свёрток, похожий на карту.

— О, — сказал Кэйа, улыбаясь той самой улыбкой, которую репетировал перед зеркалом годами. — Ночная экскурсия? Я бы посоветовал таверну, там теплее.

Передний сплюнул.

— Капитан. Один.

— А вы считаете?

Они переглянулись. Кэйа видел, как меняется их язык тела — от растерянности к расчёту. Трое на одного. Капитан кавалерии, без отряда, без предупреждения.

Он потянулся к рукояти меча — и понял, что меча нет.

Оставил в казарме. После библиотеки пошёл сразу на стену, переодевался наскоро, не проверил.

— Чёрт, — выдохнул он.

Они рванули одновременно.

Первый замахнулся лопатой — Кэйa ушёл в сторону, удар пришёлся по камню, высек искры. Второй резанул мечом, целя в ноги — прыжок, перекат, колено заныло от удара о булыжник.

Он потянулся к Глазу Бога.

Ничего.

Абсолютная пустота, будто он никогда не владел силой. Будто Крио было сном, а не частью его.

Третий похититель — тот, что с картой — выдернул из-за пояса метательный нож. Кэйa поймал его взглядом, рванул влево, нож прошёл по рукаву, разрезал ткань, оцарапал кожу.

Он не успел сгруппироваться, когда лопата встретилась с его плечом.

Удар бросил его на землю, выбил воздух из лёгких. Пыль. Вкус крови на языке. Надо встать. Надо.

Он поднялся на четвереньки — и увидел, что передний уже занёс топор.

Не лопату. Топор. Откуда у них топор?

Топор шёл вниз, и Кэйa смотрел на него, как заворожённый, понимая, что не успеет. Что рука не слушается. Что Крио молчит. Что он умрёт здесь, у стены, в городе, который стал его домом, с ложью на губах и с правдой, которую он так и не сказал до конца.

Вспышка.

Жар. Сухой, обжигающий, знакомый до дрожи.

Пламя ударило из темноты — не веером, не для эффекта, а прицельно, жёстко, экономно. Оно сбило топор с траектории, вырвало его из рук похитителя, и тот закричал, когда рукав вспыхнул.

Кэйa не видел, как Дилюк появился. Просто — был тёмный провал ночи, а в следующую секунду рыжий плащ уже мелькал между силуэтами, и удары ложились коротко, сухо, без лишнего движения.

Два удара. Три. Тело упало на камни.

Дилюк остановился. Оглядел поле — трое на земле, один держится за руку, двое не шевелятся. Дышал ровно, будто только что размялся, а не снёс трёх человек за несколько секунд.

Повернулся к Кэйе.

Кэйa сидел на земле, привалившись спиной к стене. Плечо горело, рукав пропитался кровью — царапина от ножа оказалась глубже, чем он думал. Или это лопатой задело. Он уже не разбирал.

— Красиво, — сказал он, и голос сел на первом же слоге. — Я бы поаплодировал, но руки заняты.

Дилюк не ответил.

Он подошёл, опустился на корточки рядом. Молча взял Кэйу за здоровое плечо, развернул, осмотрел рану. Пальцы были тёплыми — от огня или от крови, Кэйa не понял.

— Вставай, — сказал Дилюк.

Не спросил, что случилось. Не спросил, почему капитан кавалерии не может справиться с тремя бандитами. Не спросил, куда делась его сила.

Просто взял под локоть и помог подняться.

Кэйa пошатнулся. Дилюк придержал его за пояс, повёл к стене, усадил на каменный выступ. Сам развязал плащ, стянул через голову, остался в тёмной рубашке.

— Руку дай.

Кэйa протянул. Дилюк рванул рукав по шву, открывая рану. Осмотрел — неглубоко, но кровит. Прижал тканью плаща, туго перетянул полосой оторванного подола.

Всё молча.

Кэйa смотрел, как двигаются его пальцы — уверенно, без лишней спешки. Как он проверяет узел, как поправляет повязку. Как не поднимает глаз.

Это было хуже, чем если бы он кричал.

— Дилюк.

— Молчи.

— Я могу объяснить.

— Я не просил.

Дилюк встал. Протянул руку, помог Кэйе подняться. Подобрал свой плащ — тот, что был на нём, — накинул Кэйе на плечи. Свой. С запахом дыма и вина.

— Идти можешь?

Кэйa кивнул. Соврал бы, но горло перехватило.

Дилюк пошёл первым — не оборачиваясь, не проверяя, идёт ли Кэйa следом. Просто шагал вперёд, в темноту дороги, которая вела прочь от города.

Кэйa пошёл за ним.

Они шли молча.

Ночь была холодной, но плащ Дилюка грел. Плечо ныло, но повязка держала. Кэйa смотрел на спину брата — широкую, прямую, непроницаемую — и не находил слов.

Дилюк не задал ни одного вопроса.

Он просто шёл рядом, шаг в шаг, и его молчание было тяжелее любого упрёка. Потому что упрёк — это хотя бы внимание. А это было — принятие. Будто Дилюк знал. Будто давно ждал. Будто это было неизбежно.

Кэйa сжал зубы и пошёл быстрее.

Рассвет застал их на тракте, в часе ходьбы от города. Небо на востоке начало светлеть — сначала серым, потом розовым, потом золотым.

Дилюк остановился у придорожного камня. Сел. Достал флягу, отпил, протянул Кэйе.

Кэйa взял. Вино обожгло горло, разлилось теплом в груди. Он отдал флягу обратно.

Они сидели молча, глядя, как всходит солнце.

Дилюк не спросил.

Кэйa не сказал.

И это было самое страшное — потому что тишина между ними больше не была стеной. Она стала мостом, по которому никто не решался ступить.

Виноградники Рагнвиндов встречали их тишиной.

Солнце только поднималось, золотило листья, вытягивало длинные тени от шпалер. Кэйа шёл за Дилюком, чувствуя, как плащ на плечах тяжелеет от влаги — утренняя роса.

Дилюк остановился у калитки. Не обернулся. Просто стоял, глядя на дом, и ждал.

Кэйа подошёл. Остановился в шаге. Плечо ныло, повязка набухла — не сильно, но противно. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким пустым.

— Ты знал, — сказал он.

Не вопрос. Утверждение.

Дилюк повернул голову. В утреннем свете его глаза казались почти чёрными.

— Догадывался.

— С самого начала?

— Не сразу.

Кэйа кивнул. Сглотнул. Стоял и смотрел на виноградники, на дом, который когда-то был его домом — по-настоящему, до того, как он научился врать.

— Меня послали, — сказал он.

Голос сел. Он кашлянул, поправил повязку на глазу — привычный жест, за которым можно спрятаться.

— Из Каэнри'ах. Я должен был... — он запнулся. — Стать клинком. В спину Мондштадту. Ждать, пока меня призовут.

Слова падали в утреннюю тишину, как камни в воду. Круг за кругом.

— Я был шпионом. Я должен был стать предателем.

Он ждал.

Отвращения. Гнева. Удара — хотя бы словесного. Чего-то, что подтвердило бы: он прав, он чужой, он не заслуживает этого дома, этого имени, этого человека рядом.

Дилюк молчал.

Кэйа сжал зубы. Смотреть на него было невыносимо — на это спокойное лицо, на которое он не мог прочитать реакцию.

— Скажи что-нибудь, — выдохнул он. — Прокляни. Ударь. Скажи, что я не твой брат. Что-нибудь.

Дилюк шагнул к нему.

Ближе. Встал напротив, так что Кэйа видел каждую морщинку у глаз, каждый шрам на руках.

— Ты — Кэйа, — сказал он.

Голос ровный. Без жалости. Без гнева. Просто факт.

— Ты здесь. Ты — мой брат. Ты — капитан кавалерии, который каждую ночь выходит на патруль и пишет отчёты, в которых врёт про погоду.

Кэйа дёрнулся.

— Я не...

— Ты врёшь, — перебил Дилюк. — Всем. Себе — больше всего. Но ты не предал. Ни разу.

Он помолчал.

— Ты мог. У тебя были годы. Ты не предал.

Кэйа смотрел на него. Моргнул, часто, и отвёл взгляд.

— Я не знаю, кто я, — сказал он тихо. — Я думал, что знаю. А теперь... Глаз молчит. Сила уходит. Может, это расплата. За ложь.

Дилюк взял его за здоровое плечо. Сжал — не больно, но ощутимо.

— Ты — тот, кем стал сам. Не тот, кем тебя послали.

Он отпустил плечо, развернулся и пошёл к дому.

— Идём. Кофе будешь?

Кэйа застыл.

— Что?

— Кофе, — повторил Дилюк, не оборачиваясь. — Ты не спал всю ночь. У тебя рана. Ты выпьешь кофе, поешь и ляжешь спать.

— Дилюк.

Дилюк остановился у двери. Обернулся.

— Ты — Кэйа. Ты — мой брат. Ты — дома.

Он открыл дверь и шагнул внутрь, оставив её открытой.

Кэйа стоял на пороге.

Солнце поднялось выше, осветило фасад, заиграло на стеклах. Внутри пахло деревом и вином — запах дома, который он помнил с детства.

Он шагнул внутрь.

Дилюк уже возился у плиты. На плите закипала вода, на столе лежал свежий хлеб и сыр.

Кэйа сел за стол. Снял плащ — чужой, но тёплый. Положил руки на столешницу и уставился на них.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. — С силой. С собой.

Дилюк поставил перед ним чашку. Кофе пах горько и знакомо.

— Ничего не делай. Отдохни.

— А если не вернётся?

Дилюк сел напротив. Взял свою чашку, отпил, посмотрел на Кэйю поверх ободка.

— Значит, найдёшь другой способ.

Кэйа хмыкнул. Криво, без веселья.

— Ты всегда был оптимистом.

— Я реалист. Ты сильный. Ты справишься.

Кэйа поднёс чашку к губам. Кофе обжёг язык, но он не почувствовал.

Они сидели молча. Солнце поднималось, комната наполнялась светом.

Кэйа допил кофе. Поставил чашку. Посмотрел на Дилюка.

— Спасибо.

Дилюк кивнул. Один раз.

— Иди спать. Вторая комната слева. Твоя.

Кэйа встал. Пошёл к лестнице. Остановился на первой ступеньке, обернулся.

— Я не заслуживаю...

— Иди спать, Кэйа.

Он пошёл.

Комната была той же, что он помнил — кровать, шкаф, окно в сад. Всё чисто, будто её ждали. Он лёг, не раздеваясь. Плащ Дилюка — тот, что был на нём, — накрыл сверху вместо одеяла.

Глаз Бога лежал на груди. Холодный. Молчаливый.

Кэйа закрыл глаза.

Он не знал, проснётся ли сила. Не знал, что скажет завтра Жан, когда не придёт на дежурство. Не знал, как жить дальше с тем, что сказал.

Но он знал, что в этой комнате — его имя. Его место. Его дом.

Он уснул.

Впервые за месяцы — без списка дел на завтра, без плана побега, без страха, что завтра всё рухнет.

Солнце поднялось выше. Виноградники Рагнвиндов золотились в его лучах.

Где-то внизу Дилюк мыл чашки.

И тишина между ними больше не была тяжёлой.

Она была — домом.