Шесть недель до того дня

— Шесть недель.

Шота Айзава открыл глаза и понял, что его руки — чужие.

Он лежал на узкой койке общежития, глядя в знакомый потолок с трещиной в углу, которую замазывали трижды и каждый раз она возвращалась. Пальцы, которые он поднял перед лицом, были гладкими, без мозолей на костяшках, без той жёсткой набивки на подушечках, что остаётся после тысяч часов работы с захватами. Он сжал кулак и почувствовал только силу юноши, который никогда не дрался всерьёз.

Тело восемнадцати лет. Спина ещё не ныла после ночного патруля, колени не скрипели на погоду, зрение почти острое — линзы он надел по привычке, ещё не проверив, нужны ли. Он сел, и комната качнулась вместе с ним: чужая лёгкость в плечах, чужая быстрота в том, как кровь отлила от головы и вернулась обратно.

На тумбочке лежал студенческий — его лицо, но без той усталости, что въелась в кости за двадцать лет. Шота Айзава, первый курс геройского факультета, академия Юэй. Он перевернул карточку и посмотрел на дату.

Шесть недель до того дня.

Он помнил каждую минуту той ночи: холод асфальта, свет фар, голос Ширакумо, который кричал, чтобы гражданские уходили, а сам остался. Помнил, как прибежал на три минуты позже — три минуты, которые решали всё, — и нашёл только тело, прикрытое своим же плащом, и лужи крови, которые уже начали густеть на стылом асфальте.

Он помнил это двадцать лет. Теперь у него было шесть недель, чтобы этого не случилось.

Первые три дня Айзава потратил на то, чтобы привыкнуть к себе.

Руки дрожали после первой же тренировки — не от страха, а от обычной мышечной усталости, которую взрослое тело глотало и не замечало. Он смотрел на свои ладони и считал: месяц назад эти руки держали ребёнка, вытащенного из-под завала. Сейчас они не могли сделать десять подтягиваний без того, чтобы не сбить дыхание.

Расписание висело на доске в коридоре — то же самое, что и тогда. Те же пары, те же преподаватели, те же коридоры с высокими окнами, в которые било утреннее солнце. Он ходил по ним и чувствовал себя призраком — или, наоборот, слишком живым, слишком настоящим среди теней из памяти.

Они были здесь. Все трое.

Ямада сидел на подоконнике в общей гостиной, наушники на шее, и что-то громко обсуждал с парнем с четвёртого курса. Ширакумо стоял у автомата с кофе, нажимал кнопки и улыбался той самой улыбкой, которую Айзава видел в последний раз на фотографии в сводке происшествий.

Он смотрел на живого Ширакумо и чувствовал только одно: холодный, точный расчёт. Сколько времени у него есть. Что он может сделать. Кого впустить.

Никого.

Он поставил себе это правилом в первый же вечер, когда сидел в пустой комнате и смотрел на свои руки. Тот, кто узнает, начнёт вести себя иначе. Ширакумо будет осторожнее — и погибнет в другой день, по-другому, но так же. Ямада будет переживать — и пропустит что-то важное в своей собственной жизни. А если ничего не изменится — хотя бы этот срок, эти шесть недель, он будет знать, что сделал всё, что мог, молча.

На четвёртый день Ямада его поймал.

— Айзава.

Голос ударил по ушам — громкий, чёткий, с той интонацией, которая не принимает отказа. Айзава остановился в коридоре, не оборачиваясь. Руки были заняты стопкой учебников — он нёс их в библиотеку, чтобы проверить одну цифру в полицейской сводке, которую помнил неточно.

— Ты ходишь сам не свой, — сказал Ямада, подходя ближе. Шаги у него были тяжёлые, уверенные. — Не спросишь, я скажу: ты не спал трое суток, ты почти не ешь, и ты смотришь на Ширакумо так, будто он уже…

— Ямада.

Айзава повернулся. Голос вышел ровным, сухим, почти скучающим — тем самым тоном, которым он когда-то отправлял студентов на беговые дорожки.

— Со мной всё в порядке.

Ямада прищурился. Наушники висели на шее, и в тишине коридора было слышно, как из них долбит музыка — слишком громко, слишком ритмично.

— Ты врёшь.

— Я устал.

— Ты всегда устал. Сейчас — по-другому.

Айзава промолчал. Он знал, что Ямада прав — тот всегда был наблюдательным, всегда видел на один шаг дальше, чем остальные. Именно поэтому он был опасен.

— Оставь это.

— Шота.

— Я сказал, оставь.

Он сказал это негромко, но так, что Ямада остановился. Тот стоял в трёх шагах, смотрел в упор, и Айзава видел, как в его глазах мелькнуло что-то — обида? понимание? — и погасло.

— Ладно, — сказал Ямада наконец. Голос стал тише, но не по-доброму. — Ладно. Но я смотрю.

— Смотри.

Айзава развернулся и пошёл дальше. Спина чувствовала взгляд до самого поворота.

Он знал, что это не кончится. Ямада не из тех, кто отступает. Но пока он только смотрит — это терпимо.

Пять недель.

Айзава сидел в библиотеке с раскрытой тетрадью и выписывал даты. Тот день — пятница, вечернее патрулирование, сектор семь. Ширакумо вышел на смену вместо напарника, который заболел. Если бы не заболел — если бы Айзава не предложил поменяться маршрутами — Ширакумо был бы в другой части города.

Он помнил это двадцать лет. «Если бы» — самая бесполезная конструкция в мире, и всё равно он прокручивал её каждую ночь.

Теперь у него была возможность проверить, можно ли переписать «если бы» в «когда».

Айзава закрыл тетрадь, посмотрел на часы. Вечер. Ширакумо сейчас в общежитии, смотрит телевизор в гостиной и комментирует каждую сцену так громко, что слышно на этаж. Ямада сидит рядом и подкалывает его за пафосные фразы.

Айзава знал это, потому что помнил. Потому что двадцать лет назад он сидел с ними, пил дешёвый чай и думал, что впереди ещё много таких вечеров.

Он встал, сунул тетрадь в сумку и вышел из библиотеки.

В коридоре было пусто. Он прошёл мимо доски расписания, мимо автомата с кофе, мимо стенда с геройскими рангами — своё имя он нашёл внизу списка, на пятьдесят седьмом месте, и это было смешно, потому что взрослый он входил в первую десятку.

Шесть недель.

Он остановился у окна в конце коридора и посмотрел на вечерний город. Огни горели ровно, спокойно, как будто ничего не должно было случиться.

Айзава достал телефон, открыл заметки и написал первую строку.

«Сектор семь, пятница, 21:00. Кто вышел на смену вместо заболевшего.»

Он начал собирать сведения.

Он нашёл эту комнату на третьи сутки.

Маленькая, без окон, заваленная старыми картами и отчётами за прошлые годы — архив патрульных маршрутов. Никто сюда не заходил. Айзава сидел за столом, разложив перед собой три листа, и смотрел на линии, которые рисовал сам.

Сектор семь. Жилой массив, старая застройка, узкие улицы. Он помнил каждую трещину в асфальте на той фотографии, которую разглядывал двадцать лет.

Теперь у него был оригинал.

Он водил пальцем по карте, отмечал зелёным маркером точки входа, красным — места, где могла ждать засада. Чёрным — место, где всё кончилось.

План был простой: поменять маршрут. Не отменять смену — Ширакумо всё равно выйдет, и если он выйдет не туда, где ждёт, то будет жить. Айзава выйдет вместо него на старый маршрут, встретит то, что должно было случиться, сам.

Он встал, взял бумаги и пошёл к преподавателю.

В кабинете пахло кофе и старыми геройскими журналами. Учитель — сухой, пожилой мужчина с прищуром — поднял голову от стола, когда Айзава вошёл.

— Айзава. Что-то срочное?

— Нет. — Он положил листы на стол. — У меня вопрос по расписанию патрулей.

Учитель взял бумаги, пробежал взглядом.

— Ты хочешь сменить маршрут?

— Попросить. — Айзава выдержал паузу, подбирая слова. — Я хочу отработать навыки в более сложных условиях. Сектор семь — жилой массив, много переулков. Хорошая практика.

Учитель смотрел на него долго, потом перевёл взгляд на расписание.

— Твоя смена в пятницу — другой район.

— Я знаю. Хочу поменяться с Ширакумо.

— Он согласился?

— Ещё нет. Я хочу сначала получить разрешение.

Учитель хмыкнул, но кивнул.

— Если он не против — я не вижу проблем. Предупреди координатора за день.

Айзава взял листы обратно и вышел. В коридоре он остановился, выдохнул.

Первая часть плана.

Вечером он сидел в комнате с картой и списком. Пятница, 21:00. Смена Ширакумо — сектор семь. Если Айзава выходит на тот же маршрут, Ширакумо переведут в другой район.

Он проверил три раза.

Первый раз — просто пробежал глазами. Второй — пересчитал часы, дни, имена. Третий — нарисовал на карте новый маршрут, который должен был достаться Ширакумо.

И остановился.

Что-то было не так.

Он посмотрел на даты. Пятница. 21:00. Сектор семь. Его новый маршрут — сектор четыре, восток города. Безопасный район, низкая преступность, почти жилой.

Он перечитал сводку по сектору четыре. Всё чисто.

Потом перечитал сводку по сектору семь. Всё чисто.

В ту ночь тоже было чисто. До того момента, как это случилось.

Айзава откинулся на спинку стула. Потёр лицо ладонями. Потом снова посмотрел на карту.

Угроза была не в маршруте.

Он знал это и раньше, просто не позволял себе думать. Та ночь — не спланированное нападение. Не засада. Не злодей с прицелом на героя. Сводка, которую он помнил наизусть, говорила: несчастный случай. Обрушение старого здания, которое не выдержало нагрузки. Ширакумо был там, потому что услышал крики.

Если бы он был в другом районе, он бы услышал крики оттуда. Или не услышал бы — и всю жизнь носил бы это на себе.

Айзава смотрел на карту и видел только линии. Линии, которые ничего не решали.

Он выдохнул. Медленно. Один раз.

Расчёт не работал.

Он не знал, сколько просидел так — с картой в руках, с пустой головой. Встал, когда ноги затекли. Вышел в коридор. Прошёл мимо гостиной, где горел свет и слышался голос Ямады — тот что-то обсуждал с кем-то громко, весело. Айзава свернул к лестнице и поднялся на крышу.

Здесь было тихо. Ветер тянул ровно, не холодно, не тепло — никак. Он сел на край, свесил ноги, посмотрел на город. Огни горели так же, как в той его памяти. Ничего не изменилось.

Кроме него.

Он сидел и не знал, что делать. Впервые за недели — впервые за двадцать лет, может быть, — у него не было плана. Только пустота в груди и ветер, который дул мимо.

— Эй.

Голос сзади — тёплый, живой, с той интонацией, которую Айзава слышал во сне и наяву последние двадцать лет. Он не обернулся.

— Ты чего тут? — Ширакумо подошёл ближе, встал рядом. — Я тебя обыскался. Ямада говорит, ты вообще перестал есть с ним в столовой.

Айзава молчал. Смотрел вперёд, на огни.

— Ну ладно, — сказал Ширакумо и сел рядом. Край крыши прогнулся под его весом, но он не обратил внимания. — Я подожду.

Он не спрашивал. Не давил. Просто сидел рядом, смотрел в ту же сторону, и от его плеча шло тепло.

Айзава закрыл глаза на секунду.

Потом открыл и посмотрел на него.

Живой. Здесь. Рядом.

И он не знал, что делать.

Ширакумо улыбнулся — той самой улыбкой, которая была на фотографии.

— Красиво, да? — сказал он, кивая на город.

Айзава не ответил.

Он смотрел на огни и думал: завтра он начнёт заново. Потому что другого выхода нет.

Но сегодня — сегодня он не знал.

Тишина на крыше была неполной — снизу доносился город, далёкие голоса, смех из открытого окна общежития. Но здесь, на высоте, звуки стирались, становились фоном, который можно было не замечать.

Ширакумо сидел рядом, свесив ноги в пустоту, и молчал. Не смотрел на Айзаву, не давил взглядом — просто ждал. Это было хуже, чем допрос. Потому что от Ямады можно было отмахнуться, уйти, закрыться. От Ширакумо — нельзя.

— Ты изменился, — сказал Ширакумо наконец. Не громко, почти спокойно. — За эту неделю. Ямада заметил первым, но я тоже вижу.

Айзава молчал. Смотрел на огни вдалеке, на тёмные силуэты зданий. Пальцы сжимали край крыши — бетон был холодным, шершавым.

— Ты не ешь. Не спишь, судя по виду. Говоришь так, будто прощаешься.

— Не будь драматичным.

— Я не драматичный. — Ширакумо повернулся к нему. — Я внимательный. Ты мой друг.

Айзава закрыл глаза. На секунду — только на секунду — позволил себе не держать лицо.

— Если я скажу тебе что-то, — начал он медленно, — ты не поверишь.

— Попробуй.

Айзава открыл глаза. Посмотрел на Ширакумо. Тот смотрел в ответ — светло, открыто, без насмешки.

— Я не тот, кем ты меня знаешь.

Ширакумо моргнул.

— В смысле?

— Я старше. На двадцать лет. — Слова выходили сухими, ровными, будто он читал отчёт. — Я помню эту неделю. Я помню, что должно случиться. И я здесь, чтобы это остановить.

Ширакумо смотрел на него долго. Потом отвернулся, посмотрел на город. Его руки лежали на коленях, пальцы чуть сжались.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Это не шутка?

— Я не шучу такими вещами.

Ширакумо выдохнул. Не хмыкнул, не рассмеялся — просто выдохнул, будто сбрасывал напряжение.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Ты никогда не шутишь. Даже когда надо.

Он помолчал.

— И что должно случиться?

Айзава не ответил сразу. Смотрел на свои руки — молодые, без шрамов, без мозолей, которые появятся позже.

— Ты умираешь.

Слова упали в тишину, как камень в воду. Ширакумо замер.

— Через неделю. На патруле. Обрушение здания. Ты спасаешь людей, и оно падает на тебя.

Ширакумо долго молчал. Потом повернулся к нему — и улыбнулся. Криво, неуверенно, но улыбнулся.

— Ну, мог бы сказать, что я тебе приснился в страшном сне.

— Я не сплю уже четверо суток.

— Вижу. — Ширакумо посмотрел на его лицо, на мешки под глазами, на бледную кожу. — Ты выглядишь как ходячий труп.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

Они помолчали. Ветер дёрнул волосы Ширакумо, он убрал их с лица.

— Ты веришь мне? — спросил Айзава. Голос был ровным, но внутри всё сжалось — нет, не сжалось. Он просто ждал.

— Верю.

— Почему?

Ширакумо пожал плечами.

— Потому что ты не стал бы врать о таком. И потому что я вижу, как ты смотришь на меня. Как будто я уже умер, а ты вернулся на похороны.

Айзава дёрнулся. Меткое. Слишком меткое.

— Извини, — сказал Ширакумо тихо. — Я не хотел.

— Ничего.

— Так что ты сделал?

— Поменял расписание. Хотел выйти на твой маршрут.

— И?

— Не сработает. — Айзава потёр лицо ладонями. — Проблема не в маршруте. Ты умрёшь не потому, что был не в том месте. Ты умрёшь, потому что ты — это ты. Потому что ты полезешь спасать, где бы ни был.

Ширакумо улыбнулся — той самой улыбкой, которая была на фотографии.

— Звучит как я.

— В этом и проблема.

Они сидели в тишине. Город гудел внизу, не зная, что где-то на крыше двое студентов решают, как обмануть смерть.

— И что теперь? — спросил Ширакумо.

— Я ищу другой способ.

— Вместе?

Айзава посмотрел на него. Ширакумо смотрел в ответ — серьёзно, без улыбки.

— Ты не можешь в одиночку, — сказал Ширакумо. — Я знаю тебя. Ты попытаешься, потому что считаешь, что так правильно. Но ты не справишься один.

— Я справлялся.

— Когда?

Айзава не ответил.

— Вот именно, — сказал Ширакумо. — Ты справлялся, потому что других не было. Теперь я есть.

Он протянул руку. Айзава посмотрел на неё — широкую ладонь, мозоли от тренировок, живую, тёплую.

— Мы сделаем это вместе, — сказал Ширакумо. — Или никак.

Айзава взял его руку. Пожатие было крепким, уверенным.

— Хорошо.

Ширакумо улыбнулся — широко, искренне, как умел только он.

— Ну вот. А ты боялся.

— Я не боялся.

— Боялся. Я вижу.

— Ты ничего не видишь.

— Я вижу, что ты дрожишь.

— Это ветер.

— Ветра нет.

Айзава отдёрнул руку. Ширакумо рассмеялся — громко, заливисто, и смех разлетелся по крыше, разбивая тишину.

— Ты невозможен, — сказал Айзава.

— Знаю. Поэтому ты меня любишь.

— Я тебя терплю.

— Одно и то же.

Айзава почти улыбнулся. Почти — уголок губ дёрнулся, но он поймал себя и остановил.

— Ладно, — сказал Ширакумо, вставая. — Пошли вниз. Я хочу есть, и ты будешь есть со мной.

— Я не голоден.

— Мне плевать.

Он протянул руку, помогая Айзаве встать. Тот принял помощь — неохотно, но принял.

Они пошли к двери. Ширакумо шёл впереди, широкий, живой, настоящий. Айзава смотрел ему в спину и считал шаги.

Двадцать три шага до двери.

Двадцать три шага, в которых он всё ещё был жив.

Внизу, в коридоре, горел свет. Голос Ямады доносился из гостиной — он что-то рассказывал, жестикулировал, смеялся.

— Зайдём к нему? — спросил Ширакумо.

— Нет. Я устал.

— Врёшь.

— Правда.

Ширакумо остановился, повернулся к нему.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы начнём.

— Да.

— И ты расскажешь мне всё, что знаешь.

— Расскажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Ширакумо кивнул и пошёл в гостиную. Айзава остался в коридоре, прислонился к стене, закрыл глаза.

Он сказал. Он не знал, правильно ли сделал. Но Ширакумо был жив — и это было единственное, что имело значение.

Телефон завибрировал в кармане.

Айзава открыл глаза, достал его. Экран горел белым — сигнал от координатора.

Срочный вызов. Сектор четыре. Код красный.

Сегодня. Сейчас.

Не через неделю.

Айзава замер. Посмотрел на экран, перечитал сообщение. Потом на часы.

Пятница, 22:14. За шесть дней до того, как это должно было случиться.

Он изменил расписание. Он поднял шум. И что-то пошло не по плану.

— Ширакумо, — позвал он. Голос был тихим, но Ширакумо услышал — обернулся из дверного проёма гостиной.

— Что?

Айзава показал телефон.

— Вызов.

Ширакумо подошёл, взял телефон, прочитал. Поднял голову.

— Сектор четыре? Это же твой новый маршрут.

— Да.

— Но ты же сказал, что…

— Я знаю.

Они смотрели друг на друга. В коридоре было тихо. Только свет гудел, и где-то далеко играла музыка.

— Мы идём, — сказал Ширакумо. Не спросил — сказал.

Айзава кивнул.

Он не знал, что их ждёт. Не знал, изменилось ли что-то. Но сигнал всё ещё горел на экране — красный, требовательный, не терпящий ожидания.

Ширакумо уже шёл к выходу, на ходу поправляя костюм.

Айзава пошёл за ним.

Сектор четыре встречал их запахом газа и дыма. Улица была перекопана — строительные работы, сорванный кран, асфальт вспучен. В центре всего этого стоял мужчина в рабочей жилетке, и от его рук шли вибрации — каждая касалась земли, и та шла волной.

Айзава оценил обстановку за три секунды. Здание слева уже осело — трещины бежали по фасаду, как вода. Справа — недострой, краны, бетонные плиты. Впереди — зона поражения причуды. И гражданские, которые не успели уйти.

— Вижу цель, — сказал он. — Причуда — вибрация земли. Усилитель — руки. Нейтрализовать контакт с землёй.

— Понял, — ответил Ширакумо и рванул вправо, к гражданским, которые застряли у края стройки.

Ямада был уже на позиции — наушники на голове, голос сорвался в крик:

— Я беру верх! Прикрываю!

Он прыгнул на строительные леса, в два прыжка взлетел на третий этаж. Оттуда было видно всё.

Айзава побежал прямо. Навстречу вибрациям, которые разрывали асфальт под ногами.

Он не был готов. Тело — восемнадцатилетнее, нетренированное, медленное. Рефлексы подводили, мышцы горели после двух шагов. Он знал, что должен делать, но не мог заставить тело слушаться.

Взрыв земли перед ним — он упал, перекатился, вскочил. Костюм был в пыли, шарф сбился.

— Айзава! — крикнул Ширакумо откуда-то слева. — Я вывел троих! Ещё двое на втором этаже!

— Не лезь туда!

Но Ширакумо уже не слушал. Он бежал к подъезду, где из окон валил дым.

Айзава стиснул зубы. Всё шло не так. Не по плану. Не по его памяти.

В оригинале это был другой сектор. Другое здание. Другой villain.

Здесь было всё иначе — и знание будущего не стоило ничего.

Земля под ним дрогнула — мощный толчок, от которого заложило уши. Айзава обернулся и увидел, как здание слева медленно валится набок.

То самое.

Он рванул туда, не думая. Ноги несли сами, лёгкие горели.

— Ширакумо! Назад!

Но Ширакумо уже был внутри. Айзава видел, как он подхватил женщину с ребёнком на руках, выбежал, передал их подоспевшему Ямаде и развернулся обратно.

— Там ещё один! — крикнул он.

— Не смей! — заорал Айзава. Голос сорвался, но Ширакумо уже не слышал.

Он нырнул в подъезд.

Здание качнулось.

Айзава побежал за ним.

Внутри было темно, пахло пылью и бетоном. Лестница ходила ходуном. На втором этаже Ширакумо выламывал дверь.

— Сюда! — кричал он кому-то внутри.

Айзава поднялся на пролёт — и тут потолок рухнул.

Ширакумо обернулся. Увидел летящую плиту. Замер.

Айзава прыгнул.

Он не успел подумать. Не успел оценить траекторию. Просто прыгнул — между Ширакумо и падающим бетоном.

Удар пришёлся на спину. Что-то хрустнуло — грудь, плечо, рёбра. Пол ушёл из-под ног. Айзава упал, и следом рухнула вторая плита, придавив ногу.

Боль накрыла с головой.

Он слышал, как Ширакумо кричит его имя. Как Ямада кричит снаружи. Как земля продолжает дрожать.

Потом — тишина. Только звон в ушах и мокрое, тёплое на лице.

Кровь.

Он попытался пошевелиться — и понял, что не может. Нога зажата. Спина — будто её нет. Лёгкое не слушается, дышать тяжело, с хрипом.

— Айзава! — Ширакумо стоял на коленях рядом, трясущимися руками пытался отодвинуть плиту. — Айзава, смотри на меня. Смотри на меня, не отключайся.

Айзава смотрел. В темноте лицо Ширакумо было белым, глаза — огромными.

— Ты идиот, — выдохнул Айзава. Кровь попала в рот, вкус железа.

— Заткнись. Просто заткнись.

— Живой.

— Ты тоже будешь живой. Эй!

Айзава чувствовал, как сознание уходит. Не боль — холод. Странный, глубокий холод, который шёл откуда-то изнутри.

И в этом холоде — обрыв.

Он не видел будущего. Не помнил, каково это — быть старше. Чувствовал только это тело — разбитое, молодое, своё.

Связь лопнула.

— Ямада! — заорал Ширакумо. — Ямада, помоги!

Голос друга был где-то далеко, но приближался. Топот ног. Скрип бетона.

Айзава закрыл глаза.

Он сделал это. Он принял удар.

И Ширакумо был жив.

Остальное — неважно.

Очнулся он в белом. Белый потолок, белые стены, запах антисептика. Лазарет.

Тело было чужим. Рука — в гипсе, плечо — в повязке, грудь — тугая, дышать больно. Нога — в лубке, поднята выше уровня сердца.

Он повернул голову. В стеклянной двери отражался свет коридора.

И голоса.

— Он очнулся? — это был Ямада. Громко, взволнованно, сквозь стекло.

— Не знаю. Медсестра сказала — стабилен. — Ширакумо. Живой. Голос — хриплый, сдавленный.

— Я хочу увидеть.

— Не пускают. Сказали — завтра.

— Завтра? Он выглядел…

— Я знаю, как он выглядел. Я был там.

Пауза. Потом Ширакумо сказал тише — так тихо, что Айзава едва расслышал:

— Он прыгнул под плиту. За меня.

— Я видел.

— Он знал. Он знал, что она упадёт, и прыгнул.

— Ты сам говорил — он изменился.

— Говорил. Теперь я знаю, почему.

Айзава лежал, слушал их голоса — живые, настоящие, здесь. Голос Ширакумо, которого он не слышал двадцать лет.

И понимал: возвращаться некуда.

Будущее, из которого он пришёл, — его больше нет. Там остались могилы, одиночество, работа. Здесь — боль, гипс, разбитое тело, но голоса за дверью.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, выживет ли этот мир.

Но Ширакумо был жив.

И это было началом.