Тот, кого официально нет

Стены комнаты были глухими. Ни окон, ни свитков на стенах — только стол, четыре стула и печать тишины, вплетённая в штукатурку. Комната для допросов, которую переименовали в зал заседаний, но суть не изменилась: здесь говорили только правду, потому что ложь не имела смысла. Печать давила на уши, делала каждый звук слишком громким — и слишком тихим одновременно.

Итачи сидел напротив двери. Справа — Какаши, в форме Хокаге, с книгой, которую он не открывал. Книга лежала на столе, и Какаши смотрел на неё, а не на Итачи. Слева — Саске. Младший брат смотрел в столешницу, и пальцы его левой руки лежали на правом запястье — проверенный способ не сжать кулак. Напротив Итачи, через стол, устроился Кабуто. Очки, белая чёлка, никакого выражения. Он сидел свободно, как на лекции, и ждал.

Какаши заговорил первым.

— Это не суд, — сказал он. — Но решение, которое мы примем, будет окончательным. Ты понимаешь?

Итачи кивнул. Он понимал. Он всегда понимал.

— Говори.

Итачи помолчал. Не для эффекта — собирал слова, которые десять лет лежали молча.

— В ночь резни я убил сорок семь шиноби клана Учиха. Включая отца и мать.

Голос был ровным. Он назвал цифру, потому что она была точной. Потом перечислил имена тех, кого помнил, — не всех, но достаточно, чтобы комната стала теснее. Тэссен, который учил его обращаться с кунаем. Хикару, которая пекла сладкие рисовые шарики на праздники. Тэцуо, его ровесник, с которым они соревновались в метании сюрикенов. Старейшина Ясухиро, который всегда ворчал на молодёжь, но никогда не отказывал в совете.

— Приказ отдал Третий Хокаге. От имени старейшин деревни.

Саске дёрнулся. Коротко, как от удара током. Итачи не повернул головы.

— Я согласился, потому что клан готовил переворот. Гражданская война означала бы крах Конохи. Другие деревни не ждали бы конца — ударили бы в момент слабости. Цена была одна жизнь против сотен. Я выбрал жизнь деревни.

Он говорил подробно. О собраниях клана, которые посещал с отцом. О том, как Фугаку Учиха впервые сказал ему: «Мы свергнем Хокаге». О том, как он пришёл к Третьему и предложил себя в качестве двойного агента, а потом — в качестве палача.

— Я не искал оправданий, — сказал Итачи. — Я принял решение. И выполнил его.

Какаши слушал, не моргая. Его единственный видимый глаз был неподвижен. Когда Итачи замолчал, он спросил:

— Ты знал, что мы найдём способ избежать войны?

— Знал, — ответил Итачи. — Но не был уверен, что успеем.

— Ты не дал нам времени.

— Я дал вам то, что у меня было.

Какаши кивнул. Больше он ничего не сказал. Он снова посмотрел на книгу, но не открыл её. Его пальцы лежали на обложке неподвижно.

Саске поднял голову. Взгляд был тяжёлым, как перед ударом. Он смотрел на Итачи, и в этом взгляде было всё: ярость, боль, растерянность.

— Ты мог сказать мне.

— Сказал бы ты мне, если бы я попросил тебя убить отца? — спросил Итачи без злости. — Я выбрал тебя живым. Это был единственный выбор, который я мог сделать.

Саске сжал челюсть. Его голос сорвался:

— Ты не дал мне выбора.

— Я знаю.

Кабуто поправил очки. Он не проявлял эмоций, только лёгкий интерес, как на лекции.

— Техника, которую ты использовал, — сказал он. — Это был шаринган, верно? Ты убивал каждого вручную, без призыва теней.

— Да.

— Сколько времени это заняло?

— Два часа. Может, три.

Кабуто кивнул, словно записывая данные.

— Ты использовал Цукуёми на ком-то из них?

— Нет. Только на своём брате.

Саске дёрнулся снова, но промолчал. Его пальцы сильнее сжали запястье.

Тишина вернулась. Она была плотной, как вода на глубине. Итачи слышал собственное дыхание — ровное, спокойное. Он сказал правду. Ничего не утаил. Ничего не приукрасил.

Правда никого не делает чище, подумал он. Она просто теперь сказана.

Какаши встал.

— Решение будет принято позже, — сказал он. — До тех пор ты останешься в деревне. Без имени. Без права выходить за ворота.

Итачи кивнул.

— Я понял.

Саске встал резко, стул скрипнул по полу. Он не посмотрел на брата. Вышел первым, и дверь за ним захлопнулась с глухим стуком.

Кабуто поднялся медленно, с лёгкой улыбкой.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно.

И вышел.

Какаши задержался на мгновение.

— Комнату тебе подготовят, — сказал он. — Завтра принесут вещи.

Итачи остался один.

Стены были глухими. Печать тишины работала исправно. Он сидел и смотрел на пустой стол, за которым только что сказал всё, что носил десять лет.

Ничего не изменилось.

Кроме того, что теперь это знали трое.

И он сам.

Теперь он был тем, кого официально нет. Имя, клан, прошлое — всё осталось за дверью, которую заперли. Он был в деревне, но не частью её. Он мог смотреть на неё из окна, но не мог выйти за ворота.

Он подошёл к стене, провёл пальцем по штукатурке. Печать тишины отозвалась лёгкой вибрацией.

Он сказал правду.

И правда не сделала его чище.

Она просто теперь была сказана.

Тренировочная площадка была заброшена. Трава пробилась сквозь трещины в камне, мишени покосились, деревянные столбы для отработки ударов почернели от дождей. Здесь они когда-то стояли друг напротив друга — старший терпеливо поправлял хват младшего, младший злился, что не получается с первого раза. Прошло больше десяти лет. Трава выросла по колено, и никто не приходил сюда ставить новые мишени.

Итачи пришёл утром. Не потому, что хотел вспомнить. Просто ноги сами вынесли к окраине, когда он вышел из той комнаты. Стражник у ворот проводил его взглядом, но не остановил — внутри деревни он мог идти куда угодно. Только за ворота нельзя.

Он стоял у центрального столба, касаясь пальцами выщерблин от кунаев. Большинство следов оставил Саске. Итачи помнил каждый промах — и каждую поправку. Учиха не должны промахиваться. Фраза отца, которую он передал брату.

Итачи не ждал. Но когда за спиной хрустнула ветка, он не обернулся. Он знал, кто пришёл. Знал по шагам — резким, тяжёлым, сдерживаемым.

— Ты знал, — сказал Саске.

Голос был глухим. Не злым — сдавленным, как будто слова приходилось выдавливать через горло.

Итачи обернулся.

Саске стоял в пяти шагах. Без меча, без брони — в простой тёмной рубашке, с распущенными волосами. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей.

— Знал что?

— Что ты жив. Что ты всё это время был здесь. Что Какаши знал. Что Кабуто знал. Что вся деревня знала, кроме меня.

Итачи молчал.

— Ты снова решил за меня, — сказал Саске. — Решил, что мне не нужно знать. Решил, что я не выдержу. Решил, что лучше оставить меня в неведении, чем сказать правду.

Итачи опустил руку со столба.

— Я не решал за тебя. Я не знал, что выживу.

— Но когда узнал — ты мог сказать. Ты мог найти способ.

— И что бы ты сделал?

Саске шагнул вперёд. Его глаза горели — не шаринганом, просто гневом, который не находил выхода.

— Я бы пришёл. Я бы спросил. Я бы…

— Ты бы попытался меня убить, — сказал Итачи ровно. — Или себя. Или обоих.

Саске замер.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Я знаю, что ты не простил. Я знаю, что ты носишь это внутри, как я ношу своё. И я знаю, что правда иногда не лечит — она делает хуже.

Саске сжал кулаки.

— Это не тебе решать.

— Я не решал. Я просто молчал.

— Это одно и то же.

Итачи не ответил. Он смотрел на брата и видел то же лицо, что десять лет назад, — только старше, жёстче, с линиями у рта, которых раньше не было.

Саске прошёлся по площадке. Трава шуршала под ногами. Он остановился у старой мишени, провёл пальцем по выщерблине.

— Ты всегда молчал, — сказал он. — Когда отец ругал меня за неудачи — ты молчал. Когда клан говорил, что я слабый — ты молчал. Когда ты уходил — ты молчал. Ты никогда не говорил мне ничего, пока не становилось поздно.

— Некоторые вещи не рассказывают, — сказал Итачи. — Их несут.

Саске резко обернулся.

— Это не ответ. Это оправдание.

— Это не оправдание. Это факт.

— Тогда объясни.

Итачи помолчал. Ветер шевелил траву, нёс запах пыли и нагретого камня.

— Есть вещи, которые нельзя переложить на другого, — сказал он. — Не потому, что он не выдержит. А потому, что они становятся его грузом — и он уже не сможет от него избавиться. Я нёс это один. Я выбрал это. Я не имел права делить это с тобой.

— Ты мой брат, — сказал Саске. Голос дрогнул. — Ты имел право.

— Я хотел, чтобы ты жил.

— Я жил. Я жил с ненавистью к тебе. Я жил с мыслью, что убью тебя сам. Я жил с ложью, которую ты мне оставил. И это было лучше, чем правда?

Итачи смотрел на него долго. Потом сказал тихо:

— Да.

Саске дёрнулся, как от удара.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю. Я понимаю, что ты злишься. Я понимаю, что ты имеешь право злиться. Я понимаю, что ты хочешь, чтобы я сказал: я был неправ, я должен был сказать тебе, я должен был дать тебе выбор. Но я не скажу этого, потому что я сделал то, что считал правильным. И я сделал бы это снова.

Саске стоял неподвижно. Его дыхание было неровным, кулаки сжаты, но он не нападал. Он просто стоял и смотрел на брата, и в этом взгляде было всё: ярость, боль, растерянность — и что-то ещё, что Итачи не мог назвать.

— Ты невыносим, — сказал Саске.

— Я знаю.

— Ты всегда был невыносим. Ты всегда считал, что знаешь лучше. Что ты старше, что ты умнее, что ты должен решать за всех. Ты убил отца и мать, потому что решил, что это правильно. Ты оставил меня в живых, потому что решил, что это правильно. Ты молчал, потому что решил, что это правильно. Когда ты перестанешь решать за меня?

Итачи посмотрел на него. В его глазах не было сожаления — только усталость.

— Когда ты перестанешь быть моим братом.

Саске замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни.

Он хотел что-то сказать. Открыл рот — и закрыл. Его лицо дёрнулось, как будто он поймал себя на том, что хочет ответить, но не знает как.

Потом он развернулся и пошёл.

Шаги были быстрыми, почти бегом. Он не оглянулся. Он не сказал больше ни слова.

Итачи остался один.

Он стоял на тренировочной площадке, где они когда-то учились бросать кунаи. Солнце поднялось выше, тени стали короче. Он смотрел на мишени, на траву, на следы, которые оставил брат.

Он сказал правду. Не ту, что на допросе — другую. Правду о том, что некоторые вещи не рассказывают. Их несут.

Саске ушёл. Рана осталась открытой.

Итачи не знал, заживёт ли она когда-нибудь.

Он стоял на пустыре до темноты. Солнце село за крыши деревни, тени стали длинными, потом исчезли совсем. Зажглись огни в окнах. Где-то лаяла собака. Где-то смеялись дети.

Итачи стоял и смотрел в ту сторону, куда ушёл брат.

Потом он опустил голову и пошёл обратно.

В комнату без окон. В тишину, которую никто не нарушит.

Он нёс то, что нёс. И не знал, сколько ещё сможет нести.

Он вышел на седьмой день.

Не потому, что захотел. Просто в комнате кончилась вода, и стражник, который приносил еду, сказал, что теперь Итачи может ходить в деревню сам. Внутри. Без сопровождения. Потому что все знают.

— Знают что? — спросил Итачи.

Стражник — молодой, лет двадцати, с нашивкой чунина — посмотрел на него, потом в сторону.

— Всё. Про клан. Про приказ. Про вас.

Итачи не ответил. Он взял кувшин и вышел.

Воздух был влажным, низкие облака обещали дождь к вечеру. Деревня жила обычной жизнью — лавки открыты, дети бегают, шиноби идут по делам. Но Итачи слышал другое. Голоса были тише обычного. Паузы — длиннее. Взгляды — короче.

Он шёл к рынку. Не потому, что ему что-то было нужно. Просто ноги несли вперёд.

У ларька с рыбой стояли двое — старик в простой одежде и женщина лет тридцати с повязкой куноичи на рукаве. Итачи остановился в десяти шагах, делая вид, что рассматривает товар.

— Это было необходимо, — говорил старик. Голос у него был скрипучий, настойчивый. — Ты тогда ещё не родилась. Клан готовил переворот. Если бы не этот Учиха, мы бы все погибли в гражданской войне.

— Но он убил своих родителей, — ответила куноичи. — Он убил детей. Как можно оправдать это?

— Я не оправдываю. Я объясняю. Разницу понимаешь?

— Нет. Я не понимаю, как можно жить с этим знанием. Мы все эти годы думали, что он предатель. А теперь оказывается, что он выполнял приказ. И те, кто отдал приказ, — они тоже здесь. Они тоже живут.

— Они принимали решения, — сказал старик жёстко. — Тяжёлые решения. Не для себя — для деревни.

— И поэтому это правильно?

— Поэтому это не наше дело судить.

Куноичи покачала головой и отошла. Старик посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на Итачи. Их глаза встретились на секунду. Старик ничего не сказал. Отвернулся.

Итачи пошёл дальше.

Он не знал, узнал ли его старик. Это было неважно.

Госпиталь встретил его запахом лекарств и тихими шагами. Кабуто ждал его в кабинете на втором этаже — сидел за столом, перебирая бумаги, и даже не поднял головы, когда Итачи вошёл.

— Вовремя, — сказал Кабуто. — Садитесь. Проверим показатели.

Итачи сел. Кабуто работал молча, быстро, профессионально. Его пальцы касались шеи Итачи, проверяли пульс, заглядывали в глаза. Всё как в прошлый раз.

— Чакра восстанавливается медленно, — сказал Кабуто. — Но стабильно. Ещё месяц — и можно будет говорить о лёгких нагрузках.

— Я не собираюсь тренироваться.

— Я знаю. Но организм сам решит, когда ему восстанавливаться.

За дверью послышались голоса. Кабуто не обратил внимания, но Итачи слушал.

— Мой отец был в Совете, — говорил мужской голос. — Он говорит, что Третий Хокаге знал. Что он отдал приказ. Лично.

— И что теперь? — ответил второй, помоложе. — Теперь мы должны благодарить убийцу?

— Нет. Но мы должны признать, что он спас нас.

— От чего? От себя самих?

— От войны. От раскола. От того, что могло уничтожить Коноху.

— А если бы он отказался? Если бы он сказал «нет»?

— Тогда Совет нашёл бы другого. Или сделал бы это сам. Исход был бы тот же. Только хуже.

— Ты оправдываешь его.

— Я не оправдываю. Я понимаю.

Голоса стихли. Шаги удалились.

Кабуто посмотрел на Итачи поверх очков.

— Интересное время, — сказал он. — Правда вышла наружу, и теперь каждый решает, как ему с этим жить.

— Ты тоже решаешь? — спросил Итачи.

Кабуто улыбнулся — тонко, без тепла.

— Я наблюдаю. Это моя роль.

Итачи не ответил.

Он вышел из госпиталя через чёрный ход. Не потому, что прятался. Просто главный вход был слишком люден.

Академия находилась в двух кварталах. Итачи не планировал идти туда, но ноги свернули сами. Он остановился у забора, глядя на площадку, где дети отрабатывали базовые стойки. Инструктор — молодой мужчина с нашивкой токубецу — ходил между рядами, поправляя руки и ноги.

Перемена. Дети разбежались. Итачи стоял у забора, и никто не обращал на него внимания.

— Учиха — предатели, — сказал мальчик лет десяти. Он сидел на скамейке, чиркая палкой по земле. — Мой папа так сказал.

— Нет, — ответила девочка. Она была чуть старше, с серьёзным лицом. — Мой папа сказал, что их убили, потому что они хотели войну.

— Но один Учиха их всех убил. Он предатель.

— Он спас деревню.

— Он убийца.

— Иногда одно и то же, — сказал третий голос. Инструктор подошёл к детям. Он говорил спокойно, но в голосе была усталость. — Иногда человек делает то, что должен, и это делает его и тем, и другим. Вырастете — поймёте.

Дети замолчали. Инструктор посмотрел в сторону забора. Увидел Итачи. Замер на секунду.

Итачи кивнул — чуть заметно.

Инструктор кивнул в ответ.

Итачи пошёл обратно.

Он вернулся в свою комнату к вечеру. Дождь так и не начался — облака разошлись, и закат окрасил небо в оранжевый и серый. Итачи сел на пол, прислонившись к стене, и закрыл глаза.

Он слышал голоса всего дня. Старик у ларька. Куноичи. Двое в госпитале. Дети у академии. Инструктор.

Правда вышла. И она не соединила — она разделила. Каждый взял из неё то, что хотел взять. Защиту. Осуждение. Понимание. Отрицание.

Итачи не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни горечи. Он просто сидел в тишине и ждал.

Шаги за дверью раздались через час.

Два человека. Один — стражник. Второй — Какаши.

Шестой Хокаге вошёл без стука. Он выглядел усталым — под глазами тени, плечи опущены. Он закрыл дверь за собой и остановился напротив Итачи.

— У меня есть новость, — сказал Какаши. — Совет принял решение.

Итачи поднял голову.

— Какое?

— Официальное помилование. Восстановление имени. Ты снова можешь называться Учиха Итачи.

Итачи молчал.

— Это не моё решение, — добавил Какаши. — Совет проголосовал. Большинством. Они считают, что правда должна быть признана, а ты — прощён.

— Я не просил прощения.

— Я знаю. Но это не про тебя. Это про деревню. Про то, как она смотрит на своё прошлое.

Итачи смотрел на Какаши долго. Потом сказал:

— Если я приму это — что изменится?

— Ты сможешь жить. Не в подвале. Не под надзором. Ты сможешь выходить за ворота. Ты сможешь носить свою фамилию.

— А если не приму?

Какаши помолчал.

— Тогда останешься здесь. Будешь тем, кого официально нет. Выбор за тобой.

Итачи опустил взгляд на свои руки. Ладони были пусты. Ни меча, ни печатей, ни крови. Только линии судьбы, которые он давно перестал читать.

— Я подумаю, — сказал он.

Какаши кивнул. Он постоял ещё секунду, будто хотел добавить что-то, но передумал. Развернулся и вышел.

Дверь закрылась.

Итачи остался один.

Он сидел в тишине и смотрел на свои руки. Помилование. Имя. Всё, чего он не искал.

Но он думал не о себе.

Он думал о Саске. О том, как брат воспримет эту новость. О том, что имя Учиха теперь снова можно носить — но не смыть.

Он думал о детях у академии. О куноичи у ларька. О старике, который защищал Совет.

Правда вышла. И она не стала легче.

Итачи закрыл глаза.

Он не знал, что ответить.

Он пришёл на рассвете.

Какаши сидел в кабинете один — чашка остывшего чая, стопка бумаг, утро за окном серое и тихое. Он поднял голову, когда Итачи вошёл, и ничего не сказал. Ждал.

Итачи остановился перед столом. Руки опущены по швам. Глаза смотрят прямо.

— Я отказываюсь.

Какаши не изменился в лице. Он отставил чашку, сложил пальцы на столе.

— Можно узнать почему?

— Моё имя не должно быть отмыто раньше памяти о тех, кого я убил. Клан Учиха не нуждается в реабилитации от Совета, который приказал его уничтожить. Честь не чинится бумагой.

— Это не реабилитация, — сказал Какаши тихо. — Это признание факта. Ты действовал по приказу.

— Я держал меч. — Итачи говорил ровно, без нажима. — Приказ не отменяет сорока семи смертей. Я не прошу, чтобы меня судили. Но я не приму прощения, которого не заслужил.

Какаши смотрел на него долго. Потом откинулся на спинку стула.

— Что ты хочешь вместо этого?

— Работу. — Итачи помолчал. — Ту, которую никто не хочет. Обучение детей, которых не берут в Академию. Детей из семей, пострадавших в смутах. Тех, кого деревня предпочитает не замечать.

— Ты хочешь учить?

— Я хочу, чтобы они видели то, чего не видят другие. Чтобы у них был выбор, которого не было у меня.

Какаши молчал долго. Потом кивнул.

— Есть заброшенное додзё в западном квартале. Там никто не занимается уже лет пять. Крыша течёт, пол прогнил. Если хочешь — оно твоё.

— Хочу.

Какаши достал ключ из ящика стола, положил на стол.

— Детей я пришлю. Никто не будет задавать вопросов. — Он помолчал. — Ты уверен?

Итачи взял ключ.

— Да.

Додзё пахло сыростью и старым деревом. Окна затянуло паутиной, татами в углах сгнило, на полу — следы птичьего помёта. Итачи стоял в центре и смотрел вверх — в дыру в крыше, сквозь которую виднелось серое небо.

Он работал три дня.

Приводил в порядок пол, менял татами, заделывал щели. Работал молча, с утра до вечера, не останавливаясь на обед. Стражник приносил еду и уходил. Итачи не разговаривал.

На четвёртый день пришли дети.

Их было четверо. Мальчик лет двенадцати — худой, с цепочкой шрамов на левой руке. Девочка чуть старше — смотрела исподлобья, пальцы сжимались в кулаки. Двое младших — брат и сестра, лет девяти и семи, — держались за руки.

Итачи сидел в центре додзё, сложив руки на коленях. Дети остановились у порога. Никто не входил.

— Заходите, — сказал Итачи. — Садитесь напротив.

Девочка со шрамами шагнула первой. Остальные — за ней. Они сели в ряд, глядя на Итачи с настороженностью, которую он узнавал. Он видел такой взгляд у Саске. Много лет назад.

— Как вас зовут? — спросил он.

Мальчик со шрамами назвался первым. Кендзи. Девочка — Аой. Младшие — Юки и Такеши.

— Я не буду учить вас драться, — сказал Итачи.

Дети переглянулись.

— Тогда зачем мы здесь? — спросил Кендзи. Голос у него был грубый, с вызовом. — Меня сюда отправили, потому что я не сдал экзамен в Академию. Сказали, что я научусь.

— Научишься. Но не драться.

Итачи поднял руку, показал на стену.

— Что вы видите?

Дети посмотрели на стену. Дощатая, старая, с тенью от трещины.

— Стену, — сказал Такеши.

— А ещё?

— Дерево, — добавила Юки.

— А ещё?

Аой нахмурилась.

— Трещину.

— Хорошо. — Итачи опустил руку. — А что вы видите, когда смотрите на человека?

Тишина. Кендзи сжал челюсть.

— Врага, — сказал он.

— Почему?

— Потому что все — враги.

— Все?

— Те, кто сильнее. Те, кто может ударить. Те, кто уже ударил.

Итачи кивнул. Он не спорил.

— Ты прав. Но не полностью. — Он посмотрел на Кендзи. — Твой отец был шиноби?

Кендзи дёрнулся. Не ответил.

— Он погиб на войне, — сказала Аой тихо. — Его отправили в разведку. Приказ был плохим. Он знал, что не вернётся. Но пошёл.

— Потому что не мог отказаться, — закончил Итачи.

Аой подняла на него глаза.

— Вы знали моего отца?

— Нет. Но я знаю этот приказ.

Она смотрела на него долго. Потом опустила взгляд.

— Я хочу быть сильной, — сказала она. — Чтобы никто не мог меня заставить.

— Сила не в этом, — ответил Итачи. — Сила — видеть, когда тебя используют, и иметь выбор. Не умение убивать. Умение решать.

— А как этому научиться? — спросил Кендзи.

Итачи поднялся. Он подошёл к стене, провёл пальцем по трещине.

— Сначала научиться смотреть. Потом — думать. Потом — решать. Я покажу вам, как.

Он повернулся к детям.

— Закройте глаза. Скажите, что слышите.

Они закрыли. Тишина. Потом Юки сказала:

— Ветер.

— Ещё.

— Птица, — добавил Такеши.

— Дышит кто-то, — сказала Аой.

— Это вы дышите, — поправил Итачи. — Вы слышите себя.

Он помолчал.

— А теперь откройте глаза и скажите: что изменилось за то время, пока вы их закрывали?

Дети смотрели на него. Потом Кендзи медленно сказал:

— Тень. Она сдвинулась.

— Да. Солнце поднялось выше. Вы заметили это, потому что смотрели. — Итачи сел обратно. — В бою, в разговоре, в решении — вы должны видеть то, что меняется. То, что не на виду. Человек говорит одно, а делает другое. Приказ звучит правильно, но ведёт к гибели. Вы должны видеть это. Пока не стало поздно.

Аой посмотрела на свои руки.

— А если уже поздно?

Итачи не ответил сразу. Он смотрел на неё — девочку, которая уже знала, что такое потеря.

— Тогда ты учишься жить с этим, — сказал он наконец. — И не позволяешь этому сломать тебя.

Он поднялся.

— На сегодня достаточно. Завтра в то же время.

Дети встали. Кендзи задержался у порога.

— Вы Учиха Итачи, да? Тот, кто убил свой клан?

Итачи посмотрел на него.

— Да.

Кендзи кивнул.

— Мой отец говорил, что вы — чудовище. Но вы не похожи на чудовище. Вы похожи на человека, который устал.

Итачи не ответил.

Мальчик вышел.

Додзё опустел. Итачи стоял в центре, глядя на дыру в крыше. Свет пробивался сквозь неё тонкими лучами, пыль кружилась в воздухе.

Он не знал, чему научит этих детей. Но он знал, что будет приходить сюда каждый день.

Без имени. Без звания. Без прошлого, которое можно простить.

Он будет учить их смотреть.

Потому что сам научился этому слишком поздно.

Итачи сел на татами, скрестив ноги, и закрыл глаза. До вечера было ещё далеко. А завтра придут новые дети.

И он будет здесь.

Это единственное, что он ещё мог выбрать.