Следопыт и пропавшие нити

Колдовстворец зимой — это стылый камень, который не прогревается никакими чарами, и запах старого воска, въевшийся в стены за сотню лет. Снег завалил окна до половины, и в коридорах даже в полдень горят факелы — магические, но света от них чуть.

Настя шла через мастерскую, проводя пальцем по стеллажам. Здесь хранили то, что делало школу школой: чароплётные нити, без которых не работали тканые заклинания, не чинилась одежда, не держались защитные пологи над кроватями. Нити лежали мотками — толстые, серебристые, с лёгким свечением. Настя помнила, сколько их было месяц назад. Сейчас на третьей полке зияла пустота.

Она пересчитала ещё раз. Тридцать два мотка вместо сорока восьми.

— Мастер Веретень, — сказала она, войдя в кабинет заведующего хозяйством. — Нитей не хватает.

Он даже не поднял головы от бумаг.

— Пересчитай.

— Я пересчитала. Трижды. Тридцать два.

— Девочка, ты путаешь мастерскую кладовую с той, что в подвале. Иди, там ещё должны быть.

— Я оттуда пришла.

Он вздохнул так, будто она отнимала у него время на что-то важное. Настя стиснула зубы. В мастерской следопытов учили одному: если тебя не слышат — покажи след. Но следов здесь не было. Были только пустые полки и вера взрослых, что всё само рассосётся.

До вечера она сидела в общей зале, слушая, как ветер бьётся в стёкла, и ждала.

Объявление сделали после ужина, когда все — от первого курса до выпускников — собрались в трапезной. Директор Ирина Полозова стояла на возвышении, и её тёмно-синяя мантия с вышитыми звёздами казалась единственным пятном цвета в сером зале.

— До весны школа закрыта, — сказала она. — Никто не выйдет за периметр, никто не войдёт. Воровство нитей — не шалость. Это удар по работе всех мастерских. Виновный будет найден.

Зал загудел. Кто-то обернулся на соседа, кто-то спрятал глаза в тарелку. Настя смотрела прямо. Она знала, что вор внутри. И знала, что её мастерская будет первой, кто его найдёт — потому что следопыты не ждут, пока им принесут правду на блюде.

Она выскользнула из трапезной, пока все ещё перешёптывались.

В подвал вела винтовая лестница, крутая и скользкая от сырости. Чем ниже, тем теплее — и тем сильнее пахло угольной пылью и старым металлом. Котельная Колдовствореца гудела ровным, тягучим гулом, как большое спящее животное. В углу, у топки, сидел Ефим.

Он не обернулся, когда она вошла. Просто сидел на перевёрнутом ящике, глядя в огонь, и крутил в пальцах окурок — не зажжённый, старый.

— Ефим, — сказала Настя.

Он дёрнул головой, будто стряхивая дремоту.

— Ась?

— Это я. Настя. Из следопытов.

— Вижу, кто, — он махнул рукой на её плечо, где нашивка-след тускло блестела в свете топки. — Не глухой, слава Мерлину. Чего пришла? Уголь кончился, так несите сами, я не лошадь.

— Не за углём.

Он поднял бровь. Глаза у него были светлые, цепкие — такие глаза не пропускают ни одной трещины в стене.

— Нити пропадают, — сказала Настя. — Из мастерской. Треть за месяц. Никто не замечает. Вернее, замечают, но делают вид, что я пересчитываю неправильно.

Ефим хмыкнул и сплюнул в угол. Не в огонь — в угол, на каменный пол.

— А я тут при чём? Я истопник, не сыщик.

— Ты знаешь подземные ходы лучше любого плана.

Он молчал долго. Смотрел в огонь, и Настя уже решила, что он выгонит её, когда он вдруг сказал:

— Знаю.

— Помоги мне найти, кто таскает.

— Зачем тебе это?

— Затем, что если мы не найдём, до весны перессорятся все мастерские. И затем, что я умею искать. А ты умеешь знать, где искать.

Ефим повернулся к ней. Встал. Он был ниже её ростом, коренастый, с седой щетиной и старым слуховым аппаратом на левом ухе, который он то поправлял, то снимал вовсе.

— Девочка, — сказал он. — Я тридцать лет топлю эти печи. Я видел, как ученики уходят и приходят, как директора сменяются, как стены трескаются и их латают. Я не лезу в чужие дела.

— Я не прошу лезть. Я прошу показать ходы.

Он снова замолчал. В котельной было жарко — жарко, как нигде в школе, и Настя чувствовала, как пот выступает на лбу, но не отводила взгляда.

— Одного не пойму, — сказал он наконец. — Ты же следопыт. У вас свои методы. Зачем тебе старый истопник?

— Потому что вор не оставляет следов в мастерской. Он слишком аккуратен. Значит, он ходит не по коридорам.

Ефим хмыкнул ещё раз — на этот раз короче, будто признавая.

— И что ты хочешь? Чтобы я провёл тебя по подвалам и показал, где стены тоньше?

— Да.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на топку, где угли догорали ровным малиновым светом.

— Ладно, — сказал он. — Завтра. После полуночи. Приходи сюда.

Настя кивнула. Она ждала, что он скажет ещё что-то — условие, оговорку, предупреждение. Но он молчал. Просто сел обратно на ящик и уставился в огонь, будто её уже не было.

Она пошла к выходу. У двери обернулась.

— Ефим.

— Ась?

— Спасибо.

Он махнул рукой — не оборачиваясь, в сторону, будто отгонял муху. И когда она уже ступила на лестницу, услышала его голос — глухой, сквозь гул топки:

— Не за углём, значит.

Она улыбнулась в темноте и пошла наверх, в холодные коридоры Колдовствореца, где завтра после полуночи начнётся настоящая охота.

В полночь Колдовстворец — это совсем другое место. Коридоры пустые, факелы горят вполсилы, и каждый шаг отдаётся эхом, будто идёшь не по школе, а по каменному мешку. Настя спускалась по винтовой лестнице в котельную, и коса хлопала по спине в такт шагам.

Ефим ждал у топки. При ней — старый фонарь, не магический, а с настоящей свечой внутри, и связка ключей на поясе.

— Не опоздала, — сказал он вместо приветствия.

— Я никогда не опаздываю.

— Это хорошо. Потому что ждать в темноте я не люблю.

Он поднялся, крякнув, и повёл её не к выходу из котельной, а вглубь — туда, где за угольными кучами темнела низкая арка. Настя и не знала, что здесь есть проход. Арка была завалена старыми ящиками, но Ефим разгрёб их одним движением — будто делал это сотню раз.

— Тут ход под кухню, — сказал он, пригибаясь. — Раньше припасы таскали, чтобы по сугробам не лазать. Теперь никто не помнит.

Он шагнул в темноту, и Настя — за ним.

Ход был узкий, каменный, с низким потолком. Она шла почти согнувшись, и плечо задевало стену — сырую, холодную, в известковой крошке. Фонарь Ефима качался впереди, и тени прыгали по стенам, выхватывая то кирпичную кладку, то ржавый крюк в потолке.

Пахло землёй и старым деревом. И ещё чем-то — чем пахнут места, куда давно не заходили люди.

— Долго ещё? — спросила Настя.

— Терпи. Следопыт называется.

Она промолчала.

Минут через десять ход расширился, и они вышли к двери — обитой железом, с массивным засовом. Ефим достал ключ, повозился с замком, и дверь открылась с протяжным скрипом.

— Кладовая под кухней, — сказал он. — Сюда никто не ходит. Даже повара забыли, что она есть.

Они вошли.

Настя подняла фонарь, и свет пополз по стенам.

Кладовая была небольшая — шагов десять в длину, пять в ширину. Вдоль стен — стеллажи, грубо сколоченные, старые. На них лежали мотки. Те самые нити — серебристые, с лёгким свечением, которое даже в темноте было видно. Они лежали ровными рядами, и в каждом ряду были пропуски.

Настя подошла ближе. Провела пальцем по полке. Палец стал серым от пыли.

— Смотри, — сказала она.

Ефим подошёл, прищурился.

— Пыль.

— Именно. Слой ровный, кроме мест, где брали мотки. Там пыль сбита. Но не стёрта — сбита. Кто-то брал их аккуратно, не торопясь.

Она наклонилась, рассматривая полки. Мотки лежали не в беспорядке — они были уложены ровными стопками, и пустые места чередовались с полными.

— Один моток, — сказала она. — Через каждые три полных. И так — по всей полке.

Ефим хмыкнул.

— Не жадничал.

— Не жадничал, — повторила Настя. — Он брал по одному, чтобы никто не заметил пропажи сразу. И брал не каждый день — иначе пустота была бы заметна. Третья ночь. Судя по слою пыли — каждую третью ночь.

Она прошла вдоль стеллажа, считая пропуски. Двенадцать пустых мест. Тридцать шесть взятых мотков. Сорок восемь было — двенадцать осталось.

— Он брал не для себя, — сказала она. — Для кого-то. Или на заказ. Слишком ровно, слишком по расписанию. Воришка-одиночка так не работает.

Ефим молчал, глядя на полки. Потом вдруг нагнулся и поднял что-то с пола.

— Глянь.

Он протянул ей пуговицу. Маленькую, тёмно-синюю, с медным ободком. Ученическую — такие нашивают на мантии старших курсов.

Настя взяла её, повертела в пальцах. Пуговица была старой, потёртой, но не ржавой. Значит, потеряна недавно.

— Он здесь был, — сказала она. — И он из учеников. Не мастер, не учитель.

— Это сужает, — усмехнулся Ефим. — Всего-то полшколы.

— Не полшколы. — Настя спрятала пуговицу в карман. — Тот, кто знает про этот ход. А про него, ты сам сказал, никто не помнит. Кроме тебя.

Ефим нахмурился.

— Ты думаешь, я?

— Нет. Я думаю, ты кому-то показал. Или кто-то подсмотрел.

Он молчал долго. Потом сказал:

— Я никому не показывал. Но школа старая. Мало ли кто знает.

Настя кивнула. Она уже думала о другом.

— Следующая кража будет через две ночи, — сказала она. — Если он держится расписания. Значит, у нас есть две ночи, чтобы подготовиться.

— Подготовиться? — переспросил Ефим.

— Спрятаться здесь. Ждать.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на стеллажи, на пустые места, на пыль, которая лежала ровным слоем на всём, кроме следов.

— Ладно, — сказал он. — Через две ночи. В полночь. Я приду.

— Я тоже.

Она повернулась и пошла к выходу. Фонарь качнулся, и тень её метнулась по стене — длинная, худая, с косой через плечо.

— Настя, — окликнул он.

Она обернулась.

— Ты уверена, что хочешь его поймать? — спросил Ефим. — А не просто узнать, кто он?

Она задержалась на миг. Потом сказала:

— Сначала узнаю. А потом решу.

И шагнула в тёмный ход, оставив старика с фонарём в пыльной кладовой, где на полках догорали серебристые нити.

Через две ночи Настя сидела на перевёрнутом ящике в кладовой, привалившись спиной к стене. Фонарь погасили — только щель под дверью светилась тускло-жёлтым. Ефим стоял у стеллажа, опираясь на кочергу, и молчал.

Они ждали уже час.

— Придёт, — сказал Ефим, не оборачиваясь.

— Я не сомневаюсь.

Она проверяла пуговицу в кармане уже раз десять. Тёплую, с острым краем. Ученик старших курсов. Кто-то, кто знает про ход.

За дверью — тишина. Только ветер гудит в трубах где-то далеко, и капает вода.

Потом — шаги.

Настя замерла. Ефим поднял руку, предупреждая. Шаги приближались. Осторожные, но не крадущиеся — человек шёл уверенно, будто знал, что здесь никого не будет.

Шаги остановились у двери.

Настя сжала палочку в кармане. Ефим придвинулся к стене. Засов лязгнул — дверь открылась, и в проёме показалась фигура. Высокая, худая, в мантии. Свет из коридора упал на лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами.

Глеб Сорокин.

Он вошёл и сразу направился к стеллажу. Достал из кармана небольшой мешочек, начал складывать мотки — серебристые, один за другим. Три штуки.

— Долго ещё будешь брать? — спросила Настя.

Глеб дёрнулся, мешочек выпал из рук. Он обернулся — и увидел её. Из темноты выступил Ефим, заслонив дверь.

— Тихо, — сказал старик. — Не шуми.

Глеб попятился к стеллажу. Руки дрожали.

— Я… я не…

— Не начинай, — перебила Настя. Она встала с ящика, подошла к нему вплотную. — Мы знаем, что ты берёшь. Знаем, откуда ты знаешь про ход. Осталось только понять — зачем.

Глеб сглотнул. Посмотрел на дверь, но Ефим стоял там, спокойный, как камень.

— Это не я, — сказал Глеб. — Я не вор.

— А кто?

Он замолчал. Отвёл глаза. Руки всё ещё дрожали.

Настя смотрела на него. Худой, бледный, мантия потёртая. Не похож на того, кто грабит школу ради наживы.

Она села на ящик. Рядом с ним.

— Садись, — сказала она.

Глеб посмотрел на неё недоверчиво.

— Садись, — повторила она. — Я не буду кричать. Я хочу понять.

Он медленно опустился на корточки, потом сел на пол, спиной к стеллажу. Настя сидела на ящике в двух шагах от него, и в темноте кладовой они были почти на одном уровне.

— Говори, — сказала она.

Глеб молчал долго. Потом заговорил — тихо, сбивчиво, путаясь в словах:

— Мой отец… он маг. Работал в Министерстве, потом заболел. Лечение стоит дорого. Очень дорого. Я взял долг у одного парня — Виктора. Он с четвёртого курса, из мастерской зельеваров. Сказал, что поможет. А потом пришёл и сказал, что долг надо отрабатывать.

— Отрабатывать — как?

Глеб поднял на неё глаза. В них была усталость, почти пустота.

— Таскать нити. Он сказал, что знает, где они лежат. Сказал, что покажет ход. Я сначала не соглашался, а потом… — Он замолчал, сглотнул. — Потом отец чуть не умер. И я согласился.

Настя слушала. Не перебивала.

— Сколько раз ты брал нити?

— Не считал. Раз десять, наверное. Он говорил, когда идти. Всегда ночью, всегда по расписанию. Через три дня.

— Виктор — кто он?

— Он из зельеваров. Староста курса. Все его знают. — Глеб сжал руки в кулаки. — Я не хотел. Я правда не хотел. Но он сказал, что если я не принесу нити — долг вырастет. И он расскажет директору, что это я украл.

Настя смотрела на него. Мальчишка. Семнадцать лет. Загнан в угол.

— Ты мог прийти к директору сам, — сказала она. — До того, как начал.

— Я боялся. Думал, выгонят. А отец без лечения умрёт.

Он сказал это — и замолчал. Сидел на полу, глядя в одну точку, и молчал.

Ефим кашлянул.

— Дело нехитрое, — сказал он. — Только вот нити не его. И не Виктора. Они школы. И без них мастерские встанут.

— Я знаю, — тихо сказал Глеб.

Настя поднялась. Подошла к стеллажу, где лежали оставшиеся мотки. Двенадцать штук. Мало.

— Виктор знает, что ты сегодня идёшь?

— Да. Он ждёт нити завтра утром.

— Где?

— В теплицах. За мастерской зельеваров. Он там хранит всё, что я приношу.

Настя повернулась к Ефиму. Старик смотрел на неё, и в его глазах было что-то — не одобрение, не осуждение. Просто ожидание.

— Что будем делать? — спросил он.

Настя выдохнула. Посмотрела на Глеба, который сидел на полу, сжавшись в комок.

— Сначала — к тебе, — сказала она. — В котельную. Там тепло и никто не придёт.

Ефим кивнул. Подошёл к двери, выглянул в коридор.

— Чисто, — сказал он. — Пошли.

Глеб поднялся, шатаясь. Настя взяла его за рукав — не грубо, но твёрдо.

— Не вздумай бежать, — сказала она. — Я тебя всё равно найду.

Он не ответил.

Они вышли в коридор — трое: старик с фонарём впереди, Настя следом, Глеб за ней. Ход был узкий, пришлось идти гуськом. Фонарь качался, тени прыгали по стенам.

Глеб молчал. Только дышал тяжело, иногда спотыкался.

— Осторожнее, — сказала Настя. — Здесь ступенька.

Он не ответил.

Они прошли через арку, мимо угольных куч, и вышли в котельную. Тепло ударило в лицо — сухое, тяжёлое, с запахом золы и старого металла. Ефим закрыл дверь и задвинул засов.

— Садись, — сказал он, указав на лавку у стены.

Глеб сел. Руки положил на колени, сжал их. Смотрел в пол.

Настя стояла у топки, грея руки. Смотрела на огонь.

— Виктор, — сказала она. — Он сам приходит за нитями?

— Иногда, — тихо ответил Глеб. — Но чаще я оставляю их в теплице, под третьим стеллажом. Он забирает потом.

— И ты не знаешь, кому он их передаёт?

Глеб покачал головой.

— Я не спрашивал. Боялся.

Ефим сел на лавку напротив. Вытащил трубку, начал набивать табаком.

— Значит, так, — сказал он. — Ты, парень, влип. Но не безнадёжно. Если поможешь — может, обойдётся.

Глеб поднял глаза.

— Чем помогу?

— Покажешь, где встреча. И скажешь, когда Виктор придёт за новой партией.

Настя обернулась. Посмотрела на Глеба — тот сидел, сжавшись, и в глазах у него была надежда. Крошечная, тонкая, как та нить, которую он украл.

— Я помогу, — сказал он. — Если смогу.

— Сможешь, — сказала Настя. — Расскажешь всё. А мы решим, что делать дальше.

Она села на корточки перед ним, заглянула в лицо.

— Ты не один, — сказала она. — Запомни это.

Глеб кивнул. Медленно, неуверенно. Но кивнул.

Ефим зажёг трубку, выпустил дым к потолку.

— Ну, — сказал он. — Значит, завтра у нас план. А сегодня — чай.

Он поднялся и пошёл к старому чайнику, стоящему на краю топки.

Настя осталась сидеть на корточках, глядя в огонь. Она поймала вора. Но настоящая кража была впереди.

Чайник закипел, Ефим снял его с огня и поставил на стол. Достал три кружки — облупленные, с трещинами, но чистые. Насыпал заварки из жестяной банки, залил кипятком.

— Садись, — сказал он Глебу. — Пей.

Глеб взял кружку, обхватил ладонями. Не пил — грел руки.

Настя села на лавку рядом, пила чай маленькими глотками, смотрела на огонь.

— Твоя комната, — сказала она. — На каком этаже?

— На четвёртом, — тихо ответил Глеб. — В западном крыле.

— Ключ есть?

Он кивнул.

— Покажешь.

Глеб поднял на неё глаза. В них — страх.

— Не бойся, — сказала Настя. — Я не директор. Мне нужно понять.

Он помолчал. Потом поставил кружку на стол, встал.

— Пошли.

Они шли по пустым коридорам — Ефим с фонарём впереди, Настя и Глеб следом. Школа спала. Только где-то на верхних этажах скрипела дверь, и ветер выл в трубах.

Комната Глеба оказалась маленькой, холодной. Окно выходило во двор, на сугробы. На столе — стопка бумаг, аккуратно сложенная. Рядом — чернильница, перо.

— Это всё, — сказал Глеб.

Настя подошла к столу. Взяла верхний лист — письмо. Почерк материнский, торопливый, с ошибками.

«Сынок, у отца опять кризис. Лекарь говорит, нужны новые снадобья. Денег нет совсем. Если можешь, пришли скорее. Мы справимся, только не болей сам. Мама».

Она отложила письмо. Взяла другое — на официальном бланке. Счёт из аптеки. Сумма — крупная, на три нуля.

Дальше пошли расписки. На линованной бумаге, неровным почерком: «Я, Сорокин Глеб, должен Виктору Захарову, ученику четвёртого курса мастерской зельеваров, сумму в размере…» — дальше шла цифра, от которой у Насти свело челюсть. И проценты. Каждый месяц — двадцать процентов от суммы долга.

Она перебрала все листы. Семь расписок. Семь раз брал в долг. Первая — на небольшую сумму, последняя — на сумму, которую не выплатить и за год работы.

— Ты понимаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — что он тебя разводил?

Глеб молчал.

— Он знал, что ты не отдашь. И каждый раз давал новый кредит, чтобы старый покрыть.

— Я знаю, — тихо сказал Глеб. — Но мне было некуда идти. Отец умирал.

Настя повернулась. Он стоял у двери, вжавшись в косяк, и смотрел в пол.

— Почему нити? — спросила она. — Почему не что-то другое?

Глеб поднял голову. В глазах — усталость, почти пустота.

— Я перебрал всё. В мастерской зельеваров — только ингредиенты, их сразу хватятся. В библиотеке — книги, но они все на учёте. А нити… они лежат в старом хранилище. Про них забыли. Виктор сказал, что их можно продать на чёрном рынке. За них дают хорошие деньги.

— И ты поверил?

— А что мне оставалось? — Голос его дрогнул. — Я пробовал просить у других. Никто не дал. А Виктор дал. Сразу. Без вопросов. Только потом оказалось, что без вопросов — это хуже.

Ефим стоял в дверях, опираясь на кочергу, и молчал. Смотрел на Глеба — и в глазах у него было что-то тёплое. Жалость? Понимание?

— Ладно, — сказал Настя. — Пойдём обратно. Чай стынет.

Они вернулись в котельную. Ефим разлил чай по кружкам — уже тёплый, но пить можно. Настя села на лавку, Глеб — напротив, на ящик.

Пили молча.

Потом Ефим сказал:

— У меня отец тоже болел. Давно. Я тогда молодой был, думал, мир рухнет. — Он покашлял. — Не рухнул.

Глеб смотрел в кружку.

— А что делать, когда рушится? — спросил он.

— Ждать, — сказал Ефим. — И делать то, что должен.

Глеб молчал долго. Потом — всхлип. Один, короткий. Потом ещё один. Он закрыл лицо руками, плечи затряслись.

Настя сидела рядом. Не трогала, не утешала словами — просто сидела рядом. Ждала.

Он плакал — долго, навзрыд, как ребёнок. Всё, что держал внутри, — страх, вину, отчаяние — выходило слезами, и он не мог остановиться.

Ефим отвернулся к топке. Сделал вид, что поправляет угли.

Настя сидела и смотрела на огонь. Думала.

Она поймала вора. Но вор оказался жертвой. А настоящий преступник — тот, кто дал ему в долг, — ходит по школе, улыбается, и никто не знает.

Дело перестало быть кражей. Оно стало историей о том, как в школе завелись долги. Как старшекурсники охотятся на младших. Как система молчит, потому что никто не хочет скандала.

Она посмотрела на Глеба. Тот уже вытирал лицо рукавом. Сопел, шмыгал носом.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел…

— Не извиняйся, — перебила Настя. — Ты имеешь право плакать.

Он посмотрел на неё. В глазах — красные прожилки, опухшие веки. Но взгляд стал другим. Чище.

— Что теперь будет? — спросил он.

Настя допила чай. Поставила кружку на стол.

— Завтра утром идём к директору.

Глеб побледнел.

— Я не могу. Меня выгонят.

— Не выгонят, — сказала Настя. — Если расскажешь всё. Про Виктора, про долги, про лечение. Она справедливая.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, — сказала Настя. — Я с ней говорила. Она не злая. Она просто хочет, чтобы в школе был порядок.

Глеб молчал. Смотрел на свои руки.

— Я боюсь, — сказал он.

— Конечно, боишься. — Настя встала, подошла к нему. — Но если не пойти сейчас — будешь бояться всю жизнь. И Виктор найдёт другого должника. А ты останешься вором.

Глеб поднял на неё глаза.

— Ты пойдёшь со мной?

— Да.

Он выдохнул. Медленно, прерывисто.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра.

Ефим подошёл к ним, протянул Глебу сухарь из кармана.

— На, — сказал он. — Зажуй. Чай на пустой желудок — вредно.

Глеб взял сухарь, откусил маленький кусочек. Жевал долго, будто сил не было.

Настя смотрела на часы. Третий час ночи.

— Тебе надо поспать, — сказала она. — Завтра трудный день.

— Я не усну, — сказал Глеб.

— Попробуй.

Он кивнул. Поднялся, шатаясь. Ефим проводил его до двери, отодвинул засов.

— Ты проводишь? — спросил он Настю.

— Провожу.

Они вышли в коридор. Глеб шёл медленно, держась за стену. Настя — рядом, готовая подхватить, если упадёт.

У двери его комнаты он остановился.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не кричала.

— Завтра скажешь спасибо, — ответила Настя. — Когда всё закончится.

Он вошёл в комнату. Дверь закрылась.

Настя постояла в коридоре. Светало. В окно пробивался серый зимний рассвет.

Она развернулась и пошла к себе. Завтра — к директору. С Глебом. С бумагами. И с историей, которую школа не захочет слушать.

Но она расскажет.

Утром Настя стояла под дверью Глеба. Стукнула два раза. Тишина. Потом — шорох, шаги, щелчок замка.

Глеб выглядел так, будто не спал вовсе. Глаза красные, под ними — тени. Но одет был опрятно, мантия застёгнута на все пуговицы.

— Пошли, — сказала Настя.

Он кивнул. Молча пошёл за ней.

В коридорах уже было шумно — ученики спешили на завтрак. Никто не смотрел на них. Глеб шёл, опустив голову. Настя — прямо, глядя вперёд.

Директор Полозова сидела за столом, перебирала бумаги. Когда Настя постучала и вошла — подняла голову.

— Вы рано, — сказала она. — Что случилось?

— Мы нашли вора, — сказала Настя. — Это ученик четвёртого курса мастерской зельеваров. Глеб Сорокин.

Директор перевела взгляд на Глеба. Тот стоял у двери, сжимая в руках конверт.

— Заходи, — сказала она. — И закрывай дверь.

Они сели напротив. Настя разложила бумаги — расписки, счета, письма.

— Глеб брал деньги в долг у старшекурсника Виктора Захарова, — сказала она. — Тот накручивал проценты. Когда долг стал неподъёмным, Виктор предложил отработать — красть нити из старого хранилища. Глеб согласился.

Директор взяла расписки. Читала долго, молча. Потом отложила.

— Это правда? — спросила она Глеба.

Он поднял глаза. Взгляд — не испуганный, а усталый.

— Да, — сказал он. — Всё правда.

— Рассказывай.

Глеб говорил. Сбивчиво, иногда замолкал. Про отца, про долг, про Виктора. Про то, как воровал каждую третью ночь. Про то, как боялся, что поймают.

Директор слушала. Не перебивала. Когда он замолчал — спросила:

— Где нити сейчас?

— В кладовой, — сказал Глеб. — Я не успел их вынести. В ту ночь, когда меня поймали, я шёл за новой партией.

Полозова кивнула. Повертела в пальцах пуговицу — ту, что нашёл Ефим.

— Я знаю этого Виктора, — сказала она. — Умный мальчик. С хорошими оценками. Жаль.

Она встала, подошла к окну.

— Школа возьмёт долг на себя, — сказала она. — Ты отработаешь его в мастерских — уборка, помощь, что скажут. Учёбу не бросишь.

Глеб смотрел на неё. Не верил.

— А выгонять меня не будут?

— Нет. — Она повернулась. — Ты сделал ошибку, но ты не преступник. Тот, кто загнал тебя в угол, — преступник. С ним разберутся отдельно.

Глеб выдохнул. Сел глубже в кресло.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. — Директор взяла лист бумаги. — Сейчас напишу распоряжение. В одиннадцать — общий сбор мастерских. Все придут.

Настя нахмурилась.

— Зачем?

— Чтобы школа знала правду, — сказала Полозова. — Чтобы слухи не разносили. Я скажу сама.

Она посмотрела на Настю.

— Ты придёшь. И ты скажешь, как нашла. Это твоя заслуга.

Настя хотела возразить — не нужна ей слава, — но передумала.

— Хорошо.

Они вышли из кабинета. Глеб остановился в коридоре.

— Ты придёшь? — спросил он.

— Приду.

Он кивнул и пошёл в сторону столовой. В первый раз за утро — не сутулясь.

В одиннадцать ровно зал для сборов был полон. Ученики стояли вдоль стен, преподаватели — у кафедры. Мастер следопытов Ковалёв — в первом ряду, скрестив руки на груди.

Директор вышла на трибуну. Подождала, пока стихнет гул.

— Сегодня утром была раскрыта кража магических нитей, — сказала она. — Вор — ученик четвёртого курса Глеб Сорокин.

Зал зашумел. Кто-то обернулся на Глеба. Тот стоял у колонны, бледный, но не прятал лицо.

— Но кража — не его вина, — продолжила Полозова. — Он действовал под давлением. Долг перед старшекурсником, который намеренно загонял его в долговую яму.

Она рассказала всё. Коротко, без прикрас. Как Глеб брал в долг, как росли проценты, как Виктор предложил отработать кражей. Как Настя и истопник Ефим вычислили расписание и поймали его с поличным.

Зал молчал. Слышно было, как ветер бьёт в окна.

— Школа берёт долг на себя, — сказала директор. — Глеб остаётся учиться. Виктор Захаров предстанет перед дисциплинарным советом сегодня вечером.

Она сделала паузу.

— Мы привыкли думать, что враг — снаружи. А враг оказался внутри. Не чужой, а свой. Тот, кто пользуется слабостью других.

В зале зашептались. Кто-то смотрел на Виктора — тот стоял у окна, с каменным лицом.

Полозова подняла руку.

— Вопросы?

Мастер Ковалёв шагнул вперёд.

— Кто нашёл?

— Ученица мастерской следопытов, — сказала директор. — Настя Гордеева.

Она кивнула Насте. Та вышла вперёд. Зал смотрел на неё.

— Расскажи, — сказала Полозова.

Настя рассказала. Коротко, по делу. Как заметила пропажу. Как нашла ход. Как сидела в засаде. Как поймала Глеба.

Закончила — и зал молчал. Потом кто-то хлопнул. Ещё. Ещё. Аплодисменты нарастали.

Настя стояла, не зная, куда девать руки.

Мастер Ковалёв подошёл к ней. Положил руку на плечо.

— Хорошо сработано, — сказал он. — Следопыт.

Она подняла на него глаза. Он никогда не называл её так. Только по имени. А тут — «следопыт». Как равную.

В груди стало тепло.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул. Отошёл.

Директор закрыла сбор.

— Все по мастерским. Работаем.

Зал расходился. К Насте подходили — кто с улыбкой, кто с вопросом. Она отвечала коротко, кивала.

В дверях стоял Ефим. В своей залатанной куртке, с фонарём в руке.

— Ну что, — сказал он. — Сделали дело.

— Сделали, — сказала Настя.

Он улыбнулся. Редко улыбался — и от этого улыбка была дороже.

— Приходи вечером чай пить, — сказал он. — Я печку растоплю.

— Приду.

Она вышла на крыльцо. Зимний воздух — холодный, чистый. Над школой — белое небо.

Она смотрела на сугробы. Думала.

Вор пойман. Правда сказана. Школа знает.

Но Виктор ещё здесь. До вечера.

И неизвестно, что он скажет на совете.

Она пошла в мастерскую. Работа ждала.