Слова в Выручай-комнате

Она ждала его в Выручай-комнате уже десять минут, и за это время комната успела три раза поменять облик. Сначала появился зал с высокими колоннами — Гермиона поморщилась, и колонны исчезли, уступив место гостиной с камином. Потом гостиная стала меньше, уютнее, а камин переместился в угол. Она осталась стоять у окна, которого не было минуту назад, и считала про себя, чтобы не начать вслух перебирать возможные причины, по которым он мог не прийти.

Драко появился без стука. Дверь открылась — он переступил порог, оглядел комнату и остановился в двух шагах от входа. Мантия на нём была тёмно-серая, волосы зачёсаны назад, лицо такое же непроницаемое, как в тот раз, когда она видела его в Министерстве на слушаниях по делу его отца.

— Ты хотела поговорить, Грейнджер.

Она кивнула и сняла очки. Протёрла линзы кончиком мантии, надела обратно. Стекла тут же запотели от тепла кожи.

— Да. Я хотела сказать… — Она запнулась. Слова, которые она репетировала всю дорогу от Министерства до Хогвартса, рассыпались, и на их место пришла пустая, звенящая тишина. — Мне нужно было сказать тебе ещё на седьмом курсе. Тогда я не смогла.

Драко не перебивал. Он стоял неподвижно, и только пальцы правой руки чуть сжимались и разжимались. Гермиона заметила это — она вообще много замечала в нём за последние два года. Слишком много, чтобы делать вид, что ничего не было.

— Я знаю, что между нами была вражда. Я знаю, что я была для тебя символом всего, что ты ненавидел. — Она говорила быстро, потому что боялась, что если остановится, то не начнёт снова. — Но когда мы оставались здесь вдвоём, когда ты приносил книги, когда мы не смотрели друг на друга, но знали, что другой рядом…

Драко сделал шаг вперёд. Один шаг. Не к ней, а к камину, будто хотел согреть руки. Но огонь не горел.

— К чему ты ведёшь, Грейнджер? — спросил он. Голос был тихий, без обычной колкости.

Она повернулась к нему лицом. Спиной к окну, за которым тянулся коридор, которого здесь быть не могло.

— Я хочу сказать, что я не ненавидела тебя тогда. И не ненавижу сейчас.

Он замер. Пальцы перестали сжиматься.

— И что это значит?

Гермиона сделала вдох. Потом ещё один. Она чувствовала, как слова собираются в горле, как они тяжёлые и тёплые, и как трудно их выпустить.

— Это значит, что я… — Она запнулась, потому что дверь за спиной Драко захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком.

Он обернулся. Дёрнул ручку. Ручка осталась в руке.

— Что это было? — спросил он, глядя на металлическую деталь в своих пальцах.

Гермиона подошла к двери. Провела рукой по дереву — оно было тёплым, живым, как стена Выручай-комнаты, когда та не хотела кого-то выпускать.

— Мы застряли, — сказала она.

Драко повертел ручку в руке и положил её на каминную полку.

— Прекрасно. Ты меня заманила, чтобы запереть?

— Я не знала, что так будет.

— Ты никогда ничего не знаешь, Грейнджер. Только делаешь вид, что знаешь.

Она могла бы ответить колкостью. Могла бы напомнить ему, что это он пришёл, а не его заставляли. Но вместо этого она сказала:

— Я пытаюсь сказать тебе важную вещь, а комната решила, что нам нужно больше времени.

Драко посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый, испытывающий, но в нём не было прежней злости. Только усталость и что-то ещё, что она не могла назвать.

— Так говори, — сказал он. — Времени у нас теперь достаточно.

Гермиона отошла от двери и села в кресло у камина. Огонь в камине вспыхнул — комната решила, что им нужен уют. Пламя было ровное, без дыма, почти ненастоящее.

Она сняла очки снова. Положила их на колено. Потом убрала в карман мантии. Потом достала и снова надела.

— Я не знаю, с чего начать, — призналась она.

Драко сел напротив. Не в кресло, а на подлокотник дивана, который появился слева от камина. Он сидел прямо, не опираясь на спинку, и смотрел на неё так, будто читал учебник по зельеварению — внимательно, без насмешки, но с готовностью найти ошибку.

— Начни с того, что ты скрывала весь седьмой курс, — сказал он. — Я тогда заметил.

Она подняла на него глаза.

— Заметил?

— Ты смотрела на меня иначе, чем на других. — Он произнёс это спокойно, будто констатировал факт. — Я думал, это страх. Потом решил, что ненависть. А потом перестал думать, потому что война закончилась.

— Это не было страхом.

— Я уже понял.

Она сжала подлокотники кресла. Дерево под пальцами было гладким, нагретым от огня.

— Я не знаю, как это объяснить. Это звучит глупо, если сказать вслух.

Драко наклонил голову. Свет от камина упал на его лицо, и она увидела, что он похудел за последние месяцы. Скулы выступали острее, чем раньше.

— Я не обещаю, что не рассмеюсь, — сказал он. — Но обещаю дослушать.

Она посмотрела на него. На его руки, сложенные на колене. На то, как он сидит — напряжённо, готовый встать в любую секунду. На то, как он ждёт.

— Я была в тебя влюблена, — сказала она.

Слова упали в тишину, как камни в воду.

Драко не шевельнулся. Не рассмеялся. Не сказал ничего.

Она смотрела на него и видела, как его лицо меняется — не резко, а медленно, будто до него доходит значение сказанного по частям. Сначала он просто смотрел. Потом моргнул. Потом опустил взгляд на свои руки.

— Была? — переспросил он.

Гермиона почувствовала, как щёки начинают гореть. Она не привыкла говорить о чувствах. Она привыкла говорить о фактах, о законах, о решениях. А это было не решение. Это было признание.

— Я не знаю, прошло ли это, — сказала она честно. — Я думала, что прошло. Я убеждала себя, что это была просто реакция на опасность, на войну, на то, что мы были заперты вместе и я видела тебя другим. Но когда я увидела тебя на слушаниях, я поняла, что нет.

Драко поднял голову.

— Что ты поняла?

— Что я всё ещё жду, когда ты на меня посмотришь.

Она сказала это и сразу пожалела. Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Она встала с кресла, подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник. За стеклом была темнота — не коридор, не школьный двор, а просто чёрная пустота.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил Драко из-за спины.

— Потому что я устала молчать.

— И что ты хочешь услышать в ответ?

Она обернулась. Он стоял у камина, держа руки в карманах мантии. Пламя освещало его профиль.

— Я не знаю. Я не думала дальше этого момента.

Драко усмехнулся — коротко, без злости.

— Это на тебя не похоже, Грейнджер. Ты всегда думаешь на десять шагов вперёд.

— Не в этом.

Он помолчал. Потом подошёл к ней — медленно, будто давал ей возможность сказать «нет». Остановился рядом, тоже глядя в чёрное окно.

— Я запомнил ту ночь, — сказал он тихо. — Когда ты сидела здесь и читала. Я пришёл за книгой, а ты не подняла головы. Я подумал тогда, что ты меня боишься. А потом я понял, что ты просто не хочешь смотреть, потому что если посмотришь, то не сможешь отвернуться.

Гермиона замерла. Она помнила эту ночь. Она сидела в кресле, сжимая книгу так, что побелели костяшки, и делала вид, что читает. На самом деле она считала его шаги. Шесть шагов от двери до стеллажа. Четыре шага обратно. Она не подняла головы, потому что знала: если поднимет, он увидит всё.

— Ты прав, — сказала она. — Я не могла отвернуться.

Драко повернулся к ней. Они стояли рядом — ближе, чем когда-либо за весь седьмой курс. Она чувствовала тепло от его мантии, слышала его дыхание.

— И что теперь? — спросил он.

— Я не знаю.

Он посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах отражался огонь камина.

— Ты сказала то, что хотела сказать. Что дальше?

Гермиона подняла на него взгляд. Она не знала ответа. Она знала только, что сказала это — и мир не рухнул, и он не ушёл, и они стоят в Выручай-комнате, и дверь заперта, и впереди целая ночь.

— Дальше, — сказала она, — я хочу знать, что чувствуешь ты.

Драко молчал долго. Так долго, что она уже решила, что ответа не будет. Потом он протянул руку и коснулся её пальцев — легко, будто проверял, настоящая ли она.

— А я, — сказал он, — хочу понять, можно ли начать сначала.

Гермиона смотрела на его руку поверх своей. Не сжимала, не отнимала. Просто смотрела.

— Начать сначала, — повторила она. — Это возможно?

Драко убрал руку. Отвернулся к камину.

— Не знаю. Но, кажется, у нас есть время это выяснить.

Огонь в камине вспыхнул ярче, будто комната одобряла его слова. Гермиона стояла у окна, глядя на его спину, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и пугающее одновременно.

Она сказала это. Она сказала то, что молчала весь седьмой курс. И он не ушёл.

Она не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время ей не хотелось планировать. Ей хотелось просто быть здесь, в этой комнате, с ним.

— Драко, — позвала она.

Он обернулся.

— Спасибо, что пришёл.

Он посмотрел на неё — долго, внимательно, будто запоминал.

— Я бы не пришёл, если бы не хотел услышать то, что ты скажешь.

Гермиона улыбнулась — впервые за весь вечер. Улыбка вышла неуверенной, робкой, но настоящей.

— Я рада, что ты пришёл.

Драко ничего не ответил. Он просто стоял у камина и смотрел на неё, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах, которые он мог бы сказать.

За окном начало светать. Выручай-комната не торопилась их выпускать.

Она не знала, сколько времени прошло. Свет за окном не менялся — серая полоса на стыке стены и неба застыла, будто комната задержала рассвет. Гермиона стояла у окна, чувствуя спиной его взгляд.

Драко не двигался. Она слышала только дыхание — своё и его, и треск поленьев в камине.

— Ты сказала, — произнёс он наконец. — Я услышал.

Она обернулась. Он стоял там же, у камина, и смотрел на неё в упор. Свет падал на его лицо снизу, делая черты резче, старше.

— И? — спросила она.

— И я не знаю, что с этим делать.

Она сделала шаг к нему. Потом ещё один. Остановилась в полуметре.

— Ты сказал, хочешь понять, можно ли начать сначала.

— Да.

— Тогда начни.

Драко посмотрел на неё долго, тяжело. Потом протянул руку и снял с неё очки. Аккуратно, медленно, будто боялся разбить. Положил на каминную полку.

— Я смотрел на тебя тогда, — сказал он тихо. — В Выручай-комнате. Ты не поднимала головы, но я смотрел. И думал, что если бы всё было иначе…

— Всё иначе, — перебила она. — Сейчас всё иначе.

Он кивнул. Опустил взгляд на её губы.

— Я не умею это делать, Грейнджер. Начинать сначала.

— Я тоже.

Она сама шагнула вперёд. Сама потянулась к нему. Поцелуй вышел неуверенным — сухие губы, лёгкое касание, будто пробуют друг друга на вкус. Она почувствовала его ладонь на своей щеке — холодные пальцы, твёрдая линия челюсти под ними.

Он углубил поцелуй сам. Притянул её ближе, и она ощутила твёрдость его груди, запах мантии — дорогой ткани, дыма, чего-то горьковатого. Его язык скользнул по её нижней губе, и она открыла рот.

Поцелуй стал глубже, жаднее. Она запустила пальцы в его волосы — они оказались мягче, чем она представляла, и он выдохнул ей в рот, когда она потянула их. Его руки скользнули по её спине, нашли застёжку мантии, справились с ней за секунду — ловко, будто он всю жизнь только этим и занимался.

— У тебя практика, — выдохнула она между поцелуями.

— У тебя нет, — ответил он, стягивая с неё мантию. — Но ты быстро учишься.

Она хотела ответить колкостью, но он поцеловал её снова, и слова потерялись. Его ладони легли ей на талию, пальцы сжались, и она почувствовала, как он приподнимает её, сажает на подоконник. Камень под ней был холодным даже сквозь юбку.

Он встал между её коленей. Расстегнул её блузку — пуговицы поддались не сразу, и она слышала его сбившееся дыхание. Она смотрела, как его пальцы справляются с тканью, и видела, что они дрожат — чуть-чуть, почти незаметно.

— Волнуешься? — спросила она.

— Заткнись, Грейнджер.

Она улыбнулась и стянула с него мантию. Она упала на пол тёмной лужей. Под ней оказался жилет, потом рубашка. Она расстегнула верхнюю пуговицу, потом вторую, и увидела край тёмной метки на его левом предплечье.

Он перехватил её взгляд. Замер.

— Не смотри, — сказал он жёстко.

Она подняла глаза.

— Я уже видела.

— Тогда знаешь.

— Я знаю, что ты был не один. — Она провела пальцем по его ключице. — И знаю, что ты выбрал другое.

Он выдохнул — длинно, с облегчением. Уткнулся лбом в её лоб.

— Ты невозможна, Грейнджер.

— Я знаю.

Он поцеловал её снова — злее, горячее. Его руки скользнули под её юбку, сжали бёдра. Она запрокинула голову, и он поцеловал её шею — влажно, с нажимом, и она почувствовала, как по позвоночнику бежит тепло.

Она потянула его рубашку вверх. Он помог — стянул через голову, отбросил. Она провела ладонями по его груди — гладкая кожа, твёрдые мышцы, шрам у ребёр, которого она не заметила сразу.

— Это?

— Неважно.

— Для меня важно.

Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, благодарность, растерянность.

— Битва, — сказал он коротко. — Задел один из твоих.

— Прости.

— Не надо.

Она поцеловала шрам — легонько, губами. Он вздрогнул. Его пальцы сжались на её плечах.

— Гермиона, — сказал он. Голос сел, стал ниже. — Если ты продолжишь, я не смогу остановиться.

— Я не просила тебя останавливаться.

Он посмотрел на неё — долго, испытующе. Потом подхватил её на руки и перенёс с подоконника. Комната качнулась — и они оказались на кровати. Гермиона не заметила, когда она появилась. Широкая, с тёмным балдахином, застеленная серебристым шёлком.

— Комната старается, — сказала она.

— Комната знает, что нужно.

Он навис над ней, опираясь на локти. Свет камина играл на его лице. Она смотрела на него снизу вверх — на его глаза, в которых отражалось пламя, на линию губ, на прядь волос, упавшую на лоб.

— Я не знаю, что будет утром, — сказала она.

— Утро не наступит, пока комента не захочет.

— Я не о том.

— Я знаю. — Он провёл большим пальцем по её скуле. — Я тоже не знаю. Но сейчас мне всё равно.

Она потянула его вниз, и он поцеловал её — глубоко, не спеша, будто изучал. Его рука скользнула по её бедру, подняла юбку выше. Она выгнулась навстречу, и он засмеялся — тихо, хрипло, в её губы.

— Нетерпеливая.

— Я ждала семь лет.

Он замер. Посмотрел на неё серьёзно.

— Семь?

— С шестого курса. — Она отвела взгляд. — Я тогда не понимала. Думала, это ненависть. А потом поняла.

— Когда?

— Когда ты не пришёл на седьмой. Я сидела здесь и ждала, а ты не пришёл. И я поняла, что жду не врага.

Он молчал долго. Потом опустил голову ей на грудь.

— Я приходил, — сказал он глухо. — Не в ту ночь. Но я приходил. Я знал, что ты здесь бываешь.

— Почему не сказал?

— Потому что боялся.

— Чего?

— Что ты посмотришь на меня — и увидишь его. Моего отца. Метку. Всё, что я ненавижу в себе.

Она провела рукой по его волосам. Он не поднимал головы.

— Я вижу тебя, — сказала она. — Только тебя.

Он поднял голову. В глазах блестело — или ей показалось. Он поцеловал её — благодарно, нежно, и она почувствовала, как внутри тает что-то, что держалось семь лет.

Она потянула его за пояс брюк. Он помог — расстегнул, скинул. Остался в нижнем белье, и она увидела, как напряжён его живот, как он ждёт.

— Ты хочешь? — спросил он.

— Да.

— Тогда покажи.

Она села. Откинула волосы назад. Посмотрела на него — и опустилась перед ним на колени. На пол, на ковёр, который комната постелила специально — мягкий, тёплый.

Он смотрел сверху вниз, и в его глазах было удивление.

— Гермиона…

— Ты сказал, покажи.

Она провела ладонями по его бёдрам, чувствуя тепло кожи, и потянула бельё вниз. Он перешагнул, помог. Она смотрела на него — и подняла глаза на его лицо.

— Если хочешь, чтобы я остановилась, скажи сейчас.

Он покачал головой. Она наклонилась.

Первое касание было робким — губы к коже, пробующая, изучающая. Она слышала, как он втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы легли ей на затылок — не толкая, просто касаясь.

Она приоткрыла рот, и он выдохнул — длинно, с хрипотцой. Она двигалась медленно, неуверенно, слушая его дыхание, и когда он сжал её волосы чуть сильнее, поняла, что делает правильно. Она чувствовала его вкус, тепло, слышала, как он дышит всё чаще, и от этого внутри разливалось жаркое, тягучее удовлетворение.

— Гермиона, — выдохнул он. — Если ты не остановишься…

Она не остановилась. Она слышала, как его дыхание сбилось, как он выдохнул её имя — хрипло, рвано. Его пальцы дрожали у неё на затылке, и она чувствовала эту дрожь всем телом.

Она подняла голову, когда он потянул её вверх. Губы влажные, дыхание сбито. Он смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Ложись, — сказал он. Голос сел совсем.

Она легла на спину. Он навис над ней, стянул с неё юбку, бельё, всё, что было между ними. Она осталась в одной рубашке — расстёгнутой, сбившейся на плечи.

Он смотрел на неё долго. Провёл ладонью от ключицы вниз, по груди, по животу. Она выдохнула, когда его пальцы коснулись её бедра.

— Ты красивая, — сказал он. — Я всегда так думал.

— Ты называл меня грязнокровкой.

— Я врал.

Она потянула его к себе. Он вошёл в неё медленно — так медленно, что она чувствовала каждое движение, каждое касание. Она выдохнула, запрокинув голову, и он замер, давая ей привыкнуть.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да. Двигайся.

Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее. Она обхватила его ногами, притянула ближе, и он уткнулся лицом в её шею, дыша часто, горячо. Она чувствовала его вес, его тепло, его руки на своих бёдрах, и мир сузился до этой кровати, до этого человека, до его дыхания у своего уха.

Она кончила первой — неожиданно для себя, вскрикнув, впившись ногтями в его спину. Он выдохнул её имя и кончил следом, прижавшись к ней, дрожа.

Они лежали, тяжело дыша. Он не убирал голову с её груди. Она гладила его по волосам и смотрела в балдахин.

— Это было… — начал он.

— Не говори ничего, — перебила она. — Просто полежи.

Он замолчал. Поцеловал её в ключицу. Прижался щекой к её коже.

За окном светало. Комната не торопилась их выпускать.

— Драко, — позвала она через минуту.

— М?

— Я не знаю, что будет завтра.

Он поднял голову. Посмотрел на неё серьёзно.

— Завтра будет завтра. Сейчас есть сейчас.

— Это не похоже на план.

— Не всё в жизни — план, Грейнджер.

Она улыбнулась. Он поцеловал её в уголок губ.

— Но кое-что можно спланировать, — сказал он. — Например, следующий раз.

— Самонадеянно.

— Реалистично.

Она засмеялась — коротко, удивлённо. Он смотрел на неё и улыбался — впервые за весь вечер настоящей улыбкой.

— Я останусь, — сказал он. — Насколько смогу.

— Насколько сможешь?

— Пока комната не выпустит. Пока ты не скажешь уйти. Пока не закончится.

Она притянула его к себе и поцеловала.

— Тогда не торопись.

Он лёг рядом, обнял её, укрыл краем одеяла. Они лежали, глядя в потолок, и комната вокруг них медленно менялась — стены становились теплее, свет мягче, а за окном разгорался рассвет.

Гермиона закрыла глаза и почувствовала, как его рука лежит на её талии — тяжёлая, тёплая, настоящая.

Она не знала, что будет утром. Но впервые за семь лет ей было всё равно.

Одежда валялась на полу, как после шторма — тёмная лужа его мантии, её юбка на ковре, две пары очков, лежащие на каминной полке рядом. Комната поддерживала в камине ровное, неяркое пламя, но в воздухе висела предрассветная прохлада. Драко потянул край серебристого покрывала выше, к её плечу. Шёлк зашуршал.

— Ты мёрзнешь?
— Нет.

Он не убирал руку, накрыв её талию. Палец провёл по коже над ребром, медленно, будто вырисовывая невидимую линию. Гермиона смотрела на балдахин. От близости, от этой неспешной ласки внутри всё было рыхлым и тёплым, но мозг, проклятый мозг, уже начинал раскладывать происшедшее по полочкам. «Пункт первый: физическая близость состоялась. Пункт второй: взаимное признание. Пункт третий: неопределённость в отношении будущего». Она нахмурилась.

— Что? — спросил он, не глядя на неё.
— Как «что»?
— Ты напряглась. Голосом.

Она повернула голову на подушке. Он лежал на спине, глядя вверх, профиль чёткий в полумраке.

— Я думаю, — сказала она.
— Это всегда плохо.
— Я составляю список.
— Естественно.

Уголок его рта дрогнул. Она толкнула его локтем.

— Не смейся. Это серьёзно.
— Составляй вслух. Я послушаю.

Она откашлялась. Голос звучал хрипло, непривычно.

— Мы заперты в Выручай-комнате на неопределённый срок.
— Верно.
— Между нами произошло… значительное изменение отношений.
— Скромно сформулировано.
— Драко.
— Продолжай.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Его палец продолжал двигаться по её ребру, отвлекая.

— Мы оба занимаем публичные должности. Ты — глава поместья Малфоев, я — сотрудник Отдела магического правопорядка. Наше… сближение не останется незамеченным.
— Предполагаю.
— Пресса.
— Предвижу.
— Наши друзья. Твои знакомые.

Он наконец повернул голову. В полутьме его глаза казались тёмными, без привычного серебристого отблеска.

— Ты хочешь сказать, что жалеешь?
— Нет, — ответила она слишком быстро. — Я не жалею. Я пытаюсь оценить последствия.
— Последствия, — повторил он без выражения. — Звучит как отчёт о битве.

Он откинул покрывало и сел на краю кровати. Спина перед ней — прямая, бледная, с тремя тонкими параллельными царапинами от её ногтей. Он наклонился, поднял с пола свою рубашку, натянул её.

— Драко.
— Я слушаю. Пункт четвёртый: Малфой испортит тебе репутацию. Пункт пятый: друзья Волшебника-Который-Выжил не поймут. Пункт шестой: удобнее было бы ничего не менять. — Он встал, не оборачиваясь. — Я упустил что-то?

Она села, обхватив колени. Шёлк соскользнул.

— Ты упускаешь пункт «я этого хочу». Он был первым.
— Но последствия перевешивают.
— Я не сказала этого.

Он обернулся. Рубашка висела на нём расстёгнутой. В свете камина тень от рёбер ложилась на ткань.

— Тогда чего ты хочешь, Грейнджер? Инструкции? Плана действий на три месяца вперёд? Гарантии, что я не опозорю тебя на каком-нибудь светском приёме?
— Я хочу знать, чего хочешь ты! — сорвался у неё голос. Она сжала пальцы на простыне. — Ты говоришь «останусь, насколько смогу». Что это значит? До утра? До тех пор, пока это не станет неудобно? Ты прикасаешься ко мне, как будто я… как будто я что-то хрупкое, что может исчезнуть. А потом отстраняешься и ждёшь, когда я начну всё анализировать, чтобы иметь повод сказать: «Вот видишь, она всегда так».

Он замер. Широко раскрытыми глазами смотрел на неё, будто она ударила его заклинанием в грудь.

— Я не…
— Ты делаешь именно так. Сейчас. Ты услышал слово «последствия» и решил, что я отступаю. Ты даже не дал мне договорить.

Он молчал. Потом медленно, будто сквозь сопротивление, опустился на край кровати. Не ближе.

— Я не умею этого, — сказал он тихо, глядя на свои руки. — Ждать. Обсуждать. Гарантировать. Я знаю, как отказываться, как отступать, как делать вид, что мне всё равно. Этому меня учили. А этому… — Он махнул рукой в пространство между ними. — Нет.

Гермиона выдохнула. Гнев, острый и жгучий, куда-то ушёл, оставив после себя усталую нежность.

— Меня тоже не учили, — сказала она. — Я училась всему по книгам. А в книгах про это… не пишут. Не так.

Он поднял на неё взгляд.

— Так как же?
— Методом проб и ошибок, наверное. — Она попыталась улыбнуться. Получилось криво. — И обсуждения. Даже если оно неприятное.

Он кивнул. Потом потянулся к её руке, лежавшей на покрывале. Коснулся её костяшками пальцев.

— Я хочу, — начал он осторожно, подбирая слова, — попробовать. Не прятаться. Не делать вид, что ничего не было. Я знаю, что это повлечёт последствия. И я готов их принять. Но я не знаю… как это делается. С тобой. Со всеми остальными.

— Один шаг за раз, — прошептала она. — Как всё остальное.

Он перевернул руку, взял её ладонь в свою. Его пальцы были холодными.

— Тогда первый шаг, — сказал он. — Когда комната выпустит нас… ты позволишь мне проводить тебя? Не тайно. По коридорам.

Её сердце сделало что-то странное — не прыгнуло, а скорее перевернулось, тяжело и тепло.

— Да.
— А если нас увидят?
— Пусть видят.

Он поднял её руку к своим губам. Не поцеловал, просто прижал к ним.

— Второй шаг, — сказал он в её пальцы. — Я приглашаю тебя ужинать. В Хогсмиде. В «Трёх мётлах». Где все будут.
— Это звучит как проверка на прочность.
— Это звучит как свидание, Грейнджер. — В его голосе вернулась знакомая сухая нота. — Я не собираюсь прятать тебя в поместье, как сокровище. Если мы это делаем, мы делаем это открыто. Страшно, чертовски глупо, но открыто.

Она смотрела на его опущенную голову, на светлые волосы, на край уха, покрасневший от напряжения или от стыда.

— А третий шаг? — спросила она.
— Третий шаг — пережить второй. — Он отпустил её руку. — Я не умею заглядывать так далеко.

За окном серая полоса неба наконец начала светлеть — не ярко, а как бы размываясь по краям. Комната ответила на это едва слышным шорохом. Гермиона оглянулась: кресла у камина чуть сдвинулись, образовав более уютный круг. На низком столике появился поднос с двумя фарфоровыми чашками и дымящимся чайником.

— Она торопит, — сказала Гермиона.
— Она даёт нам время на договор. — Драко поднялся, подошёл к столику. Налил чай. — Ты как?
— С молоком, без сахара.

Он кивнул, выполнил, принёс ей чашку. Сел рядом на кровать, не закрывая рубашку. Она приняла чашку, ощутив тепло фарфора.

— Спасибо.
— Не за что.

Они пили молча. Чай был идеальной температуры — крепкий, с лёгкими нотками бергамота, точно таким, какой она любила. Выручай-комната знала слишком много.

— Я боюсь, — сказала она в тишину.
— Я тоже.
— Не показываешь.
— Потому что у меня больше практики в сокрытии страха. — Он поставил чашку на прикроватный столик, которого секунду назад не было. — Это не делает меня храбрее.

Она допила свой чай, поставила чашку рядом с его. Потом потянулась и прикоснулась к его щеке. Он замер.

— Тогда давай бояться вместе, — сказала она. — Это честнее.

Он накрыл её ладонь своей, прижал к своей коже. Закрыл глаза.

— Договорились.

Внезапно, без предупреждения, тяжёлая дверь Выручай-комны с глухим стуком отъехала в стену. В проёме был пустой коридор седьмого этажа, слабо освещённый утренними факелами. Свежий воздух потянулся в комнату, с запахом воска, старых камней и далёкой выпечки из кухни.

Время кончилось.

Драко вздохнул. Встал, подобрал с пола свои брюки, стал одеваться молча, деловито. Гермиона следила за ним, потом сползла с кровати, начала собирать свою разбросанную одежду. Процесс был неловким, слишком быстрым. Она надела юбку, застегнула блузку дрожащими пальцами. Не могла найти свои туфли.

— Вот, — сказал он тихо, подавая ей их.

Она надела их, не глядя на него. Потом подошла к каминной полке, взяла свои очки. Протёрла стёкла краем мантии. Надела. Мир встал на свои чёткие, резкие места.

Он уже был одет — мантия застёгнута до горла, волосы поправлены, лицо снова стало гладкой, холодной маской. Только взгляд выдавал его — слишком внимательный, слишком открытый.

— Идёшь? — спросил он, кивнув в сторону двери.

Она подошла к нему. Остановилась в шаге. Не касаясь.

— Проводишь меня? По коридорам?
— Да.

Он протянул руку. Не для того, чтобы взять её под руку, как делают на светских раутах. Просто раскрыл ладонь в пространстве между ними, предлагая. Ждуще.

Гермиона посмотрела на эту руку — на длинные пальцы, на тонкие костяшки, на бледную кожу. Потом медленно вложила в неё свою.

Его пальцы сомкнулись. Крепко. Тепло.

Они вышли из Выручай-комнаты вместе. Дверь бесшумно закрылась за их спинами, и стена снова стала просто стеной, без намёка на потайной вход.

Коридор был пуст. Где-то далеко звенели котлы на кухне, начиналось утро обычного дня в Хогвартсе. Их шаги отдавались эхом по каменным плитам.

Он не отпускал её руку. Даже когда в дальнем конце коридора показалась фигура преподавателя — профессор Макгонагалл, несущая стопку пергаментов, остановилась, увидев их. Её острый взгляд скользнул по их сцеплённым рукам, затем поднялся на их лица. Ничего не изменилось в её выражении, только брови чуть приподнялись. Она кивнула — коротко, сдержанно — и прошла мимо, не сказав ни слова.

Драко выдохнул, когда она скрылась за поворотом.

— Первый свидетель, — пробормотал он.
— Она никому не скажет.
— Не в этом дело. Она увидела.

Он говорил правду. Дело было не в сплетнях, а в самом факте: они больше не были тайной. Кто-то знал. Мир уже начал меняться.

Они дошли до винтовой лестницы, ведущей к башне Гриффиндора. Здесь он должен был отпустить её руку. Здесь закончилась бы их уединённость.

Он остановился. Повернулся к ней.

— «Три мётла», — сказал он. — Сегодня вечером. В семь.
— Я буду там.
— Я приду раньше. Чтобы занять стол.
— Хорошо.

Он всё ещё держал её за руку. Он посмотрел на неё, потом быстро, почти резко, наклонился и поцеловал её в губы. Коротко, твёрдо. Не как в комнате. Как печать на договоре.

— До вечера, Грейнджер.
— До вечера, Малфой.

Он отпустил её руку. Развернулся и пошёл прочь по коридору, к лестнице в подземелья. Не оглядываясь. Его тёмная мантия развевалась за ним, сливаясь с тенями.

Гермиона стояла у входа на лестницу, сжав в ладони тепло, оставшееся от его пальцев. Где-то внизу раздались голоса студентов, спешащих на завтрак. Обычный мир будился, жил своей жизнью, не подозревая, что за ночь в нём что-то сдвинулось с места.

Она поднялась по ступеням. Дверь в гостиную Гриффиндора была закрыта. Она произнесла пароль — утренним, сонным голосом сказал ей портрет Толстой Дамы: «Мерлин знает, куда ты пропадала, девочка».

Комната встретила её запахом потухшего камина и тишиной. Все ещё спали. Она прошла к своему спальному месту, села на край кровати, сняла очки, потёрла переносицу.

В кармане мантии что-то зашелестело. Она сунула руку внутрь и вытащила сложенный вчетверо лист плотного пергамента. Не её почерк. Чёткие, угловатые буквы.

«Не передумай. — D.M.»

Она перевернула записку. На обратной стороне, тем же почерком, было добавлено уже сейчас, видимо, в коридоре, пока она не смотрела:

«И не составляй списков. Просто приди.»

Гермиона сложила записку, спрятала её под подушку. Лёгла, уставившись в полог своей кровати. За окном башни окончательно рассвело. Приходилось вставать, одеваться, идти на занятия. Жить дальше.

Она зажмурилась. Внутри всё ещё гудело от бессонной ночи, от прикосновений, от страха и странной, неудержимой надежды. Она не знала, что будет в «Трёх мётлах». Не знала, что скажут Гарри и Рон. Не знала, выдержит ли она взгляды всего Хогсмида.

Но она знала, что будет там в семь. И что он придёт раньше, чтобы занять стол.

Пока этого было достаточно.

Запах жареного лука, пива и влажного дерева ударил в нос, едва Гермиона переступила порог «Трёх мётел». Вечерняя толчея была в самом разгаре: за столиками теснились студенты-старшекурсники, несколько знакомых лиц из Министерства, пара преподавателей в дальнем углу. Гул голосов стоял плотной стеной.

Она остановилась, сглотнув. Ладони вспотели внутри перчаток.

И тут увидела его. У окна, в самом конце зала, за небольшим столиком на двоих. Он сидел спиной к стене, лицом к входу — классическая позиция того, кто не любит, чтобы к нему подкрадывались. Перед ним стояла нетронутая кружка с тёмным элем, а сам он смотрел куда-то мимо неё, будто изучая узор на витраже. Одет безупречно: тёмно-серые мантии дорогого кроя, белоснежный воротник рубашки. Выглядел как портрет из светской хроники «Пророка» — «Наследник древнего рода в ожидании делового партнёра». Только пальцы левой руки, лежавшие на столе, слегка постукивали по дереву. Ровно, нервно.

Он её ещё не заметил.

Гермиона заставила себя сделать шаг. Потом второй. Пробиралась между столиками, ловя на себе взгляды. Шёпоток нарастал, как прилив. Она уловила обрывки: «…Грейнджер? С Малфоем?», «…видела, как они утром…», «…после всего, что он…».

Её щёки горели. Она смотрела только на него.

Драко повернул голову. Их взгляды встретились через весь зал. В его глазах — серых, холодных при дневном свете — что-то дрогнуло. Не улыбка. Скорее, мгновенное, почти невидимое ослабление напряжения в уголках. Он кивнул, едва заметно. Ждуще.

Она подошла к столику.

— Я не опоздала, — сказала, прежде чем он успел что-либо произнести.
— Я пришёл раньше, — ответил он. Отодвинул стул для неё. Движение было отточенным, светским. — Садись.

Она села, скинула лёгкий плащ на спинку стула. Положила сумочку на колени. Между ними на столе горела короткая свеча в стеклянном стакане. Пламя колебалось от сквозняка.

— Тебя уже заметили, — сказал он тихо, не двигая губами, глядя мимо неё в зал.
— И тебя.
— Со мной всё проще. От меня всегда ждут скандала. Ты — святой Грааль для сплетен. Героиня войны, встречающаяся со злодеем.
— Ты не злодей, — отрезала она.
— Для них — злодей. Не исправляй мою лексику, Грейнджер. Это тактика. Знать, что о тебе думают.

Подошла мадам Розмерта. Её взгляд скользнул от Драко к Гермионе и обратно. Ни тени удивления на круглом, добродушном лице — только профессиональная живость.

— Что будете пить, дорогие?
— Глинтвейн, пожалуйста, — сказала Гермиона.
— Виски. Неразбавленное, — сказал Драко.

Розмерта кивнула и удалилась. Неловкая пауза повисла тяжелее, чем гул вокруг.

— Итак, — начала Гермиона, расправляя салфетку. — Ты занял стол.
— Выполнил первый пункт плана.
— У меня нет плана.
— Врёшь. У тебя в голове сейчас список из десяти пунктов, половина из которых начинается со слова «не»: «не показывать нервозность», «не обсуждать войну за ужином»…
— «Не спорить о значении слова «злодей», — закончила она за него.

Уголок его рта дёрнулся.

— Видишь?
— Это не план. Это… внутренние инструкции.
— Для себя или для меня?
— Для ситуации.

Принесли напитки. Глинтвейн пах корицей и апельсином, согревая руки через толстую стенку кружки. Он взял свой бокал с виски, сделал небольшой глоток. Не поморщился.

— Я заказал для нас еду, — сообщил он. — Надеюсь, ты не против. Жаркое из ягнёнка с травами и печёные овощи. Если не хочешь ягнёнка, можешь сказать.
— Нет, я… я люблю ягнёнка. Спасибо.
— Не за что. Я просто помнил, что на пиру в честь окончания седьмого курса ты ела именно его, когда все налегали на сладкое.

Она уставилась на него.

— Ты это помнишь?
— Я помню многое. Это не значит, что я это комментировал.

Она отпила глинтвейна. Сладость и тепло разлились внутри, немного снимая дрожь в коленях.

— За мной у стойки наблюдают две студентки-Пуффендуйки, — сказала он ровным голосом, снова глядя куда-то поверх её плеча. — Одна из них только что написала что-то на салфетке и передала другой. Вероятно, послание сове. А за твоей спиной, у камина, сидит Теренс Хиггс. Он работает теперь в Отделе международного магического сотрудничества. Смотрит на нас так, будто пытается рассчитать политические риски.
— Ты анализируешь комнату, как поле боя.
— Это и есть поле боя, Грейнджер. Первое.

Она положила кружку на стол с чуть более сильным стуком, чем планировала.

— Я не хочу, чтобы это было полем боя. Я хочу, чтобы это был ужин.
— Тогда проигнорируй их. Поговори со мной. О чём-нибудь обычном.

Она вздохнула, запустила пальцы в волосы, потом спохватилась и опустила руку.

— Хорошо. Как… как дела с реставрацией оранжерей в поместье? Ты говорил, хочешь восстановить коллекцию редких трав.
— Иду по графику. На прошлой неделе из Перу доставили саженцы снотворного кактуса. Капризная тварь. Требует пения на кечуа раз в три дня, иначе сбрасывает иголки.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. У меня теперь нанят специалист, бывший певец из Лимы. Получает в три раза больше садовника. — Он отпил виски. — Твой отдел? Последние новости о контрабанде зачарованных артефактов?

Они говорили. Сначала скованно, выверенно, как на официальном приёме. Потом, по мере того как еда появлялась на столе и исчезала с тарелок (ягнёнок был идеальным, овощи — хрустящими снаружи и мягкими внутри), нити разговора стали спутываться. Он рассказал про абсурдные условия завещания одного из дальних родственников, требующие, чтобы наследник раз в год надевал розовый фрак и танцевал менуэт с портретом основателя рода. Она — про идиотскую бюрократическую волокиту с лицензией на переносные очаги, когда требовалось подпись полуглухого гнома из отдела стандартов. Они смеялись. Тихо, чтобы не привлекать внимания, но смеялись.

И всё это время мир вокруг бушевал. Кто-то — она не видела кто — бросил в их сторону смятый бумажный шарик. Он отскочил от стола и упал на пол. Драко даже не шелохнулся, только взгляд стал острее. Потом группа студентов-Гриффиндоров, младшекурсников, прошла мимо их стола. Один из них, рыжий, с лицом, полным юношеской дерзости, громко сказал своему приятелю: «Ну надо же, до чего докатилась…». Фраза обрезалась, когда его друг дёрнул его за рукав. Драко поднял глаза и посмотрел на того парня. Молча. Просто посмотрел. Студент побледнел и почти побежал к выходу.

— Не надо было, — прошептала Гермиона.
— Надо, — так же тихо ответил Драко. — Иначе следующий решит, что можно сказать это прямо тебе в лицо.

Она допила свой второй глинтвейн. Голова стала лёгкой, тёплой. Страх отступил, превратился в фоновый гул, такой же далёкий, как и голоса за соседними столиками.

— Ты прав, — сказала она. — Это поле боя. Но мы пока держимся.
— Пока, — согласился он. Отложил вилку. Доел он раньше неё, аккуратно сложив приборы на тарелке. — Грейнджер.
— Да?
— Ты хочешь десерт?

Она посмотрела на него. Он спрашивал не про десерт.

— Нет, — сказала она. — Я, пожалуй, на сегодня насытилась.

Он кивнул, поймал взгляд Розмерты, сделал едва заметный жест рукой — счёт. Мадам кивнула, исчезла за стойкой.

— Я заплачу, — сказала Гермиона.
— Нелепая идея. Я пригласил.
— Мы в двадцать первом веке, Малфой. Я могу оплатить свой ужин.
— А я могу сохранить остатки своего архаичного воспитания. Позволь мне. Для галочки в том самом списке: «проявил манеры».

Она сдалась. Розмерта принесла счёт на маленьком серебряном подносе. Драко положил на него несколько галлеонов, не считая. Слишком много. «Чаевые за молчание», — поняла Гермиона.

Он встал, помог ей накинуть плащ. Его пальцы коснулись её плеч на секунду дольше необходимого. Потом он предложил руку. Не так, как в коридоре утром — не просто ладонь. Согнул локоть, ожидая, когда она примет его под руку. Формально. Публично.

Она вложила свою руку в его сгиб. Пальцы легли на дорогую шерсть мантии.

Они пошли к выходу. Гул в зале на мгновение стих, затем возобновился с новой силой. Она чувствовала на себе десятки глаз — любопытных, осуждающих, насмешливых. Она смотрела прямо перед собой, на дверь, за которой был уже темнеющий вечерний Хогсмид.

На улице пахло дождём и сосной. Фонари уже зажглись, отбрасывая жёлтые круги на булыжную мостовую. Он не отпустил её руку.

— Пройдёмся? — спросил он. — До ворот?
— Да.

Они пошли по главной улице, мимо ярко освещённых витрин «Забавных колдовских штучек» и тёмных окон «Дырявого котла». Никто не последовал за ними. Мир здесь, на улице, казался больше и холоднее, но и свободнее.

— Теренс Хиггс, — внезапно сказал Драко. — Он ушёл через пять минут после того, как мы начали есть. Скорее всего, полетел составлять докладную для своего начальника. Возможно, даже для Кингсли.
— Пусть составляет.
— Не боишься?
— Боюсь. Но не из-за Хиггса.

Он остановился под большим старым фонарём у поворота на тропинку к Хогвартсу. Свет падал на его лицо, делая резче скулы, глубже тени под глазами.

— Сегодня вечером, — начал он, глядя не на неё, а куда-то в темноту за её спиной, — ко мне в комнату в подземелье прилетело три совиных послания. Одно — от моего управляющего, с вопросом, не сошёл ли я с ума. Второе — от тётушки, проживающей во Франции, которая считает, что я «окончательно опозорил имя». Третье было анонимным. Грязным.

Гермиона замерла.

— Что в нём было?
— Неважно. Я сжёг его. Суть в том… — Он перевёл на неё взгляд. В его глазах не было ни насмешки, ни холодности. Только усталая ясность. — Суть в том, Грейнджер, что это только начало. Завтра будет «Пророк». Потом — вопросы от твоих друзей. Потом — какая-нибудь вечеринка в Министерстве, где нам придётся появиться вместе. И каждый раз будет как сегодня. Или хуже.

Она высвободила руку из его сгиба. Не для того, чтобы отстраниться. Чтобы взять его ладонь. Сцепить пальцы.

— Ты хочешь отступить? — спросила она прямо.
— Я хочу, чтобы ты понимала, на что подписываешься. У меня нет иллюзий. У меня есть долгий список людей, которые будут рады видеть наше падение. И теперь он станет и твоим списком.
— У меня и так есть свой список врагов, — сказала она просто. — Он с седьмого курса. Я просто добавлю в него несколько новых имён.

Он сжал её пальцы. Сильнее, чем нужно.

— Ты упрямая, невыносимая…
— Гриффиндорка, — закончила она за него. — Да. Это ты уже знал.

Он покачал головой. Потом вдруг, резко, потянул её к себе. Не для поцелуя. Просто прижал её лоб к своему плечу, обхватив её свободной рукой за спину. Она замерла, уткнувшись носом в шерсть его мантии, чувствуя под щекой твёрдую линию ключицы. Он дышал ровно, но сердце под её ухом билось часто-часто.

— Я не знаю, как это делать, — прошептал он ей в волосы. — Не прятаться. Не защищаться нападением. Просто… быть.
— Я тоже не знаю, — прошептала она в ответ. — Но мы ведь всегда хорошо учились, правда?

Он тихо фыркнул. Отпустил её. Отступил на шаг, поправил мантию на себе, потом на ней. Его руки были тёплыми.

— Завтра, — сказал он. — В библиотеке. В три. У нас совместный проект, если кто-то спросит.
— Какой проект?
— Придумаем по дороге.

Он наклонился и поцеловал её. Уже не печать. Медленнее. Теплее. На прощание. Когда он отстранился, его губы были приоткрыты, а взгляд потерял всякую выверенную холодность.

— Иди, — сказал он тихо. — Пока я могу тебя отпустить.

Она кивнула. Развернулась и пошла по тропинке к освещённым окнам замка. Не оглядывалась. Чувствовала его взгляд на своей спине всю дорогу до самых ворот.

В гостиной Гриффиндора её ждали.

Гарри и Рон сидели у камина. Не играли в шахматы, не читали. Просто сидели. Лица у обоих были напряжённые. На низком столике между ними лежал свежий, ещё пахнущий типографской краской, вечерний выпуск «Ежедневного пророка». Заголовок был виден даже с порога: «Героиня и Наследник: Неожиданный Поворот в Послевоенном Хогвартсе».

Гарри поднял на неё взгляд. Зелёные глаза за стёклами очков были серьёзными, усталыми.

— Гермиона, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Рон не сказал ничего. Он просто смотрел на газету, сжав кулаки так, что костяшки побелели.