Пять потерянных лет

— Чужие.

Баки открыл глаза и понял это раньше, чем сообразил, где находится. Запах — не его. Не кофе, въевшийся в стены, не пыль старого дерева, не металл и машинное масло от руки. Чисто. Стерильно. Чужие вещи стояли на тумбе — телефон не на том месте, зарядка воткнута не в ту розетку.

Он сел, не делая лишних движений. Комната — его комната. Окно, стена, шкаф. Но свет падал не так. Солнце стояло выше, чем должно быть в это время. Баки встал, ступая босыми ногами по полу, и подошёл к окну.

Улица была та же. Деревья — выше. Машины — другие модели. Он смотрел три секунды, потом развернулся и начал проверять.

Дверь — закрыта, не взломана. Замок старый, щеколда цела. Он вышел в коридор. Прихожая — чужая обувь у порога. Не его ботинки. Куртка на вешалке — кожаная, но не его. Он не помнил, чтобы покупал такую.

Кухня. Холодильник гудел ровно. На столе — чашка, чистая, перевёрнутая вверх дном. Он открыл ящик — ножи лежали не в том порядке. Закрыл. Открыл следующий — ложки, вилки. Всё чужое.

Баки остановился у календаря на стене. Оторванный листок, крупные цифры. Он смотрел на них и не мог сложить в дату. Год был не тот.

Он моргнул. Посмотрел ещё раз. Цифры не менялись.

Телефон лежал на столе — не его модель, но разблокирован. Он взял, провёл пальцем по экрану. Список контактов. Сэм Уилсон. Тэм — Стив. Он нажал на Сэма.

Гудок. Ещё один. Потом щелчок.

— Бак? Ты чего в такую рань?

Голос был сонный, но настороженный. Баки помолчал.

— Где Стив?

Пауза. Короткая, но Баки её услышал.

— Что значит «где»? — голос Сэма стал ровнее, без сна.

— Я спрашиваю, где Стив.

— Баки, ты где? У себя?

— В квартире. Где Стив?

Сэм выдохнул. Долгий, тяжёлый выдох, который Баки знал — так выдыхают перед тем, как сказать то, что не хочется.

— Слушай меня. Стив ушёл. Пять лет назад.

Баки замер. Телефон лежал в руке, и он чувствовал холод пластика.

— Куда ушёл.

— Он вернул камни. В прошлое. Он остался там, с Пегги. Это было пять лет назад, Баки.

Баки смотрел в стену. Белая краска, ровная, без трещин. Он не помнил, когда красил.

— Я не понимаю.

— Я знаю. — Сэм говорил медленно, как с ребёнком. — Ты был в Ваканде. Тебя заморозили. Потом разморозили. Ты… ты не помнишь последние пять лет.

— Какие пять лет?

— С того момента, как ты лег в крио. Прошло пять лет. Ты пропустил их.

Баки переложил телефон в другую руку. Левая рука — стальная, холодная. Он сжал пальцы в кулак.

— Ты врёшь.

— Я не вру.

— Стив бы не ушёл.

— Он ушёл. Он сказал мне, что ты будешь в порядке. Что я позабочусь о тебе.

Баки моргнул. Глаза жгло.

— Ты позаботишься.

— Я уже. Пять лет. Ты был в Ваканде, потом здесь. Ты помнишь, как приехал в Бруклин?

Баки попытался вспомнить. Ничего. Пустота.

— Нет.

— Ты помнишь, что обвинения сняты?

— Какие обвинения?

— Все. Ты помилован. Ты свободен.

Баки посмотрел на свою руку. Стальные пальцы блестели в утреннем свете.

— Щит у тебя.

Пауза. Сэм молчал дольше.

— Да. Щит у меня.

— Ты — Капитан Америка.

— Я — Капитан Америка.

Баки закрыл глаза. В темноте ничего не было. Ни воспоминаний, ни образов. Только голос Сэма в трубке.

— Ты приедешь? — спросил он.

— Я уже еду. Буду через двадцать минут.

— Сэм.

— Что?

— Сколько мне лет?

Сэм молчал. Потом сказал тихо:

— Сто шесть, если считать годы в крио. Но выглядишь ты на тридцать.

Баки хмыкнул. Коротко, без смеха.

— Жди. Я скоро.

Сэм отключился. Баки опустил телефон и положил его на стол. Потом снова взял. Посмотрел на экран. Дата. Год. Всё сходилось.

Он обошёл квартиру ещё раз. Медленно, вглядываясь в каждую мелочь. На полке — книга, которую он не помнил, что читал. В ванной — зубная щётка, не его марка. В спальне — постель, заправленная по-чужому, с двумя подушками.

Он остановился у фотографии на комоде. Стекло, рамка. Он и Сэм. Оба улыбаются. Баки смотрел на своё лицо — уставшее, но спокойное. Рядом Сэм, рука на его плече.

Он не помнил, когда это снимали.

Звонок в дверь. Баки вздрогнул — рефлекс, старый, солдатский. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок. Сэм стоял на площадке — в куртке, с тёмными кругами под глазами, без щита.

Баки открыл.

Они стояли друг напротив друга. Сэм смотрел на него — внимательно, изучающе. Баки смотрел на Сэма — на седину в висках, которой не помнил, на морщины у глаз, на усталость в плечах.

— Заходи, — сказал Баки.

Сэм вошёл. Закрыл дверь за собой. Они прошли на кухню — молча, как по делу. Сэм сел за стол, Баки остался стоять у плиты.

— Ты не помнишь ничего? — спросил Сэм.

— Ничего.

— Последнее, что помнишь?

Баки подумал. Ваканда. Белые стены. Шум машин. Лицо Шури.

— Ваканду. Как ложился в крио.

Сэм кивнул. Он смотрел на свои руки, сложенные на столе.

— Ты был в крио три года. Потом тебя разморозили. Ты работал со мной. Мы взяли несколько миссий. Ты начал жить здесь.

— Я не помню.

— Я знаю.

Баки посмотрел на него. Сэм сидел напротив — чужой, знакомый, старше, чем в его памяти.

— Ты изменился, — сказал Баки.

— Пять лет, Бак. Все меняются.

Баки молчал. Он смотрел на Сэма и пытался найти в нём того, кого помнил. Не находил.

— Стив правда ушёл?

— Правда.

— И ты не злишься?

Сэм поднял голову. В глазах у него было что-то тяжёлое.

— Злюсь. Но это ничего не меняет.

Баки кивнул. Он поверил. Не словам — голосу. Тому, как Сэм это сказал.

— Что теперь? — спросил он.

Сэм посмотрел на него. Долго. Потом встал, подошёл к холодильнику, открыл.

— Сначала завтрак. Ты, наверное, не ел.

Баки смотрел, как Сэм достаёт яйца, масло, хлеб. Движения были уверенные, хозяйские — он знал, где что лежит, в чужой квартире.

— Ты часто здесь бываешь? — спросил Баки.

Сэм не обернулся.

— Я живу здесь. Последние полгода.

Баки замер.

— Что?

Сэм обернулся. В руках — яйцо, масло на столе.

— Ты не помнишь. Я переехал, когда ты сломал ребро на миссии. Ты сказал, что тебе нужна помощь. Я остался.

Баки смотрел на него. На яйцо в его руке. На масло на столе. На то, как Сэм стоит у его плиты, в его квартире, и собирается жарить яичницу.

Он ничего этого не помнил.

— Я сломал ребро?

— Третье, левое. Ты упал с высоты. Я тебя вытащил.

Баки провёл рукой по груди. Под футболкой — ровная кожа. Ни шрама, ни боли.

— Зажило.

— Вакандийская медицина, — Сэм разбил яйцо о край сковороды. — Ты был там неделю.

Баки сел за стол. Напротив — пустой стул, на котором только что сидел Сэм. Он смотрел на сковороду, на огонь, на руки Сэма, которые двигались привычно, без лишних движений.

— Я не помню, — сказал он тихо.

Сэм обернулся. Посмотрел на него. В глазах — не жалость, не тревога. Что-то другое. Усталое и тёплое.

— Я знаю, Бак. Я помню за нас двоих. Пока ты не вспомнишь.

Баки хотел сказать что-то. Спросить ещё раз. Но слова не шли. Он просто сидел и смотрел, как Сэм жарит яичницу, в его собственной квартире, в мире, где прошло пять лет, которых он не помнил.

— Соль есть? — спросил Сэм, не оборачиваясь.

Баки моргнул.

— В верхнем ящике. Слева.

Сэм кивнул и открыл ящик. Соль лежала там.

Баки смотрел на него и думал: это ничего не значит. Просто совпадение. Но внутри, где-то глубоко, где не было пустоты, шевельнулось что-то тёплое. Он не знал, что это было. Не помнил.

Но Сэм стоял у плиты, и яичница пахла так, как должно пахнуть утро.

Он начал во вторник, с почты.

Конверты лежали в ящике стола — стопка, перетянутая резинкой. Баки вытащил их, сел на пол, развязал резинку. Квитанции за коммунальные услуги. Даты — три года подряд. Имя — его. Адрес — этот. Он перебирал бумаги, складывая по месяцам. Платёж каждый месяц, без пропусков. Подпись внизу — его почерк, он узнал бы его где угодно, но не помнил, как ставил.

— Ты платил онлайн, — сказал Сэм из дверного проёма. Баки не слышал, как он подошёл. — Последние два года. Бумажные приходят, потому что ты забыл отключить рассылку.

Баки посмотрел на квитанцию за прошлый месяц. Число. Сумма. Он провёл пальцем по строчке.

— Я забыл.

— Ты много чего забывал. Это не новость.

Баки отложил квитанции и взял следующее — договор аренды. Продлённый два года назад, ещё на три. Его подпись, дата, печать. Он смотрел на свою подпись и не помнил, как выводил буквы.

— Это хуже, чем пустота, — сказал он тихо.

— Что?

— Когда ничего нет — это просто пусто. А когда есть следы, которых ты не оставлял, — это как чужая жизнь.

Сэм ничего не ответил. Он стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел.

Баки сложил бумаги обратно в ящик и закрыл. Резинка осталась на полу — он поднял её, покрутил в пальцах и положил на стол.

В среду он нашёл журнал.

Коробка стояла в шкафу, на верхней полке, за старым пледом. Баки полез туда за запасным одеялом и наткнулся на картон рукой. Достал. Открыл.

Тренировочный журнал. Толстая тетрадь в твёрдой обложке, вся исписанная его почерком. Он сел на кровать и начал листать.

Первая запись — дата, три с половиной года назад. «Плечо — норма. Левая рука — калибровка 98 %. Бег — 8 км, время — 32 минуты. Вывод: форма возвращается».

Дальше — страница за страницей. Подробные записи о каждой тренировке. Веса, подходы, время, пульс. Иногда — короткие заметки на полях: «Сэм опаздывает — штрафные бёрпи», «Новый захват — неудобно, надо отработать», «Сегодня легче, чем вчера».

Баки листал медленно, читая каждую строчку. Голос в голове — его голос — произносил слова, но он не помнил, как их писал.

— Это я писал? — спросил он, не оборачиваясь.

Сэм подошёл ближе. Посмотрел через плечо.

— Ты. Каждое утро, после тренировки. Садился на этот стул и писал.

Баки закрыл тетрадь. Открыл снова на середине. «Вес — 87 кг. Жим лёжа — 120. Левая рука — не считать, она жульничает».

Он усмехнулся. Коротко, без звука.

— Я шутил.

— Ты шутил.

Баки закрыл журнал и положил его обратно в коробку. Поставил на полку. Рука дрогнула — он заметил и убрал её в карман.

В четверг были фотографии.

Он нашёл их в телефоне — галерея, тысячи снимков. Баки листал, сидя на диване, и не узнавал лица. Вот он и Сэм на какой-то крыше — оба в форме, грязные, уставшие, улыбаются. Вот он с женщиной, которую не знал — кафе, чашки на столе, она смеётся. Вот он и парень в бейсболке — рукопожатие, улица, солнце.

Он остановился на снимке, где стоял в обнимку с двумя детьми. Мальчик и девочка, лет семи и пяти. Он улыбался, дети смеялись. Фон — парк, горка, качели.

— Кто это? — спросил он, протягивая телефон Сэму.

Сэм взял, посмотрел. Вернул.

— Дети твоей соседки снизу. Ты чинил им велосипед. Потом водил их в парк.

Баки смотрел на экран. На свою улыбку. На детей, которых не помнил.

— Я чинил велосипед.

— Ты много чего чинил. Ты был хорошим соседом.

Баки выключил телефон и положил его на стол. Экран погас, и комната стала тише.

— Поехали, — сказал он.

— Куда?

— Покажи мне город. Который я не помню.

Сэм посмотрел на него, кивнул и взял ключи.

Они ехали молча. Баки смотрел в окно на улицы, которые были знакомы и чужи одновременно. Вот аптека, где он покупал бинты. Вот парк, где он сидел на скамейке — Сэм сказал, что они ели хот-доги и смотрели на уток. Вот книжный, куда он заходил по субботам.

Сэм говорил коротко, без украшений. Только факты. Баки слушал и складывал кусочки в голове, но картинка не собиралась.

— Останови здесь, — сказал он вдруг.

Сэм притормозил у тротуара. Баки смотрел на маленькую кофейню на углу. Вывеска — «Бруклинская обжорка». Внутри горел тёплый свет, за стойкой стояла девушка в фартуке.

— Я знаю это место, — сказал Баки.

— Ты ходил сюда каждое утро. Последние два года.

Баки открыл дверь и вышел. Сэм заглушил мотор и пошёл за ним.

Внутри пахло кофе и выпечкой. Девушка за стойкой подняла голову и улыбнулась.

— Барнс! Ты рано сегодня. Обычный?

Баки замер. Она знала его имя. Она знала его заказ.

— Да, — сказал он. Голос сел. — Обычный.

Она кивнула и отвернулась к машине. Баки стоял у стойки и смотрел, как она наливает кофе в бумажный стаканчик, добавляет молоко, закрывает крышкой. Движения быстрые, привычные — она делала это сотни раз.

— С вас три пятьдесят, — сказала она, ставя стаканчик на стойку.

Баки полез в карман. Нащупал мелочь, отсчитал. Руки не дрожали — он не позволял им дрожать.

— Спасибо, — сказал он.

— Заходи, — она улыбнулась и пошла к другому посетителю.

Баки взял кофе, вышел на улицу и остановился у витрины. Сэм стоял рядом, прислонившись к стене, и молчал.

Баки отпил. Кофе был горячий, чуть сладковатый, с молоком. Он закрыл глаза и попытался вспомнить, как пил его здесь. Ничего. Только вкус на языке.

— Она знает моё имя, — сказал он.

— Она знает.

— И заказ.

— Ты ходил сюда каждый день, Бак. Даже когда болел.

Баки открыл глаза и посмотрел на стаканчик. Белый картон, коричневая крышка. На боку — наклейка с ценой.

— Это страшнее, чем бумаги, — сказал он тихо. — Бумаги можно подделать. А это — человек. Она помнит меня. Я был здесь. Я существовал.

— Ты существуешь, — сказал Сэм.

— Не тот, который помню.

Сэм ничего не ответил. Он просто стоял рядом, сложив руки в карманы куртки, и смотрел на улицу.

Баки допил кофе, выбросил стаканчик в урну и сел обратно в машину. Сэм завёл двигатель и вырулил на дорогу.

Они проехали ещё несколько кварталов. Баки смотрел в окно, но не видел. В голове крутилось одно и то же — её улыбка, её голос, обычный.

— Сэм.

— М?

— Я не боюсь, что память не вернётся.

Сэм сбросил скорость и покосился на него.

— Я боюсь, что тот человек из этих пяти лет был лучше меня.

Машина остановилась на светофоре. Сэм смотрел на дорогу, но Баки видел, как дрогнули его пальцы на руле.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я видел журнал. И фотографии. И эту девушку в кофейне. — Баки сжал руку в кулак. — Он чинил велосипеды. Водил детей в парк. Ходил в одну и ту же кофейню каждое утро. Он был человеком, Сэм. А я — нет.

Светофор переключился на зелёный. Сэм нажал на газ, и машина поехала вперёд.

— Тот человек — это ты, — сказал он тихо.

— Я его не помню.

— Ты помнишь его в том, что делаешь сейчас. Ты вышел из машины. Зашёл в кофейню. Заплатил. Поговорил. Ты не сбежал.

Баки молчал. Он смотрел на свои руки — левая, стальная, блестела в свете уличных фонарей.

— Может быть, — сказал он наконец. — Но я не чувствую себя им.

— Ты не должен чувствовать. Ты должен жить.

Баки закрыл глаза и откинул голову на подголовник. Машина гудела, колёса шуршали по асфальту. Где-то за окном проплывал Бруклин — тот, который он не помнил, но который помнил его.

— Куда теперь? — спросил он, не открывая глаз.

— Домой. Ты не спал три дня.

Баки хмыкнул.

— Я не устал.

— Врёшь.

— Вру.

Сэм свернул на знакомую улицу. Баки открыл глаза и посмотрел на свой дом. Окна горели — он не помнил, оставлял ли свет.

— Сэм.

— М?

— Спасибо.

Сэм не ответил. Он просто припарковался, заглушил мотор и сидел, глядя перед собой.

— За что? — спросил он наконец.

— За то, что не врёшь.

Сэм повернул голову и посмотрел на него. В глазах — усталость и что-то ещё, что Баки не мог назвать.

— Я не умею врать тебе. Ты всегда видишь.

Баки кивнул. Открыл дверь и вышел. Сэм вышел следом.

Они поднялись в квартиру молча. Баки прошёл в комнату, лёг на кровать, не раздеваясь. Сэм остался в коридоре.

— Я буду на кухне, — сказал он. — Если что — зови.

— Хорошо.

Баки закрыл глаза. В темноте всплывали лица — девушка в кофейне, дети в парке, женщина за столиком. Чужие. Свои. Он не знал.

Где-то на кухне зашумел чайник. Баки слушал этот звук и думал: это тоже часть жизни, которую он не помнит. Сэм на его кухне, чайник на его плите, вечер в его квартире.

Он не знал, станет ли легче. Но Сэм был здесь, и это было больше, чем он заслуживал.

Он нашёл её в пятницу утром, когда перестал притворяться, что спит.

В нижнем ящике стола, под папкой с документами и старым зарядным устройством, лежала записная книжка. Кожаная, потёртая, с резинкой, которая давно потеряла упругость. Баки вытащил её, сел на пол и стянул резинку.

Страницы были исписаны его почерком. Имена, адреса, номера телефонов. Часть записей перечёркнута — одной линией, аккуратно, будто рука не дрожала. Он провёл пальцем по первому имени. Джейкоб Мерфи. Адрес в Бруклине. Перечёркнуто.

Он перевернул страницу. Марта Холланд. Квинс. Перечёркнуто. Ещё страница. Карлос Вега. Бронкс. Перечёркнуто.

Он листал медленно, читая каждое имя. Некоторые он знал — фамилии всплывали из памяти, связанные с отчётами Гидры, с миссиями, с лицами, которые он видел в прицеле. Другие были пустыми звуками.

В конце книжки — три имени, не перечёркнутых. Томас Беннетт. Адрес в Нью-Джерси, пригород. Сара Кэмпбелл. Адрес в Бруклине. Лео Каплан. Адрес на Манхэттене.

Баки смотрел на эти три имени и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое и холодное.

— Что это? — спросил он, когда Сэм вошёл в комнату с чашкой кофе.

Сэм остановился. Посмотрел на книжку в его руках, и лицо его стало другим — не злым, но закрытым.

— Ты знаешь, что это.

— Я знаю, что это список. Я знаю, что я кого-то вычёркивал. Но я не помню, кто эти люди.

Сэм молчал. Он поставил чашку на стол и сел на край кровати.

— Это твой список, Бак. Не мой.

Баки сжал книжку в руке.

— Я знаю, что это мой. Я спрашиваю, что это за список.

— Ты знаешь.

— Я не помню!

Голос сорвался громче, чем он хотел. Баки замолчал, сжал челюсть и перевёл дыхание.

Сэм смотрел на него спокойно. Без жалости, без раздражения.

— Ты составлял его четыре года назад. После того, как закончил с официальными извинениями. Ты сказал, что бумаги — это бумаги, а люди — это люди.

Баки смотрел на книжку. На перечёркнутые имена.

— Я ходил к ним.

— Ты ходил.

— И вычёркивал, когда... что? Когда они меня прощали?

Сэм помолчал.

— Когда ты прощал себя.

Баки поднял голову. Сэм встретил его взгляд и не отвернулся.

— Ты не говорил мне, что там было. Только когда возвращался и вычёркивал имя. Иногда — через день, иногда — через месяц. Я не спрашивал.

— А должен был.

— Нет. — Сэм покачал головой. — Это было твоё. Ты имел право делать это сам.

Баки перевернул книжку. Три имени, не перечёркнутых. Три человека, которых он не простил. Или которые не простили его.

— Я поеду к ним.

— Я знаю.

— Один.

Сэм поднял бровь.

— Ты уверен?

— Да.

— Хорошо.

Сэм встал, взял чашку и вышел из комнаты. Баки остался сидеть на полу с книжкой в руках.

Он выбрал первый адрес. Томас Беннетт. Нью-Джерси.

Дорога заняла час. Баки вёл машину, которую нашёл в гараже — старый «Форд», который он купил два года назад, судя по документам. Машина пахла его запахом, но он не помнил, как садился в неё в первый раз.

Навигатор привёл его в тихий пригород. Дома — одинаковые, с аккуратными газонами и подъездными дорожками. Деревья вдоль улиц, почтовые ящики на столбиках.

Он припарковался за два дома до нужного и выключил двигатель. Посидел, сжимая руль. Потом вышел.

Воздух пах травой и бензином. Где-то лаяла собака. Баки пошёл по тротуару, считая шаги.

Дом был белый, с синими ставнями. Крыльцо — деревянное, с качелями, на которых лежала подушка в цветочек. Горшки с цветами на ступеньках. Всё аккуратное, ухоженное, спокойное.

Баки остановился у калитки. Посмотрел на дом. Внутри было пусто — он не знал, что скажет. Не знал, зачем приехал.

Он открыл калитку и пошёл по дорожке к крыльцу.

Шаги по дереву — громкие в тишине. Он поднялся на крыльцо, остановился перед дверью. Рука поднялась, чтобы постучать, но замерла в воздухе.

Он услышал шаги сзади. Оглянулся.

Сэм стоял у калитки. В обычной куртке, руки в карманах. Он смотрел на Баки и не улыбался.

— Ты сказал, что поедешь один, — сказал Баки.

— Я сказал, что не буду мешать.

— Ты следил за мной.

— Я ехал за тобой от самого дома. — Сэм пожал плечами. — Ты не заметил. Ты был занят.

Баки смотрел на него. Злость поднялась и опала так же быстро.

— Зачем?

— На случай, если ты не выйдешь.

Баки хотел ответить, но не нашёл слов. Он отвернулся и постучал в дверь.

Три удара. Тишина. Потом шаги внутри.

Дверь открылась.

На пороге стоял пожилой мужчина. Лет семидесяти, седые волосы, морщинистое лицо. Очки в тонкой оправе. Он был в свитере и домашних брюках, и смотрел на Баки без страха.

— Здравствуй, Джеймс, — сказал он. Голос был тихий, спокойный. — Я думал, ты не придёшь.

Баки стоял на крыльце и смотрел на этого человека, который знал его имя. Который ждал его.

Он не знал, что сказать.

Старик отступил в сторону и кивнул в глубь дома.

— Заходи. Чайник уже закипел.

Баки шагнул через порог.

Чайник на плите уже закипел, когда Баки прошёл за стариком через коридор. Фотографии на стенах — дети, внуки, женщина в цветастом платке. Всё чужое, но смотреть на это почему-то было трудно.

Томас Беннетт провёл его на заднюю веранду. Стеклянная дверь, деревянный пол, плетёные кресла с подушками. На столике — две кружки, заварник, сахарница. Всё приготовлено заранее.

— Садись, — сказал старик, наливая чай. — Я люблю здесь сидеть. Утром солнце, вечером птицы.

Баки сел. Кресло скрипнуло под ним. Он поставил локти на колени и сцепил руки.

Томас сел напротив, подвинул ему кружку.

— Ты не помнишь меня, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Нет.

— Я знал. Когда ты пришёл в первый раз, я сразу понял, что тебе тяжело. Но ты пришёл. Это главное.

Баки смотрел в кружку. Чай тёмный, пахнет травами.

— Что я сказал?

— Ты сказал, что тебя зовут Джеймс. Что ты хочешь поговорить. Что понимаешь, если я выгоню тебя.

Старик взял свою кружку, но не пил. Держал в ладонях, грел руки.

— Я не выгнал. Я попросил тебя сесть. Ты сел вот на этот стул и сидел полтора часа. Я рассказывал тебе про Майка.

Голос дрогнул на имени. Томас помолчал, поправил очки.

— Мой сын. Ему было двадцать два. Он служил в Вашингтоне, в охране. Ты был на задании. Я не знаю деталей, и мне они не нужны.

Баки молчал. Он смотрел на руки старика — узловатые пальцы, коричневые пятна на коже. Руки, которые держали гроб.

— Я рассказывал тебе, как он любил рыбачить. Как в детстве таскал домой лягушек и мать ругалась. Как он поступил на службу, потому что хотел быть полезным.

Томас отпил чай. Поставил кружку на стол.

— Ты слушал. Ты не перебивал. Ты не оправдывался. Ты просто сидел и слушал.

Баки поднял голову.

— Я не помню ни одного слова.

— Я знаю.

— Я пришёл к тебе, выслушал всё это, и не запомнил.

— Ты запомнил. — Томас посмотрел на него. — Не головой. Вот здесь. — Он коснулся груди. — Иначе ты бы не пришёл снова.

Баки сжал кружку. Чай остывал, но он не чувствовал холода.

— Я не заслуживаю твоего чая.

— Дело не в заслуживании. — Томас покачал головой. — Дело в том, что ты пришёл. Не с оружием, не с приказом. С извинениями. Ты сидел здесь и слушал про моего сына. Ты дал мне право рассказать.

Баки поставил кружку. Посмотрел на сад — зелёный, аккуратный, живой. Где-то за забором играли дети.

— Я не знаю, как это исправить.

— Никак. — Томас сказал это просто, без злости. — Ты не исправишь. Ты можешь только жить дальше и помнить, что ты это сделал.

Они сидели в тишине. Птицы пели где-то в кустах. Ветер шевелил листья.

Баки встал. Не потому, что хотел уйти, а потому, что сидеть стало невыносимо.

— Спасибо, — сказал он. — За чай. За рассказ.

— Приходи ещё, — сказал Томас. — Если захочешь. Чайник всегда закипит.

Баки кивнул и пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся.

— Я не забуду. В этот раз — не забуду.

Томас не ответил. Он только кивнул и поднял кружку, будто чокаясь.

Баки вышел.

Сэм стоял у машины, прислонившись к капоту. Руки в карманах, плечи расслаблены, но глаза внимательные.

Баки подошёл, открыл дверь. Сел. Сэм сел рядом, завёл двигатель.

Они выехали из пригорода. Дорога тянулась мимо полей, заправок, придорожных кафе. Солнце стояло высоко, и свет был резким, белым.

Баки молчал. Сэм не спрашивал.

Проехали мимо указателя на Нью-Джерси. Баки смотрел в окно, но не видел дороги.

— Я не помню, — сказал он наконец. — Я сидел там полтора часа, слушал про его сына, и не помню ни слова.

Сэм молчал. Дорога уходила вперёд.

— Но я отвечаю за это. За то, что сказал. За то, что слушал. За то, что пришёл.

— Да, — сказал Сэм. — Отвечаешь.

Баки повернулся к нему.

— Я не хочу восстанавливать эти пять лет по кусочкам. Как головоломку. Я не хочу собирать себя из того, что другие помнят.

Сэм сбросил газ. Машина замедлилась, и он съехал на обочину. Остановился, выключил двигатель.

— Тогда что ты хочешь?

Баки смотрел в лобовое стекло. Дорога пустая, деревья по сторонам, небо высокое.

— Я хочу принять это. Как есть. Пять лет, которых я не помню, но которые были. Я был там. Я делал это. Я ходил к людям и слушал. Я вычёркивал имена. Я жил.

Он замолчал. Сэм ждал.

— Я не могу вернуть память. Но я могу не убегать от того, что осталось.

Сэм повернулся к нему.

— Это не значит, что ты не будешь вспоминать. Иногда будет — кусочками, запахами, звуками. Это нормально.

— Я знаю.

— И это не значит, что ты не можешь спросить. Я помню. Я расскажу, если ты захочешь.

Баки кивнул. Он смотрел на свои руки — живую и металлическую. Обе сделали много такого, что не исправить.

— Я знаю, — сказал он. — Но не сегодня. Не так.

Сэм завёл двигатель. Машина выехала обратно на дорогу.

Они вернулись в Бруклин к вечеру. Солнце садилось, и свет в квартире был оранжевым, тёплым.

Баки сел на диван. Достал из кармана записную книжку. Открыл на последней странице — три имени, не перечёркнутых.

Он смотрел на них долго. Потом закрыл книжку.

Не выбросил. Убрал в карман куртки.

— Сэм.

Сэм обернулся от кухни, где наливал воду в чайник.

— Завтра. — Баки поднял голову. — Покажи мне, где я работал. Где я был каждый день. Где я пил кофе. Где я покупал продукты. Всё.

Сэм поставил чайник. Посмотрел на него.

— Весь день?

— Весь день.

— Это будет скучно.

— Я знаю.

Сэм усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Хорошо. Завтра поедем.

Баки откинулся на спинку дивана. За окном горели огни города. Он сидел в квартире, которую не помнил, с человеком, которому доверял, и чувствовал, что это — его жизнь.

Не та, которую он потерял. Та, которая у него есть.