Спасение как ноша

В палате пахло хлоркой и застарелой кровью. Потолок был серым, с трещиной в углу, и Эрвин смотрел на неё, пока зрение не перестало плыть.

— Сколько? — спросил он.

Голос прозвучал чужим — сиплым, сломанным. Он попробовал приподняться и понял, что не может. Левая рука кончалась выше локтя, и он смотрел на пустой рукав, пытаясь вспомнить, когда это случилось.

— Пить? — спросил кто-то справа.

Эрвин повернул голову. Леви сидел на табурете, сложив руки на коленях. Форма была чистой, но под глазами залегли тени.

— Цифры, — сказал Эрвин. — Сколько человек я увёл и сколько вернулось.

Леви посмотрел на него долгим взглядом. Потом достал из кармана сложенный лист и развернул.

— Сто семьдесят четыре, — сказал он. — Включая тебя.

Пауза.

— Вернулось двадцать семь.

Эрвин закрыл глаза. Восстановить в голове список было легко — он помнил каждое лицо, каждый голос, каждое звание. Он начал перебирать имена, и Леви продолжил вслух, сверяясь с листом.

— Шадис, Цургей, Ханнес...

Эрвин слушал. Не перебивал. Когда Леви дочитал до конца, в палате стало тихо.

— Двадцать семь, — повторил Эрвин.

— Двадцать семь, — подтвердил Леви.

Эрвин попробовал сесть и не смог. Леви не помог. Просто сидел и смотрел, как он пытается.

— Есть вопросы? — спросил Леви.

— Есть, — сказал Эрвин. — Ты почему здесь?

Леви сложил лист и убрал обратно в карман.

— Потому что ты жив.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Эрвин снова посмотрел на потолок. Трещина шла от угла к лампе, разветвлялась, как карта. Он проследил её взглядом до конца и вернулся обратно.

— Подвал, — сказал он. — Кто туда спустился?

— Армин, Микаса, Эрен, — перечислил Леви. — Жан, Конни, Саша.

— И?

— И Армин хочет с тобой поговорить.

Эрвин кивнул. Кивок вышел коротким, почти незаметным.

— Пусть зайдёт.

Леви встал. На секунду задержался у койки, глядя на пустой рукав.

— Ты не умрёшь, — сказал он. — Я не для того тебя вытащил.

— Знаю, — ответил Эрвин.

Леви вышел. Дверь закрылась, и в палате снова стало тихо. Эрвин лежал и смотрел в потолок, считая трещины. Потом дверь открылась снова.

Армин вошёл не сразу — замер на пороге, будто проверял, можно ли. Эрвин перевёл взгляд на него и увидел, как он изменился. Глаза стали другими. Взрослыми.

— Садись, — сказал Эрвин.

Армин сел на тот же табурет, где сидел Леви. Руки положил на колени, сцепил пальцы.

— Вы просили рассказать про подвал, — начал он.

— Да.

Армин помолчал. Потом заговорил — тихо, ровно, будто читал доклад.

— Там был подвал, как вы и предполагали. Дом Гриши Йегера. Внутри — книги, записки, фотографии. Всё, что он собирал до того, как попал за стены.

Эрвин слушал. Не перебивал.

— За стенами есть мир, — сказал Армин. — Большой мир. С океаном, с городами, с другими странами. Люди за стенами — не титаны. Титаны — это оружие. Их создали. Нас туда загнали.

Эрвин закрыл глаза. Он ждал этих слов двадцать лет. Готовился к ним. Проигрывал в голове, как будет звучать правда, когда он наконец её услышит.

Она звучала как голос мальчика, который не знал, как сказать то, что сказал.

— Всю жизнь, — сказал Эрвин. — Всю жизнь я шёл к этому.

— Да, — ответил Армин.

— И это не конец.

— Нет.

Эрвин открыл глаза. Посмотрел на пустой рукав.

— Что ещё?

Армин замялся. Потом сказал:

— Там написано про мир. Про то, что нас ненавидят. Про то, что мы — проклятие, которое нужно стереть.

Эрвин смотрел на него. Потом медленно, очень медленно выдохнул.

— Значит, мы шли не к спасению, — сказал он. — Мы шли к приговору.

Армин не ответил. Он сидел и смотрел на свои руки.

— Вы знали? — спросил он. — Когда отправляли нас в тот рейд. Вы знали, что правда может быть такой?

Эрвин молчал долго. Потом сказал:

— Я знал, что правда не бывает доброй. Но я не знал, что она будет такой.

Армин поднял голову.

— И что теперь?

Эрвин посмотрел в потолок. Трещина шла от угла к лампе, и он смотрел на неё, пока глаза не начали слезиться.

— Не знаю, — сказал он.

Это было первое «не знаю» за много лет. Армин услышал это. Кивнул.

— Я могу идти?

— Да.

Армин встал. На пороге остановился.

— Командир.

— Да?

— Вы не обязаны нести это один.

Эрвин не ответил. Армин вышел.

В палате снова стало тихо. Эрвин лежал и смотрел в потолок. Потом повернул голову к двери.

— Леви, — позвал он.

Дверь открылась. Леви стоял в коридоре, прислонившись к стене.

— Зайди.

Леви вошёл. Остановился у койки.

— Я хочу остаться один, — сказал Эрвин.

Леви посмотрел на него.

— Ты будешь здесь.

— Я знаю.

Леви кивнул. Развернулся и вышел. Дверь закрылась.

Эрвин остался один. Потолок был серым, с трещиной в углу. Завтра нужно будет встать. Нужно будет что-то делать. Нужно будет жить.

Он закрыл глаза и попробовал представить, зачем.

Не получилось.

Он сел на койке и сразу понял, что не удержится. Ноги не слушались — ватные, чужие. Он упёрся левой рукой в матрас, попробовал перенести вес на стопы и поехал вниз.

Ловить было нечем.

Он ударился плечом об пол, задохнулся от боли и остался лежать, глядя в серый потолок. Трещина в углу была на месте.

Дверь открылась.

— Ты издеваешься? — спросил Леви.

Эрвин не ответил. Леви подошёл, остановился над ним. Смотрел сверху вниз, не протягивая руки.

— Встать пытался?

— Да.

— Идиот.

Леви наклонился, подхватил его под здоровую руку и рванул вверх. Эрвин пошатнулся, схватился за спинку койки и устоял. Дыхание вырывалось толчками.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Леви отошёл на шаг. Сложил руки на груди. Смотрел пристально, без жалости.

— Я не за тем пришёл.

Эрвин выровнял дыхание. Посмотрел на Леви.

— Зачем?

Леви помолчал. Потом сказал:

— Ты знаешь, что я сделал. Когда выбирал, кому вколоть сыворотку.

— Да.

— Я выбрал тебя.

Эрвин кивнул.

— Не потому, что ты мой командир. Не потому, что я тебя уважаю. И не потому, что ты был мне другом.

Леви говорил ровно, без пауз. Слова падали, как удары.

— Я выбрал тебя, потому что живой Эрвин Смит полезнее мёртвого. Потому что ты умеешь то, что не умеет никто. Потому что ты нужен этой армии, этому миру, этой лжи, которую мы теперь называем правдой.

Он сделал шаг вперёд.

— Я не спасал тебя. Я вложил в тебя ресурс. И теперь ты будешь отрабатывать.

Эрвин смотрел на него. В голове было пусто и чисто, как после взрыва.

— Ты ждёшь, что я скажу «спасибо»? — спросил он.

— Нет.

— Или что извинюсь?

— Тоже нет.

Леви развёл руками.

— Я просто говорю тебе, как есть. Чтобы ты не думал, что я сделал это ради тебя. Я сделал это ради дела. А дело теперь — дерьмо.

Эрвин медленно выдохнул.

— Ты прав, — сказал он. — Я не хотел жить. В тот момент, когда я падал с лошади, я был готов. Я принял это.

— Я знаю.

— И ты меня вытащил.

— Да.

— Не спрашивая.

— Нет.

Эрвин посмотрел на пустой рукав. Потом перевёл взгляд на Леви.

— Я не просил тебя об этом.

— А я не спрашивал.

Они стояли друг напротив друга. В палате было тихо.

— Значит, отрабатывать, — сказал Эрвин.

— Значит, отрабатывать, — подтвердил Леви.

Эрвин кивнул. Опустился на койку. Сел, упёршись ногами в пол.

— Хорошо.

Леви посмотрел на него ещё раз. Развернулся и вышел.

Дверь закрылась.

Эрвин сидел и смотрел на свои руки. Одну. Другой не было.

Он поднялся сам. Со второй попытки, держась за стену, но поднялся. Подошёл к окну. За стеклом был двор штаба — серый, вытоптанный, с парой лошадей у коновязи.

Он стоял и смотрел, пока ноги не начали дрожать.

Потом вернулся на койку и лёг.

Первые недели прошли так: он учился ходить заново. Учился одеваться одной рукой. Учился не смотреть на пустой рукав в зеркале.

Леви приходил каждый день. Садился на табурет, молчал или говорил о делах. Ни разу не повторил тот разговор. Ни разу не извинился.

Эрвин не ждал.

На десятый день пришёл посыльный. Молодой солдат, почти мальчик, запыхавшийся от бега.

— Командир Смит, вас вызывает коммандер Пиксис. Срочно.

Эрвин надел мундир сам. Пустой рукав заправил в карман, чтобы не болтался. Вышел в коридор и пошёл, считая шаги.

В кабинете Пиксиса было накурено. Сам Пиксис сидел за столом, попивая чай, и выглядел так, будто ждал его всё утро.

— Командир, — сказал он, не вставая. — Рад видеть вас на ногах.

— Что случилось? — спросил Эрвин.

Пиксис указал на стул. Эрвин сел.

— Остатки Совета хотят говорить, — сказал Пиксис. — Они напуганы, растеряны и готовы на уступки. Но они не верят мне. Им нужен кто-то, кого они знают. Кого они боялись.

— Я.

— Вы.

Пиксис отпил чай.

— Вы были лицом Разведкорпуса двадцать лет. Вы водили людей на смерть, вы проигрывали битвы, вы выигрывали войны. Они вас уважают. И они вас боятся. Это лучшая комбинация для переговоров.

Эрвин посмотрел на него.

— Чего вы хотите?

— Мира, — сказал Пиксис. — Временного, шаткого, но мира. Чтобы мы могли перегруппироваться, понять, что делать с тем, что мы узнали, и не дать стране развалиться.

— И для этого нужно, чтобы я соврал.

Пиксис улыбнулся.

— Я бы сказал: чтобы вы сказали не всю правду.

Эрвин молчал.

— Вы умеете, — добавил Пиксис. — Вы делали это всю жизнь. Разве нет?

Эрвин поднялся. Посмотрел в окно. За стеклом было серое небо, и он смотрел на него, пока не понял, что ответа нет.

— Когда? — спросил он.

— Завтра. В десять утра. В зале заседаний.

— Я буду.

Пиксис кивнул.

Эрвин вышел. В коридоре было пусто. Он шёл медленно, считая шаги, и думал о том, что скажет завтра.

Он скажет, что правда есть. Что она страшна. Что за стенами — мир, который хочет их уничтожить. Что нужно готовиться к войне, а не к миру.

Он не скажет, что титаны — это оружие. Что их загнали сюда намеренно. Что правда, которую они нашли, — не спасение, а приговор.

Он не скажет, что сам не знает, что делать.

Он остановился у окна. Посмотрел на своё отражение в стекле — бледное, с пустым рукавом, с глазами, в которых не было ничего.

— Ты делаешь то же самое, — сказал он вслух.

Голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

Он делал то же самое, что делал всю жизнь. Он выбирал, какую правду сказать, а какую — утаить. Он решал, что люди могут вынести, а что — нет. Он нёс на себе груз лжи, потому что считал, что только так можно спасти.

И теперь, когда правда наконец открылась, он снова лгал.

Эрвин закрыл глаза. Завтра он пойдёт в зал заседаний. Он скажет то, что нужно. Он спасёт то, что можно спасти.

А потом, может быть, он найдёт способ простить себя.

Или нет.

В дверь постучали. Эрвин поднял голову от карты, разложенной на столе. Он пытался работать одной рукой — выходило медленно, криво, зло.

— Войдите.

Дверь открылась. Вошли двое. Армин и Микаса. Армин держался чуть впереди, Микаса — на полшага позади, как в строю. Оба без оружия.

Эрвин отодвинул карту в сторону. Сел прямо.

— Садитесь.

Армин сел на табурет у стены. Микаса осталась стоять.

— Мы хотим поговорить, — сказал Армин.

— Я слушаю.

Армин помолчал. Собрался с духом — это было видно по тому, как он сжал пальцы на коленях.

— Вы знали, — сказал Армин. — Вы знали, что титаны — это люди. Знали, что Эрен может превращаться. Знали про отца Йегера. Знали всё.

Эрвин смотрел на него и не отводил взгляд.

— Не всё. Но многое.

— С какого момента?

Эрвин задумался. Не для того, чтобы вспомнить, — для того, чтобы выбрать, с чего начать.

— Первый раз, когда я заподозрил, что титаны — не просто чудовища, было после Троста. Я видел, как Эрен превратился. И я начал искать.

— И не сказали никому.

— Кроме Леви. И Ханджи.

Армин кивнул. Он ждал этого ответа.

— Сколько людей умерло за эти годы экспедиций?

— Много, — сказал Эрвин.

— Вы знали, что они умирают за то, что вы скрываете.

— Знал.

Армин замолчал. Микаса шагнула вперёд.

— Вы отдавали приказы. Зная, что люди идут на смерть за ложь.

Эрвин посмотрел на неё.

— Я отдавал приказы, зная, что люди идут на смерть за правду, которую они ещё не знают. Это разные вещи.

— Для них — одинаковые.

Он не спорил. Кивнул.

— Ты права.

Микаса смотрела на него. В её взгляде не было ненависти. Было что-то другое. Она ждала.

— Вы рассчитывали каждую смерть, — сказала она. — Сколько раз вы ошиблись?

Эрвин молчал долго. Потом ответил:

— Я не знаю. Я считал не смерти, а цели. Каждую экспедицию — шаг к правде. Каждый шаг стоил жизней. Я не могу сказать, сколько из них были ошибкой. Я могу только сказать, что без них мы бы не дошли.

— И вы готовы нести это?

— Я несу. Каждый день.

Армин поднял голову. В его глазах была печаль, а не гнев.

— Командир, я не хочу вас обвинять. Я хочу понять: вы бы сделали это снова? Если бы знали, что правда окажется такой?

Эрвин посмотрел на свои руки. Одну. Другой не было.

— Я бы сделал, — сказал он. — Потому что другого пути не было. Потому что правда — это то, за что я посылал людей умирать. И я не могу сказать, что она не стоила того. Но я не могу сказать, что она стоила.

Он перевёл взгляд на Армина.

— Я не знаю ответа на этот вопрос. И я не знаю, будет ли он когда-нибудь.

Микаса шагнула ближе.

— Вы знали про Эрена. Про то, что он может превращаться. Вы знали, что он — ключ.

— Да.

— Когда вы узнали, что его отец — тот, кто сделал это?

Эрвин помолчал.

— В подвале. Когда я прочитал дневник.

— И вы не сказали Эрену.

— Нет.

— Почему?

Эрвин посмотрел на неё. В её глазах был вопрос, на который у него не было ответа.

Он медленно выдохнул.

— Потому что я боялся, что он не выдержит. Потому что я думал, что смогу защитить его от этой правды. Потому что я ошибся.

Микаса кивнула. Она не отвернулась, не ушла. Она просто стояла и смотрела на него.

Армин поднялся. Подошёл к столу. Посмотрел на карту, разложенную перед Эрвином.

— Вы готовитесь к переговорам, — сказал он.

— Да.

— Вы будете лгать снова.

— Я буду выбирать, что сказать.

Армин поднял на него взгляд.

— Вы знаете, что это одно и то же.

Эрвин не ответил.

Армин повернулся к Микасе. Они переглянулись. Потом Армин сказал:

— Мы не прощаем вас. Но мы не отвергаем вас. Мы просто теперь знаем то, что знаете вы.

Он помолчал.

— И это тяжелее, чем прощение.

Эрвин кивнул.

Армин вышел первым. Микаса задержалась на пороге. Обернулась.

— Эрен не знает, — сказала она. — Мы не сказали ему.

— Почему?

— Потому что мы не хотим, чтобы он нёс это так, как несёте вы.

Дверь закрылась.

Эрвин остался сидеть за столом. Перед ним лежала карта. Он смотрел на неё и не видел линий.

Он поднялся. Подошёл к окну. За стеклом был тот же серый двор, те же лошади. Ничего не изменилось.

Он стоял и смотрел, пока в коридоре не стихли шаги.

Пиксис не предложил сесть. Стоял у окна, не оборачиваясь. В руке дымилась папироса.

— Должность командующего обороной свободна, — сказал он. — Совет разбежался, военные в растерянности. Нужен кто-то, кого знают и слушают.

Эрвин молчал.

— Вы, — сказал Пиксис. — Другого варианта нет.

Эрвин смотрел на его спину. На пепел, падающий на пол.

— Я понимаю, — сказал он.

— Вы согласны.

— Да.

Пиксис обернулся. Посмотрел на него долгим взглядом.

— Хорошо. Завтра утром приступаете.

Эрвин кивнул. Вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Он постоял минуту, глядя на свои сапоги. Потом пошёл в столовую.

Вечером он собрал всех, кто остался в казарме. Двадцать семь человек. Те, кто вернулся из экспедиции. Те, кто не был в подвале.

Они стояли в столовой. Кто-то сидел на скамьях. Кто-то у стен. Пахло деревом и табаком. У кого-то была перевязана рука. Кто-то сидел с пустым взглядом.

Эрвин вышел вперёд. Встал перед ними. Сказал:

— Я скажу то, что должен. И уйду.

Тишина.

— В подвале дома Йегера мы нашли дневник. За стенами существует мир. Там живут люди. Они умеют превращаться в титанов. Они ненавидят нас. Считают нас проклятием, которое нужно стереть.

Он говорил коротко. Сухо. Как на брифинге.

— Мы шли за правдой. Правда оказалась приговором. Я знал, что может быть так. Я вёл вас, зная это.

Кто-то опустил голову. Кто-то смотрел в пол.

— За пять лет мы потеряли больше ста человек. Я считал каждую смерть. Я считал, что цель оправдывает цену. Теперь я знаю, что цена была выше, чем я думал. Но я не могу сказать, что поступил бы иначе.

Он замолчал. Посмотрел на них.

— Я жив, потому что Леви выбрал меня. Он выбрал меня, потому что я был нужен. Теперь я нужен для обороны. Я принял пост командующего. Не потому, что хочу. Потому что больше некому.

Он помолчал. Добавил:

— Я не прошу прощения. Я не прошу понимания. Я говорю вам правду, потому что вы имеете на неё право. И потому что я больше не хочу лгать.

Тишина была долгой. Никто не заговорил. Никто не ушёл.

Эрвин стоял и ждал. Потом повернулся и вышел.

Леви стоял у двери. Сложил руки на груди. Смотрел прямо перед собой. Не сказал ни слова.

Эрвин прошёл мимо него. В коридоре было темно. Он шёл к своему кабинету и не слышал шагов за спиной.

Утро было серым. Эрвин проснулся до сигнала. Оделся одной рукой — привычно, быстро. Застегнул ремень. Вышел в коридор.

В штабе было тихо. Только шаги дежурного в конце коридора.

Он зашёл в новый кабинет. Стол, стул, карта на стене. На столе лежала стопка бумаг. Первая — списки личного состава. Вторая — отчёт о запасах. Третья — запрос от гарнизона.

Он сел. Взял первый лист.

Провёл пальцем по строчкам. Фамилии, звания, статус. Те, кто погиб. Те, кто пропал без вести. Те, кто остался.

Он отложил лист в сторону. Взял второй.

И начал читать.

— Командующий, — сказал кто-то из двери.

Эрвин поднял голову. В дверях стоял молодой солдат. Растерянный. Бледный.

— Вас вызывает коммандер Пиксис. Срочно.

Эрвин кивнул. Положил бумагу на стол. Поднялся.

— Иду.

Солдат посторонился. Эрвин вышел в коридор.

Штаб просыпался. Где-то хлопнула дверь. Кто-то крикнул. Запахло утренним кофе.

Эрвин шёл по коридору. Тот же пол. Те же стены. Ничего не изменилось.

Он вошёл в кабинет Пиксиса.

Пиксис стоял у карты. Повернулся к нему.

— Ночью прибыл гонец из Орвда. Там замечены титаны. Обычно они не подходят так близко к стенам. Это что-то новое.

Эрвин подошёл к карте. Посмотрел на отметку.

— Сколько?

— Пока один. Может быть, два.

— Я вышлю разведку.

Пиксис кивнул.

— Это ваше решение.

Эрвин смотрел на карту. На точку у Орвда. На линию стены.

— Я знаю, — сказал он.

Повернулся и вышел.