Я вышла на арену под рев, который не стихал ни на мгновение.
Обсидиан под ногами был тёплым — впитал кровь предыдущих боёв и не успел остыть. Трибуны колыхались тёмной массой, и в каждом крике чувствовался голод. Они пришли смотреть на смерть, и я собиралась дать им шоу.
Противница ждала у противоположного края арены.
Она была выше меня — на голову, может, на две. Кожа цвета старой бронзы, в трещинах, из которых сочился слабый оранжевый свет. Волосы — спутанные космы пепла, в которых тлели угли. Доспех из чёрного металла, покрытый шипами, и на плечах — два обрубка крыльев, переломанных у основания.
Адская принцесса Круга Гнева.
Она смотрела на меня с интересом — как смотрят на новое блюдо, которое принесли на пробу.
— Порождение Кроники, — сказала она, и голос её звучал как камни, катящиеся по склону. — Я слышала о тебе. Хищница, которая кормится силой проигравших.
— А я слышала о тебе, — ответила я, делая шаг вперёд. — Принцесса, которую изгнали из собственного круга за то, что она не смогла убить одного пленного.
Она улыбнулась — и в улыбке её мелькнул огонь.
— Тот пленный был моим братом. Я пожалела его. На один миг.
— Один миг стоил тебе короны.
— Корона — это металл, — сказала она. — Гнев — это вечность.
Она ударила первой.
Кулак, покрытый шипами, прошёл в дюйме от моего лица. Я ушла в сторону, и в том месте, где я стояла, обсидиан треснул. Она била тяжело — каждый удар мог раздробить кости, но я была быстрее.
Я скользнула под её руку и полоснула когтями по боку. Доспех выдержал, но на металле остались четыре борозды.
— Хороший удар, — сказала она, отступая. — Ты не бьёшь в полную силу.
— Я ещё не решила, стоишь ли ты того.
Она рассмеялась — и смех её был похож на треск костра.
— Я нравлюсь тебе, хищница. Ты не торопишься. Ты выбираешь.
— А ты торопишься, — сказала я. — И от этого твои удары неточны.
Она остановилась. Опустила руки. И я увидела, как огонь в её глазах меняется — из яростного становится любопытным.
— Есть время для боя, — сказала она. — И есть время для разговора. Ты знаешь, сколько я не говорила с кем-то, кто не боится меня?
— Сколько?
— Три века. Может, четыре. Я сбилась со счёта.
Она села прямо на обсидиан, скрестив ноги. Шипы на её доспехе звякнули о камень.
— Давай поговорим, — сказала она. — Бой никуда не денется.
Я помедлила. Толпа на трибунах затихла — они не понимали, что происходит. Но правил не было. Шао Кан не запрещал разговоры.
Я села напротив неё, на расстоянии удара.
— О чём?
— О том, что действительно важно, — сказала она. — О туфлях.
Я моргнула.
— Что?
— Туфли, — повторила она, и в голосе её появилась та же интонация, с которой Калигула говорила о сердцах. — Ты носишь сапоги. Хорошие сапоги, я вижу — кожа дракона, подошва прошита в три слоя. Но они тяжёлые. В них ты теряешь скорость.
— Я не теряю скорость.
— Теряешь. Я видела твой уход в сторону — ты могла уйти на полкорпуса дальше, если бы обувь была легче.
Я посмотрела на свои сапоги. Она была права — они были тяжёлыми. Но я привыкла.
— А что ты предлагаешь?
— Туфли на тонкой подошве, — сказала она. — С открытым носком, чтобы когти работали. И с ремешком на щиколотке — чтобы не слетели, когда бьёшь ногой. В Аду такие делают из шкуры грешников. Она не впитывает кровь.
— Не впитывает?
— Совсем. Кровь скатывается. После боя достаточно провести тряпкой — и они снова чистые. У меня есть пара таких. Красные. С золотой пряжкой.
Я смотрела на неё, и где-то на краю сознания билась мысль, что это безумие — сидеть на арене и обсуждать обувь с адской принцессой. Но другая часть меня — та, что помнила каждую битву, каждую рану, каждый раз, когда кровь застывала в складках одежды, — эта часть слушала с интересом.
— А платья? — спросила я. — У тебя есть платья, которые не пачкаются?
Она улыбнулась — тепло, почти по-человечески.
— О, это моя любимая тема. Смотри.
Она провела рукой по своему доспеху, и металл потек, меняя форму. Через мгновение на ней было платье — чёрное, длинное, с глубоким вырезом. Ткань струилась, как вода, и в ней играли отблески огня.
— Это не ткань, — сказала она. — Это расплавленная смола, смешанная с пеплом. Она принимает любую форму, которую ты хочешь. Кровь на ней не видна — она просто впитывается и становится частью узора.
— Красиво, — сказала я, и это было правдой.
— А цена, — сказала она, и голос её стал тише. — Ты хочешь знать цену.
— Всегда.
— В Аду за макияж берут не золотом. И не душами. Берут памятью. Один оттенок губной помады — одно воспоминание. Самые стойкие — те, что держатся весь день, — стоят трёх воспоминаний. Счастья. Или горя. Неважно. Важно, чтобы оно было твоим.
— Ты платишь воспоминаниями за макияж?
— А ты чем платишь за свои шрамы? — спросила она. — Они ведь не просто так появляются. Каждый шрам — это цена, которую ты заплатила за то, чтобы выжить. Моя помада — это та же цена. Только красивее.
Она провела пальцем по своим губам — и они стали алыми, будто налились кровью.
— Видишь? Воспоминание о первой любви. Цвет — «разбитое сердце». Держится три дня.
— А если я захочу смыть его раньше?
— Тогда ты вспомнишь то, что забыла. Но обратно его уже не вернёшь. Макияж в Аду — это навсегда.
Я смотрела на неё, и в голове моей крутились вопросы. Сколько воспоминаний она уже потратила? Сколько раз красила губы, чтобы забыть то, что помнить было больно?
— Ты носишь доспех, — сказала она, возвращаясь к прежней форме — металл потек обратно, закрывая платье. — Но под доспехом у тебя, наверное, есть кожа. Неухоженная. Сухая. После каждого боя её нужно увлажнять, иначе она трескается.
— У меня нет времени на уход за кожей.
— У тебя нет времени не ухаживать за ней, — сказала она. — В Аду мы используем масло из костей грешников. Оно впитывается мгновенно и не оставляет жирного блеска. Запах — нейтральный. Но если хочешь с ароматом — добавь каплю крови феникса. Пахнет вечностью.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я могу прислать тебе баночку. Если, конечно, ты меня не убьёшь.
Она улыбнулась — и в улыбке её не было угрозы. Только приглашение.
— А если убью? — спросила я.
— Тогда мои вещи всё равно достанутся тебе. Я завещала их победителю. В моём завещании записано: «Той, кто убьёт меня в честном бою, — мою коллекцию обуви, мои платья из смолы и мою помаду цвета "разбитое сердце"».
— Ты составила завещание?
— Я принцесса Ада, — сказала она. — Мы предусмотрительны.
Я рассмеялась. Сама не заметила как — но смех вырвался наружу, сухой и короткий.
— Ты странная, — сказала я. — Ты — адская принцесса, и ты говоришь о туфлях и макияже посреди боя.
— А что ещё делать посреди боя? — спросила она. — Убивать друг друга мы всегда успеем. А поговорить о красивом — нет. В Аду мало красивых вещей. Огонь, пепел, крики — это не красиво. Это просто… привычно.
Она встала, отряхнула доспех.
— Давай закончим этот бой, — сказала она. — Но без злобы. Честно. Кто бы ни победил — другой запомнит этот разговор.
Я встала напротив неё.
— Честно, — повторила я.
— И ещё, — сказала она, и голос её стал тише. — Если ты победишь — не ешь моё сердце. Оно горькое. Оно пропахло гневом.
— Я не ем сердца, — сказала я. — Я пью силу.
— Тем более. Моя сила — это гнев. Ты захлебнёшься им.
Она развела руки в стороны, и из трещин в её коже хлынул оранжевый свет. Пламя взметнулось вокруг неё, и воздух стал горячим, обжигающим.
— Последний танец, хищница, — сказала она. — Сделай его красивым.
Я рванула вперёд, и пламя ударило в меня волной.
Я прошла сквозь него.
Кожа почернела, волосы обгорели, но я не остановилась. Я врезалась в неё плечом, и мы покатились по обсидиану, оставляя за собой полосу искр.
Она была сильной. Она дралась как зверь — локтями, зубами, коленями. Но я была голодной. Я не ела три дня, и её сила пахла так, что у меня сводило челюсти.
Я прижала её к земле. Когти упёрлись в шею.
— Сдавайся, — сказала я.
— Нет.
— Я не хочу тебя убивать.
— А я не хочу жить, зная, что сдалась.
Я смотрела в её глаза — оранжевые, горящие, и в них не было страха. Только вызов.
— Твоя коллекция туфель достанется мне, — сказала я.
— Только если ты убьёшь меня. А ты не убьёшь.
Я замерла.
Она была права. Я не могла.
Не потому, что пожалела. А потому, что впервые за долгое время я встретила кого-то, кто говорил со мной не как с врагом — а как с равной.
Я убрала когти.
— Вставай, — сказала я.
— Ты отпускаешь меня?
— Я даю тебе время. До следующей встречи.
Она поднялась, и пламя вокруг неё погасло. Она смотрела на меня, и в глазах её было что-то новое — уважение.
— Ты странная, — сказала она. — Ты — порождение Кроники, и ты отпускаешь врага.
— Ты не враг, — сказала я. — Ты — та, кто знает толк в туфлях.
Она улыбнулась — широко, искренне.
— Я пришлю тебе баночку масла. Обещаю.
И она повернулась и пошла к воротам, из которых вышла.
Толпа взревела — не от крови, а от неожиданности. Они не знали, как реагировать на бой, который закончился без смерти.
Я стояла на арене, и пепел оседал на мои плечи.
Шао Кан смотрел на меня с трона. Я не видела его лица под шлемом, но чувствовала — он недоволен.
Но правила турнира не запрещали отпускать врага.
Пока что.
Я пошла к выходу, и в голове моей крутились слова адской принцессы: «Макияж в Аду — это навсегда».
Интересно, сколько воспоминаний она потратила на цвет «разбитое сердце»?
И сколько я потрачу, чтобы забыть этот разговор?