Пустые руки

К концу первой недели Бонни перестала считать попытки.

Царапина на тыльной стороне ладони — тонкая, белая, от уголка старого ящика, который она задела, когда доставала чай. Она заметила её утром, и с тех пор проверила трижды.

Первый раз — просто провела пальцем, мысленно потянув за нитку, которая всегда была внутри, как второе дыхание. Ничего. Она даже не удивилась — скорее, проверила рефлекс, как язык на больной зуб.

Второй раз — уже вечером, когда чай остыл, а в доме стало слишком тихо. Она сидела на кухне, смотрела на царапину и чувствовала, как внутри поднимается раздражение — глупое, детское. Она сосредоточилась, представила, как кожа срастается, как свет затягивает царапину. В комнате было темно, свечи она не зажигала — зачем, если некому их гасить магией.

Царапина осталась.

— Ну конечно, — сказала она вслух. Голос в пустой кухне прозвучал хрипло. — Потому что это сработало бы.

Третий раз — уже почти на автомате, когда мыла посуду и почувствовала жжение от воды. Она подняла руку, посмотрела на белую полоску, и внутри что-то дёрнулось — привычное, рефлекторное. Она даже не подумала, просто сделала.

Ничего.

Бонни выключила воду, вытерла руки о джинсы и посмотрела на кухонный стол. Там стояли вещи, которые месяц назад были частью её жизни: стопка книг с закладками на нужных страницах, несколько свечей с оплывшим воском, хрустальный шар — бабушкин, тяжёлый, размером с грейпфрут.

Она смотрела на них, и они молчали.

Раньше они гудели — тихо, на пределе слышимости, как трансформаторная будка. Магия в доме была фоном, который она перестала замечать, пока он не выключился. Теперь тишина давила на уши.

За неделю телефон звонил трижды.

Первый — Елена. Во вторник, днём. Бонни как раз пыталась зажечь свечу спичками — пальцы дрожали, спичка ломалась, сера крошилась. Она ответила на третьем гудке.

— Привет. Как ты.

— Всё в порядке, — сказала Бонни, глядя на сломанную спичку. — Просто устала. Много дел.

Елена говорила о работе, о Дэймоне, о том, что они скучают. Бонни слушала вполуха и кивала. Когда разговор закончился, она поняла, что не помнит ни слова из того, что сказала в ответ. Она положила трубку и вернулась к спичкам. С третьей попытки свеча зажглась — жалкий, дрожащий огонёк, который ничего не освещал.

Второй — Мэтт. В четверг, вечером. Он позвонил без особого повода, просто спросить, не нужно ли ей чего. Бонни сидела в гостиной, в темноте, и смотрела на погасший камин.

— Всё нормально, — сказала она. — Правда.

Мэтт помолчал.

— Ты уверена. Потому что если что-то случилось, мы можем.

— Я уверена, — перебила она. — Спасибо, что спросил.

Он не настаивал. Он всегда не настаивал. Бонни знала, что он искренне хочет помочь, но не знает как. И она не знала, как объяснить, что помощь — это не то, что нужно. Потому что то, что нужно, нельзя привезти в грузовике или починить молотком.

Третий — Кэролайн. В пятницу, утром. Бонни только что проснулась и ещё не успела вспомнить, что магии нет. Она потянулась к чашке на тумбочке, чтобы подогреть остывший чай, — и чашка осталась холодной. Рука замерла в воздухе, и в груди кольнуло — остро, как от пореза.

— Привет. — голос Кэролайн был бодрым, деловитым. — Я думала заехать на выходных. Привезти вина, поболтать.

— Всё в порядке, — сказала Бонни, глядя на чашку. — Правда. Я немного занята, но давай на следующей неделе.

Кэролайн что-то ответила — Бонни не расслышала. Она смотрела на свои руки, лежащие на одеяле, и думала о том, что внутри пусто. Не больно. Не страшно. Просто — пусто, как будто кто-то выключил свет и забыл включить обратно.

Она не знала, как это объяснить.

Сила ушла не от заклятия. Не от врага. Не от ритуала, который пошёл не так. Она просто закончилась — как бензин в машине, которую гнали без остановки двадцать лет. Бонни чувствовала это каждой клеткой: внутри не было ничего, что можно было бы восстановить отдыхом или сном. Источник иссяк.

И объяснять это было некому.

Потому что кто поверит, что сильнейшая ведьма поколения просто выдохлась. Не в битве, не в ритуале, не спасая мир — а просто от того, что слишком долго была нужна всем сразу.

В субботу вечером она стояла перед столом в гостиной и смотрела на хрустальный шар.

Бабушкин шар. Тяжёлый, гладкий, с мутной глубиной внутри. Бонни помнила, как он светился, когда бабушка проводила над ним рукой. Как внутри закручивался туман, как появлялись образы — лица, места, предупреждения.

Теперь он был просто стеклом. Красивым, но мёртвым.

Она взяла его в руки. Холодный. Тяжёлый. Молчаливый.

— Ну давай, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло — она не говорила целый день, только отвечала на звонки. — Покажи мне хоть что-нибудь. Скажи, что это временно. Скажи, что я просто устала.

Шар молчал.

— Скажи хоть что-нибудь, — повторила она, и в голосе прорезалась злость — первая за неделю. — Ты же бабушкин. Ты должен помнить, как это работает. Я — её внучка. Я — Бонни Беннет. Я должна.

Она замолчала.

Шар смотрел на неё пустотой.

Бонни поставила его на стол. Посмотрела на свечи, на книги, на амулеты, разложенные по кругу. Всё это было частью её жизни, её кожи, её дыхания. А теперь — просто вещи. Антиквариат. Пыль.

Она моргнула.

И смахнула шар со стола.

Он упал на пол с глухим, тяжёлым звуком — и раскололся. Осколки разлетелись по деревянному полу, заскрежетали, остановились. Один ударился о ножку дивана и звякнул — тонко, жалобно.

Бонни смотрела на них. Дышала. Медленно.

Внутри было пусто. Ни злости, ни сожаления, ни облегчения. Просто — пустота, которая смотрела на осколки и ждала, когда что-то произойдёт.

Ничего не произошло.

— Молодец, — сказала она себе. — Разбила бабушкину вещь. Очень взрослый поступок.

Она вздохнула, опустилась на колени и начала собирать осколки. Вручную. Пальцы находили острые края, складывали их в ладонь. Один осколок порезал указательный палец — выступила капля крови, тёмная, тёплая.

Бонни посмотрела на неё. Мысленно потянулась к нитке.

Ничего.

Она вытерла кровь о джинсы и продолжила собирать. Осколки были холодными, острыми, и каждый напоминал ей о том, что она сломала. Не шар. Себя.

Когда осколки были в мусорном ведре, а пол — чистым, она села на диван и уставилась в стену. За окном стемнело. В доме было тихо — только холодильник гудел где-то на кухне, и часы тикали в прихожей.

Она сидела и думала о том, что теперь делать. Не магию — это было ясно. А просто — что делать. Как жить. Как быть той, кем она была, когда внутри ничего нет.

Ответа не было.

В дверь постучали.

Бонни подняла голову. Стук — короткий, уверенный, три удара. Она знала, кто это, ещё до того, как встала.

Кэролайн.

Она подошла к двери, остановилась, положила руку на ручку. Вдохнула. Выдохнула.

Потом сделала лицо — спокойное, ровное, «всё в порядке» — и открыла.

— Привет, — сказала она, глядя на Кэролайн, стоящую на пороге с бутылкой вина в руке. — Заходи.

Кэролайн посмотрела на неё — быстро, цепко, как умела только она. Бонни знала этот взгляд: он сканировал лицо, плечи, руки, искал трещину.

— Ты выглядишь уставшей, — сказала Кэролайн, переступая порог.

Бонни пожала плечами.

— Бессонница.

— Ага, — Кэролайн сняла пальто и повесила его на крючок, даже не оглянувшись. — Я принесла красное. И пиццу в машине. Ты же не ела нормально всю неделю, я знаю.

Бонни хотела сказать, что всё в порядке. Что не надо. Что она справится.

Вместо этого она закрыла дверь и пошла на кухню за стаканами.

Кэролайн ушла под утро — оставила на кухне порядок, которого там не было с прошлой недели, пустую бутылку из-под вина и чувство, что её слишком много видели. Бонни выпила кофе, умылась, переоделась в чистую рубашку и села на диван ждать, когда день кончится.

Он кончился не так, как она планировала.

Мэтт пришёл в четвёртом часу. Стук — неуверенный, но настойчивый, как у человека, который привык, что его впустят. Бонни открыла дверь и увидела его на пороге — в руках он держал маленькую шкатулку, чёрную, с медными уголками.

— Привет, — сказал он. — Ты занята?

Бонни посмотрела на шкатулку. Потом на Мэтта. Потом снова на шкатулку.

— Уже нет, — сказала она. — Заходи.

Он прошёл в гостиную, остановился посередине комнаты, огляделся. Бонни видела, как он заметил пустой стол — без книг, без свечей, без хрустального шара. Он ничего не сказал, но лицо у него стало растерянным.

— Это нашли в старом доме на окраине, — сказал он, ставя шкатулку на журнальный столик. — В подвале. С ней что-то не так. Люди говорят, что от неё холодно. Один парень тронул — у него рука онемела на полдня.

Бонни смотрела на шкатулку. Чёрное дерево, медные уголки, никаких символов. Обычная вещь, если не считать того, что от неё тянуло — даже на расстоянии — чем-то тяжёлым, сырым, как запах из открытого погреба.

Раньше она чувствовала это кожей. Теперь — просто знала. Потому что опыт подсказывал: такие вещи не приносят удачи.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрела? — спросила она. Голос прозвучал ровно, без эмоций.

Мэтт кивнул.

— Если можешь. Я бы не просил, но народ нервничает. А ты единственная, кто...

Он замолчал. Бонни знала, что он хотел сказать: «кто может с этим справиться».

Она смотрела на шкатулку. На свои руки. На Мэтта, который стоял и ждал, когда она сделает то, что делала всегда.

— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.

Слова вышли сами. Не потому, что она верила в успех. А потому что не знать, как помочь, было легче, чем сказать «я больше не могу».

Она пошла в подвал первой.

Подвал был старым, с бетонным полом и голыми стенами, пахло сыростью и пылью. Бонни зажгла свечи — пять штук, расставила их по кругу. Достала соль из банки, которую раньше использовала для защиты, и насыпала круг на полу.

Руки дрожали. Она не знала, от нервов или от того, что внутри пустота тянула вниз.

— Стой там, — сказала она Мэтту, который спустился следом. — И не входи в круг.

Он кивнул и остановился у лестницы.

Бонни поставила шкатулку в центр круга. Села на пол, скрестив ноги. Закрыла глаза.

Она попробовала найти внутри себя ту нитку, ту силу, которая всегда была там, как второе дыхание. Потянулась — мысленно, привычно.

Ничего.

Тишина. Пустота. Только свечи потрескивают, и где-то наверху гудит холодильник.

Она открыла глаза. Шкатулка стояла в кругу, чёрная, молчаливая.

— Бонни? — голос Мэтта с лестницы. — Всё в порядке?

— Да, — сказала она. — Просто...

Она не договорила.

Шкатулка щёлкнула.

Звук был сухим, как треск кости. Крышка приподнялась сама — медленно, словно её открывала невидимая рука. Изнутри поползло что-то чёрное — не дым, не пар, а что-то живое, маслянистое, что стекало по стенкам и растекалось по полу.

Бонни отшатнулась. Свечи погасли — все сразу, как будто их задули. В подвале стало темно, только из щели шкатулки сочился чёрный свет, холодный, тяжёлый.

— Бонни! — Мэтт шагнул вперёд.

— Не подходи! — крикнула она, но голос сорвался.

Чёрная дрянь ползла по полу, разъедая соль. Круг не держал. Она чувствовала, как от неё веет холодом — не физическим, а тем, который пробирает до костей, до самого нутра.

Она попробовала снова. Вцепилась в пустоту внутри себя, сжала зубы, рванула — изо всех сил.

Ничего.

— Чёрт, — выдохнула она.

Чёрная масса поднялась в воздух — клубами, тяжёлыми, как мокрое одеяло. Она заполняла комнату, давила на грудь, на лёгкие. Бонни попробовала встать — ноги не слушались, пол уходил из-под рук.

Она не могла дышать. Воздух стал густым, как смола.

— Бонни! — Мэтт рванул к ней, но чёрная стена отбросила его назад.

Всё было не так. Всё было неправильно. Она должна была это контролировать. Она должна была это остановить. Но внутри было пусто, а снаружи — темно и холодно, и дышать становилось всё труднее.

Она подумала: «Вот так, значит. Не в бою. Не от врага. А просто — в собственном подвале, из-за дурацкой шкатулки, которую принёс Мэтт».

И в этот момент кто-то схватил её за шкирку.

— Вставай! — голос Кэролайн резанул по ушам. — Живо!

Бонни не успела ничего сказать — Кэролайн дёрнула её вверх, вытащила из круга, потащила к лестнице. Мэтт был уже там, бледный, с выпученными глазами.

— Бегом! — крикнула Кэролайн, толкая их обоих вверх по лестнице.

Они вылетели на улицу — в холодный вечерний воздух, в свет фонарей, в запах мокрой листвы. Бонни упала на колени на газон, вдохнула — жадно, глубоко, как будто первый раз за день.

Лёгкие горели. В горле саднило. Руки дрожали.

Она подняла голову.

Из окна подвала валил чёрный дым — густой, тяжёлый, он поднимался в небо, таял в темноте. Дом стоял целый. Ничего не горело. Но из подвала тянуло холодом, как из открытой могилы.

Бонни посмотрела на свои руки. Они были в саже. Чёрные, грязные, пустые.

— Твою мать, — сказала она тихо. — Твою мать.

— Ты что творишь?! — Кэролайн уже развернулась к Мэтту. Голос у неё был высокий, звенящий — не истеричный, а злой, по-настоящему злой. — Ты притащил проклятую вещь к ней домой?! Ты хоть спросил?!

— Я не знал, — сказал Мэтт. Он стоял, прижав руки к груди, и смотрел то на Кэролайн, то на дом, то на Бонни. — Я думал, она сможет. Она всегда могла.

— Она не может! — Кэролайн шагнула к нему, и Мэтт отступил. — Ты не видишь? Она не может!

Бонни смотрела на них. Кэролайн кричала, Мэтт оправдывался, и оба смотрели на неё — одна с жалостью, другой с непониманием.

Она медленно встала. Отряхнула джинсы. Посмотрела на руки — чёрные, в саже, пустые.

— Всё в порядке, — сказала она. — Никто не пострадал.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

— Бонни... — начала Кэролайн.

— Правда, — сказала она. — Я в порядке. Мне просто нужно... проветриться.

Она повернулась и пошла по дороге. В сторону дома — но не к нему. Просто — пошла, куда глаза глядят.

За спиной Кэролайн что-то крикнула. Мэтт ответил. Бонни не слушала.

Она шла пешком. Ноги несли её вперёд, мимо фонарей, мимо тёмных домов, мимо деревьев, которые шумели ветками. В кармане завибрировал телефон — раз, другой, третий.

Она не достала его.

Она шла и смотрела на свои руки. Чёрные, в саже, пустые.

Она не знала, что теперь делать.

Дома было темно и тихо. Бонни села на диван, положила телефон экраном вниз, и уставилась в стену. За окном светало. Телефон вибрировал — раз, другой, третий.

Она не поднимала его.

Кэролайн вела машину молча. Ну, как молча — она говорила, но Бонни не слушала. Голос был ровным, деловым, без той истерики, что была на газоне.

— Ты поспишь у меня, — сказала Кэролайн, сворачивая на свою улицу. — Я не оставляю тебя одну после этого цирка.

Бонни хотела сказать «я в порядке», но не смогла. Горло сдавило. Она просто кивнула.

Кэролайн припарковалась у своего дома — аккуратного, с подстриженным газоном и светом в окнах. Она вышла, обошла машину, открыла дверь со стороны Бонни.

— Давай. Выходи.

Бонни вышла. Ноги подкашивались. Она оперлась о машину, потом Кэролайн взяла её под руку и повела к дому.

Внутри было тепло и пахло корицей. Кэролайн провела её через гостиную — чистую, светлую, с белым диваном и свежими цветами в вазе — на кухню.

Кухня была светлой, с деревянными столами и белыми шкафами. Кэролайн усадила Бонни за стол, сама открыла холодильник, достала молоко, какао-порошок, сахар.

— Ты будешь какао, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты не любишь сладкое. Но это какао слишком сладкое, и ты будешь его пить. Потому что тебе нужен сахар.

Бонни смотрела на свои руки. Она вымыла их в ванной, но казалось, что сажа всё ещё под ногтями.

Кэролайн поставила перед ней кружку. Белая, с золотым ободком. Какао пахло шоколадом и ванилью. Бонни взяла кружку, сделала глоток. Вкус был приторным, почти приторным. Она поморщилась.

— Слишком сладко.

— Вот и отлично, — сказала Кэролайн, садясь напротив. — Теперь у тебя есть конкретная жалоба. Не абстрактная.

Бонни посмотрела на неё. Кэролайн смотрела в ответ — прямо, не отводя глаз.

— Не говори мне, что ты в порядке, — сказала Кэролайн. — Потому что я видела, что было в подвале. И я видела, как ты уходила. Ты не в порядке. И это нормально.

Бонни молчала. Кружка грела руки, пар поднимался к лицу.

— Я не знаю, что делать, — сказала она наконец. Голос был тихим, срывающимся.

— Вот. Уже прогресс. — Кэролайн откинулась на стуле. — Ты сказала вслух. Теперь продолжай.

Бонни смотрела в кружку.

— Я была решением для любой проблемы. Всегда. Для Елены, для Стефана, для Деймона, для тебя, для Мэтта. — Она подняла глаза. — А теперь я не знаю, зачем я нужна без этого.

Слова вышли сами. Без подготовки, без фильтра. Она сказала это вслух — то, что боялась признать себе самой.

Кэролайн молчала секунду. Потом встала, подошла к Бонни, наклонилась и посмотрела на неё в упор.

— Слушай сюда. Ты мне нужна не для решений. Ты мне нужна для того, чтобы я могла тебе позвонить и сказать: «У меня дерьмовый день, приезжай, будем смотреть дурацкие фильмы и жрать пиццу». Ты мне нужна живая. И точка.

Бонни смотрела на неё. Глаза защипало.

— Кэролайн...

— Нет, — сказала Кэролайн. — Не начинай. Ты устала. Ты выпьешь это какао, потом пойдёшь в душ, потом ляжешь спать. И ты будешь спать. Я прослежу.

Бонни моргнула. Слёзы потекли по щекам — горячие, неожиданные. Она не плакала месяц. С тех пор, как ушла магия.

Кэролайн ничего не сказала. Просто стояла рядом, положив руку ей на плечо.

Бонни выпила какао до дна. Потом встала, пошла в ванную, умылась. В зеркале было лицо — уставшее, с красными глазами, с чёрными разводами под глазами.

Она вышла. Кэролайн стояла в коридоре, держа в руках чистую футболку и полотенце.

— Ванная там. Постель я приготовила.

Бонни взяла вещи. Хотела сказать «спасибо», но слова застряли.

— Иди, — сказала Кэролайн. — Потом поговорим.

Бонни закрыла дверь ванной. Включила воду. Стояла под горячими струями долго, пока вода не стала прохладной. Потом вытерлась, надела футболку, вышла.

Кэролайн сидела на диване в гостиной, с книгой в руках. Она подняла голову, посмотрела на Бонни.

— В спальню. Налево. Спать.

Бонни прошла мимо неё. Остановилась в дверях.

— Кэролайн.

— М?

— Ты права.

— Я знаю, — сказала Кэролайн. — Спи.

Бонни закрыла дверь. Лёгла на кровать — мягкую, с чистым бельём, пахнущую лавандой. Смотрела в потолок.

Она думала, что не уснёт. Что будет лежать и смотреть в темноту, как делала последний месяц.

Но глаза закрылись.

И она провалилась в сон — глубокий, без снов, без пробуждений.

Утром она открыла глаза. В комнате было светло. Солнце било в окно. Где-то на кухне шумела кофеварка.

Она не проснулась ночью. Ни разу.

Бонни села на кровати. Посмотрела на свои руки — чистые, без сажи, без порезов.

Она выдохнула.

И встала.

— Отпуск от всего сверхъестественного. Бонни сидела на кухонный стол, Бонни смотрела на свои руки. Чистые. Без сажи. Без порезов. Она моргнула, и в дверях появилась Кэролайн.

— О, ты встала. Отлично. У меня план.

Бонни взяла кружку кофе, которую протянула Кэролайн. Сделала глоток. Горький. Чёрный. Как она любила.

— Какой план?

— Недельный отпуск от всего сверхъестественного. Ни заклинаний, ни проклятий, ни шкатулок, ни чёрного дыма. Только нормальная человеческая жизнь. Согласна?

Бонни замерла с кружкой у губ.

— Отпуск?

— Да. Смотри — сегодня среда. До следующей среды — ничего магического. Ничего странного. Ничего опасного. Мы будем делать то, что обычные люди делают по вечерам. Смотреть глупые фильмы. Печь печенье. Ездить к озеру. И ничего не решать.

Бонни поставила кружку.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я уже всё распланировала. Сегодня — фильмы. Завтра — печенье. В выходные — озеро. И ты не будешь говорить «я в порядке». Ты будешь говорить «это глупо» и «давай ещё раз». Идёт?

Бонни посмотрела на неё. Кэролайн стояла в дверях, уперев руки в бока, и выглядела так, будто спорить было бессмысленно.

— Идёт, — сказала Бонни.

---

Первый фильм был про зомби. Второй — тоже про зомби. Кэролайн лежала на диване, подложив под голову подушку, и комментировала каждый кадр.

— Почему они всегда бегут в лес? В лесу зомби. Там всегда зомби.

— Потому что в городе тоже зомби, — сказала Бонни, заворачиваясь в плед. — Там зомби повсюду. Потому что это фильм про зомби.

— Но они бегут в лес, — сказала Кэролайн. — И там их кусают. Потом они прибегают обратно в город, и их кусают снова. Это бессмысленно.

Бонни хмыкнула.

— Это ужасный фильм, — сказала она. — Я хочу ещё.

Кэролайн улыбнулась в темноте.

— Вот и правильно.

Они посмотрели ещё два фильма, и Бонни уснула на диване под середину третьего.

---

На следующий день они пекли печенье.

Рецепт Кэролайн нашла в интернете — «Самое простое печенье в мире». Через полчаса на кухне было мука повсюду: на столе, на полу, на фартуке Кэролайн.

— Ты уверена, что это должно быть липким? — спросила Бонни, глядя на тесто.

— Конечно. Это же печенье Беннет. Семейный рецепт.

— Семейный рецепт Беннет — это заклинание, которое я выучила в шесть лет, — сказала Бонни. — А это просто тесто. Оно липкое, потому что ты положила слишком много масла.

Кэролайн посмотрела на свои руки, вымазанные в тесте.

— Ну и что. Зато вкусно.

Когда печенье вынули из духовки, оно было чёрным. Не подгорелым — чёрным. Кэролайн поставила противень на стол и уставилась на результат.

— Это не печенье, — сказала она. — Это уголь.

Бонни взяла одно. Оно рассыпалось в пальцах. Она сунула крошку в рот.

— Уголь, — подтвердила она. — Но съедобный.

— Печенье должно пахнуть ванилью, а не дымом, — сказала Кэролайн.

— Это печенье для конца света, — сказала Бонни. — Если наступит зомби-апокалипсис, я буду жевать это и радоваться.

Кэролайн посмотрела на неё и расхохоталась. Звонко, как в школе. Бонни улыбнулась.

— Ладно, — сказала Кэролайн. — Я куплю нормальное печенье. А это выбросим.

— Не смей, — сказала Бонни. — Это моя заначка на чёрный день.

Она взяла противень и унесла в свою комнату. Кэролайн смотрела ей вслед, улыбаясь.

---

В субботу они поехали к озеру.

Бонни сидела на камне, смотрела на воду и думала: «Когда случится беда?» Она ждала. Ждала, что из кустов выскочит вампир, что в небе появится ведьма, что Мэтт принесёт очередное проклятие. Но ничего не случалось.

Кэролайн плескалась в воде.

— Иди сюда! — крикнула она. — Вода тёплая.

Бонни вошла в озеро. Вода была прохладной, но приятной. Она зашла по колено, потом по пояс. Кэролайн подплыла ближе.

— Ты чего такая напряжённая?

— Жду, что кто-то выскочит и нападёт.

Кэролайн улыбнулась.

— Никто не выскочит. Я проверила. Вокруг чисто.

— Ты не можешь знать.

— Могу. Я — вампир. Я слышу сердцебиение каждого зверя в лесу. Никто не подойдёт. Мы здесь одни.

Бонни смотрела на неё. Кэролайн была серьёзной, без улыбки.

— Ты в безопасности, — сказала Кэролайн.

Бонни выдохнула. Она даже не заметила, что задержала дыхание.

Они плавали ещё час. Потом лежали на траве и смотрели в небо.

— Знаешь, — сказала Бонни. — Я привыкла быть полезной. А сейчас я просто... есть. И это странно.

— Странно — это нормально, — сказала Кэролайн. — Ты привыкнешь.

— А если нет?

— Тогда мы будем делать это снова и снова, пока не привыкнешь.

Бонни повернула голову и посмотрела на Кэролайн. Она лежала на траве с закрытыми глазами и улыбалась.

— Ты упрямая, — сказала Бонни.

— Я знаю. Это моё лучшее качество.

---

В воскресенье вечером они сидели на кухне и ели настоящее печенье, купленное в магазине. Бонни смотрела в окно на темнеющее небо.

— Завтра уже понедельник, — сказала она.

— И что? — Кэролайн откусила печенье. — Понедельник — это тоже день.

— Но ты не можешь сидеть со мной вечно.

Кэролайн положила печенье на стол.

— Могу. И буду. Но ты права — завтра у меня дела. И у тебя, наверное, тоже есть какие-то планы.

Бонни задумалась. Планов не было. Раньше она планировала, что будет делать с магией. Теперь нечего планировать.

— Бонни, — сказала Кэролайн. — Ты не должна всё время что-то делать. Можно просто быть.

— Просто быть?

— Да. Как я сейчас. Я — вампир. Я могла бы каждый день думать о том, что я монстр. Но я предпочитаю думать, что я — Кэролайн Форбс, у которой есть друзья, есть бизнес и есть проблемы, которые можно решить. Ты — Бонни Беннет. С магией или без. И это не меняет.

Бонни посмотрела на неё. Кэролайн была серьёзна.

— Ты веришь в то, что говоришь?

— Каждое слово. Теперь твоя очередь.

Бонни взяла печенье. Откусила. Оно было мягким и сладким.

— Моя очередь?

— Да. Сказать что-то глупое, что я потом буду вспоминать.

Бонни засмеялась. Сначала тихо, потом громче, до икоты.

— Я... я не могу...

— Ещё как можешь, — сказала Кэролайн. — Давай, удиви меня.

Бонни смеялась, уткнувшись лицом в ладони. Слёзы текли по щекам, но это были слёзы смеха. Она подняла голову, посмотрела на Кэролайн.

— Ты — чёртов гений, — сказала она сквозь смех.

Кэролайн смотрела на неё довольная и молчала.

Бонни смеялась до икоты, и в груди было тепло, и она не ждала беды. Она просто была.

— Ужин через час, — объявила Кэролайн, влетая на кухню с пакетом продуктов. — Я заказала пиццу.

— Ты сказала — готовим вместе, — напомнила Бонни.

— Я сказала — ужин. Я не уточняла, кто готовит. Это называется «делегирование полномочий».

Бонни взяла у неё пакет.

— Давай сюда. Буду делегировать тебе мытьё посуды, пока я режу овощи.

Кэролайн открыла рот, чтобы возразить, но передумала.

— Ладно, твоя взяла. Но дети будут помогать накрывать на стол.

Двойняшки влетели на кухню через пять минут, и Бонни поняла, что Кэролайн снова сжульничала: дети не накрывали на стол — они разбрасывали салфетки по гостиной и визжали, когда папа-вампир пытался их поймать.

Бонни резала помидоры на кухонном столе и слушала этот гвалт из гостиной. Кэролайн стояла у плиты, делая вид, что помешивает суп, который на самом деле был из банки.

— Я хочу, чтобы сегодня было идеально, — сказала Кэролайн.

— Тогда надо было нанять кейтеринг.

— Я серьёзно. Ты заслуживаешь нормального вечера.

Бонни посмотрела на свои руки — они держали нож, резали овощи, делали что-то обычное. Она улыбнулась.

— Ужин с друзьями — это нормально.

— Вот именно.

Мэтт пришёл с опозданием, нёс бутылку вина и выглядел виноватым.

— Простите, застрял в пробке.

— В Мистик-Фоллз нет пробок, — сказала Кэролайн.

— Я застрял в размышлениях, — поправился Мэтт. — Думал, как сказать.

Он поставил вино на стол и сел. Бонни села напротив. Кэролайн уже разлила суп по тарелкам, но никто не ел — все ждали, пока усядутся дети.

— Можно начинать, — сказала Кэролайн.

— Наконец-то, — выдохнул один из близнецов. — Я голодный.

— Ты всегда голодный.

За столом было шумно, как и хотела Кэролайн. Дети перебивали друг друга рассказывая про школу. Мэтт и папа-вампир спорили про бейсбол. Кэролайн подкладывала Бонни лучшие куски.

— Ты не ешь мясо? — спросил один из близнецов, глядя, как Бонни отодвигает пепперони на пицце.

— Ем, но не в такой компании.

— А в какой?

— Когда я одна и никто не смотрит.

Дети засмеялись, и Бонни поняла, что сказала это вслух.

Потом Мэтт замолчал, посмотрел на Кэролайн, потом на Бонни.

— Слушай, Бонни. У меня есть одна проблема. Я не хотел тебя беспокоить, но...

Он замолчал, оглянулся на неё, и в глазах у него было то самое выражение — «ты моё решение». Бонни положила вилку.

— Что случилось?

— В общем, нашли мы одну штуку. Не знаю, что это, но она светится в темноте. Мы подумали, может, ты сможешь...

Он запнулся, глядя на её руки, и Бонни поняла, что он вспомнил.

— Прости, — сказал Мэтт. — Я не подумал. Забудь.

— Не надо извиняться, — сказала Бонни. — Расскажи, что случилось.

— Да ничего серьёзного, просто странная коробка. Я подумал, может, ты знаешь, что это такое.

— Я знаю, что это такое, — сказала Бонни. — Но я не смогу помочь магией. Её нет.

Мэтт открыл рот, чтобы что-то сказать, но Кэролайн опередила его.

— Она может помочь советом, — сказала Кэролайн. — Как человек. У неё есть опыт.

— Я не хочу, чтобы ты рисковала, — сказал Мэтт.

— Я не буду рисковать, — ответила Бонни. — Я просто скажу тебе, что делать. У меня есть идея.

Мэтт посмотрел на неё с сомнением.

— Ты уверена?

— Да. Объясни, что это за коробка.

Мэтт начал рассказывать. Бонни слушала и кивала. Когда он закончил, она сказала:

— Если она светится в темноте, это может быть артефакт, который притягивает магию. А если её нет рядом, он может быть безопасен. Просто не пытайся его открыть и принеси мне завтра. Я посмотрю.

— Ты уверена?

— Да. Я не буду использовать магию. Я просто посмотрю.

Кэролайн смотрела на неё, и в глазах у неё было уважение. Мэтт кивнул.

— Ладно, принесу завтра.

— Хорошо. А сейчас давай доедай ужин, у тебя завтра много дел.

Мэтт улыбнулся и начал есть. Дети снова зашумели. Кэролайн подлила всем вина.

После ужина Бонни собрала тарелки и пошла к раковине. Кэролайн присоединилась к ней.

— Ты была великолепна, — сказала Кэролайн, беря губку.

— Я просто сказала, что не могу помочь магией.

— И ты сказала это спокойно. Без паники. Без того, чтобы убежать.

Бонни мыла тарелки, Кэролайн вытирала их и ставила на полку.

— Я не чувствую пустоты, — сказала Бонни.

Кэролайн остановилась.

— Что?

— Пустоты. Я её не чувствую. Я не знаю, что будет завтра, но сейчас, здесь, с тобой, я не чувствую пустоты.

Кэролайн посмотрела на неё, и улыбнулась.

— Это называется «жизнь», Бонни. Добро пожаловать.

Бонни вытерла руки о джинсы и взяла полотенце.

— Наверное.

Кэролайн подошла ближе.

— Ты в порядке?

— Да, — сказала Бонни, и это не было ложью. — Я в порядке.

Они стояли у раковины, и Бонни смотрела на свои руки. Они были чистыми. И в груди не было пустоты.

— Спасибо, — сказала Бонни.

Кэролайн взяла её за руку.

— Пожалуйста.

И Бонни впервые за долгое время подумала, что, может быть, всё будет хорошо. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. И это было нормально.