Прошёл месяц после того, как её вытащили из воды. Месяц, который Элизабет прожила в странной дымке восстановления: тошнота, слабость, лёгкий шум в левом ухе, не покидающий её даже во сне. Картер говорил о последствиях удара головой, о том, что морская вода в лёгких — не подарок. Джеймс приходил каждый день. Он приносил книги, травяные настои, которые она отвергала, и сидел в кресле у её кровати, молча наблюдая, как она спит или пытается читать. Он больше не заговаривал о предложении. Она тоже молчала. Слова, сказанные на крепостном валу, повисли между ними невысказанным вопросом и недополученным ответом.
Она поправилась достаточно, чтобы вернуться в свой дом на Элм-стрит, к практике. И тогда пришло приглашение на бал в честь сбора урожая в губернаторской резиденции. На конверте её имя было написано рядом с его: «Капитан-командор Джеймс Норрингтон и мисс Элизабет Дженнер».
— Это формальность, — сказал он, когда принёс его сам. Они стояли в её кабинете среди запахов лекарственных трав и старого дерева. — Тебя ни к чему не обязывает. Но если ты не появишься, будут вопросы.
Она взяла тяжёлый лист, провела пальцем по тиснёному гербу. «Я появлюсь».
Бал был шумным и ярким, полным запаха спелых фруктов, воска и дорогого табака. Она надела простое платье из сероватого шёлка, без корсета, с высоким воротом. Джеймс встретил её у входа, его рука под локоть была твёрдой и уверенной. Он провёл её через толпу, отвечая на поклоны и поздравления, его лицо было спокойной маской учтивого внимания.
Они танцевали. Менуэт, затем контрданс. Его рука на её талии была лёгкой, почти невесомой, будто он боялся снова причинить ей боль. Она чувствовала, как за их спинами шепчутся, как дамы за веерами обмениваются многозначительными взглядами. «Та самая, что вышла из тюрьмы. Та, что чуть не утонула на его глазах».
После второго танца он наклонился к ней. Его дыхание коснулось её уха.
— Хватит на сегодня? — спросил он тихо.
Она кивнула.
Он не повёл её к выходу через главные двери. Вместо этого мягко, но неуклонно направил её в сторону стеклянных дверей, ведущих в большой сад, залитый лунным светом и украшенный бумажными фонариками. Там было тише. Звуки музыки и смеха доносились приглушённо, как из другого мира.
Они свернули на боковую аллею, где фонариков не было, и только полная луна освещала их путь серебристым светом. Он остановился возле каменной скамьи, заросшей жасмином. Аромат был густым, почти одуряющим.
— Элизабет, — начал он, выпустив её руку.
Она повернулась к нему, ожидая. Ожидая повтора. Ожидая того же предложения, того же вопроса, который оборвался в воздухе месяц назад.
Джеймс не смотрел ей в глаза. Он смотрел на свои руки, которые медленно сняли белые перчатки, одну за другой. Потом поднял голову.
— Я всё испортил в тот день, — сказал он. Голос его был низким, лишённым всякой официальности. — Я говорил о себе. О своём праве, о своей чести. Я не подумал о том, что ты стоишь в этом проклятом платье, которое я же тебе подарил, и не можешь дышать. Я не увидел, что ты падаешь. Я был слеп.
— Ты спас меня, — тихо возразила она.
— Я едва не убил тебя! — Его голос сорвался, в нём прозвучала подавленная ярость, направленная на самого себя. Он сделал шаг назад, провёл рукой по лицу. — Я чуть не похоронил тебя в море из-за своей поспешности и глупости.
Он замолчал, собираясь с мыслями. Где-то вдали громко рассмеялась группа гостей.
— Поэтому я не повторю тех слов, — наконец сказал Джеймс. Он посмотрел на неё прямо. — Не буду просить тебя стать моей женой, как просил тогда. Потому что это было требование. Требование моего счастья, моих условий. А сейчас… — Он сделал шаг вперёд. — Сейчас я просто спрашиваю. Элизабет. Выйдешь ли ты за меня? Не ради моей карьеры или нашего положения в свете. А ради нас. Ради того, чтобы просыпаться рядом. Ради права заботиться о тебе, не скрываясь. Ради возможности защитить тебя законно, перед всеми. Выйдешь ли ты за меня, зная все риски, зная, что я могу снова ошибиться, что моя служба опасна, что мир несправедлив к нам? Выйдешь ли ты, если это будет только твоим выбором?
Он не протягивал кольца. Не вставал на колено. Он просто стоял перед ней, в парадном мундире при лунном свете, с обнажёнными руками и глазами, полными такой уязвимой надежды, что у неё перехватило дыхание. По-настоящему перехватило, без всякого корсета.
Она помнила холод воды. Помнила его крик. Помнила, как он резал ножом парчу, а её тело поглощала темнота. И потом — как он каждый день сидел у её кровати, не требуя ничего, просто присутствуя. Как он добился, чтобы её имя фигурировало в приглашениях рядом с его. Как он боролся за её невиновность, рискуя всем.
Это не было сказкой. Это было предложение союзника. Человека, который уже доказал, что будет биться за неё до конца, даже против течения.
— Да, — сказала она. Просто и ясно. — Да, Джеймс, я выйду за тебя.
Он закрыл глаза на секунду, как будто с него свалилась невероятная тяжесть. Потом открыл их, и в них вспыхнуло такое облегчение, такая радость, что её сердце сжалось.
— Спасибо, — прошептал он. Потом взял её лицо в свои тёплые, шершавые ладони и поцеловал. Медленно, бережно, как драгоценность, которую боишься разбить. И в этом поцелуе не было страсти бала в заброшенном саду — была благодарность, обещание и тихая, непоколебимая уверенность.
В ту же ночь, вернувшись домой, он прислал кольцо с курьером. Простое золотое кольцо, без камней. К нему была приколота записка его твёрдым почерком: «Для начала. Выбирай любое другое, когда захочешь».
Период помолвки был не похож на то, что она когда-либо могла представить. Не было бесконечных визитов к портнихе, обсуждения меню и приданого. Были долгие вечерние разговоры в её гостиной над картами и чертежами их будущего дома на Холм-стрит. Он советовался с ней по поводу расположения кабинета, освещения, полок для её книг и инструментов. Она вникала в сметы, предлагала более прочные материалы для веранды, выходящей в сад.
Официальное объявление было сделано в гостиной губернатора. Сэр Эдмунд Грин поздравил их с искренней теплотой, а леди Грин устроила для Элизабет небольшой чай с дамами высшего общества Порт-Ройяла. Дамы смотрели на неё с любопытством, оценивающе, но уже без прежнего презрения. История её спасения, её медицинская практика и явная благосклонность нового командора делали своё дело.
Одним утром к ней явился Теодор Гроувс. Он стоял на пороге в хорошо сшитом, но не новом мундире, его лицо было загорелым и более спокойным, чем она помнила.
— Мисс Дженнер, — сказал он, сняв шляпу. — Я принёс поздравления. И… извинения. За всё.
— Вас произвели в капитаны, — заметила она, пропуская его внутрь. Она знала об этом от Джеймса. Гроувс получил под командование небольшой шлюп для патрулирования побережья.
— Да. Неожиданно. — Он слегка улыбнулся. — Думаю, это способ Адмиралтейства держать меня подальше от важных дел и важных людей. Но я… благодарен. Я уезжал. Думал. Много думал. — Он помолчал, глядя на свои руки. — Норрингтон был прав. Во всём. И я хотел бы… если он не против… я хотел бы быть его шафером на вашей свадьбе. В знак того, что старые обиды похоронены. С его стороны и с моей.
Элизабет налила ему чаю. «Он будет очень рад, капитан Гроувс».
Свадьбу назначили на раннее утро, чтобы избежать полуденной жары. Местом выбрали небольшую каменную площадку на скалистом мысе рядом с фортом Чарльз, откуда открывался бескрайний вид на море. Алтарем служила простая деревянная арка, увитая белыми цветами жасмина и местными яркими орхидеями.
Утро Элизабет началось в её доме на Элм-стрит. Мэри, уже родившая здорового мальчика и ставшая её верной помощницей, помогала ей одеваться. Платье было кремового цвета, из лёгкого, но плотного шёлка, без единой костяной пластинки в лифе. Лиф мягко облегал грудь, рукава были длинными и узкими, а юбка ниспадала мягкими складками. Фата из тончайшего тюля была закреплена на аккуратно уложенных каштановых волосах, собранных в элегантную, но невысокую причёску, чтобы не давить на голову.
Она смотрела на своё отражение в зеркале и почти не узнавала себя. Не было прежней осуждённой в грубом платье, не было и ослепляющей красавицы в парче. Перед ней стояла женщина со спокойным, ясным лицом. В её глазах читалась лёгкая тревога, но не страх. Она взяла в руки маленький букет из белых цветов и выдохнула.
— Вы прекрасны, мисс, — тихо сказала Мэри, поправляя складку на фате.
К площадке её повёз нанятый экипаж. Вокруг уже собралось небольшое общество: офицеры «Бесстрашного» в парадной форме, несколько семей из города, пациенты Элизабет, скромно стоявшие поодаль. И Джеймс.
Он стоял у арки-алтаря спиной к морю, в полном парадном мундире капитана-командора. Треуголка с золотым галуном была у него в левой руке. Рядом с ним, чуть сзади, вытянувшись в почти безупречной стойке, был Теодор Гроувс. Его лицо было серьёзным, но спокойным.
Когда Элизабет пошла к алтарю под руку с пожилым полковым священником, согласившимся провести церемонию, Джеймс не сводил с неё глаз. Его взгляд был тёплым, твёрдым и полным такого безоговорочного восхищения, что её собственное волнение начало рассеиваться, как туман на утреннем море.
Они стояли друг напротив друга под аркой из цветов, а позади них простиралась бескрайняя синева Карибского моря. Священник начал говорить обычные слова, но они звучали иначе на этом ветреном мысу, под крики морских птиц.
— Джеймс Норрингтон, — сказал священник. — Обещаешь ли ты любить эту женщину, утешать её, уважать и хранить её, в болезни и в здравии, и, оставив всех других, хранить верность ей одной, пока смерть не разлучит вас?
Джеймс смотрел только на неё. Его голос, обычно такой ровный и сдержанный, слегка дрогнул, но слова прозвучали ясно, так, чтобы слышали все, включая шумящие волны.
— Обещаю.
— Элизабет Дженнер, обещаешь ли ты любить этого мужчину, повиноваться ему, служить ему, утешать его, уважать и хранить его, в болезни и в здравии, и, оставив всех других, хранить верность ему одной, пока смерть не разлучит вас?
Она взяла его протянутую руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони крепко, надёжно.
— Обещаю.
Потом были кольца. Он надел ей на палец простое золотое кольцо, которое прислал в ночь помолвки. Она надела ему на палец такое же, которое заказала сама.
— Объявляю вас мужем и женой, — произнёс священник. — То, что Бог сочетал, человек да не разлучает.
И тогда Джеймс, не дожидаясь подсказки, приподнял её фату. Его руки коснулись её щёк, и он поцеловал её. Не как на балу, не как в саду при луне. Это был долгий, нежный, но полный безоговорочной преданности поцелуй. Поцелуй человека, который наконец-то получил право открыто любить. Ветер подхватил её фату, и она на мгновение окружила их лёгким облаком, прежде чем он мягко опустил её снова.
Раздались аплодисменты. Гроувс, стоявший рядом, вытер ладонью уголок глаза и крикнул что-то одобрительное, что потонуло в общем шуме.
Банкет устроили в большом зале форта. Была музыка, еда, тосты. Капитан Гроувс произнёс короткий, искренний тост за здоровье новобрачных, пожелав им «спокойного моря и попутного ветра во всех будущих плаваниях». Джеймс кивнул ему в ответ, и в этом кивке было больше, чем формальная благодарность — было прощение и принятие.
Элизабет танцевала со своим мужем, чувствуя, как его рука лежит на её талии уже без прежней осторожности, с уверенностью обладания, которое не угнетало, а защищало. Она ловила на себе взгляды гостей и видела в них уже не осуждение, а любопытство и даже долю уважения. Она прошла через трюм, суд, шторм, падение с крепостной стены и дуэль за свою любовь. Теперь она стояла здесь, в кремовом платье, как жена одного из самых перспективных офицеров Карибской эскадры.
Когда стемнело и фонари зажглись, Джеймс наклонился к её уху.
— Пора? — тихо спросил он.
Она кивнула.
Он попрощался с губернатором и гостями, затем, к лёгкому удивлению и одобрительному смеху присутствующих, легко подхватил её на руки. Элизабет обвила его шею, прижалась лицом к его мундиру, пахнущему морем, порохом и чем-то бесконечно родным.
Он пронёс её через весь зал, потом по каменным ступеням и коридорам форта, к ожидавшему у выхода экипажу. Усадил её внутрь, сел рядом и взял её руку в свою. Всю дорогу до дома на Холм-стрит они молчали. Его большой палец медленно водил по её костяшкам.
Дом встретил их тишиной и запахом свежей краски и воска. Он был не слишком большим, но светлым и уютным. В прихожей горела одна лампа, отбрасывая тёплые тени на деревянные панели.
На пороге гостиной Джеймс снова поднял её на руки.
— Традиция, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти мальчишеская нотка.
Он переступил порог, пронёс её через всю гостиную и только в дверях их спальни осторожно опустил на пол. Комната была залита лунным светом, падавшим из больших окон. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, комод, умывальник. Всё просто, крепко, надёжно.
Он зажёг свечу на комоде, и мягкий свет заколебался по стенам. Потом повернулся к ней.
— Боюсь, с застёжками мне снова придется иметь дело, — сказал он, и в его глазах мелькнула тень того ужаса на крепостном валу.
— На этот раз они не так коварны, — тихо ответила она, поворачиваясь к нему спиной.
Его пальцы, уверенные и тёплые, медленно расстегнули пуговицы на спине её платья. Ткань мягко соскользнула с её плеч, упала на пол. Он помог ей снять нижние юбки, пока она стояла в одной тонкой сорочке. Потом повернул её к себе.
Он смотрел на неё при свечах, и его взгляд был полон такого благоговения, что у неё ёкнуло сердце. Он протянул руку и коснулся её щеки, потом провёл пальцем по линии челюсти, по шее.
— Ты так красива, — прошептал он. — Это почти нереально.
Потом его руки обвили её талию, и он притянул её к себе. Его губы нашли её губы, и этот поцелуй уже не был ни нежным, ни сдержанным. В нём была вся накопившаяся за месяцы тоска, страх потерять её, радость от того, что она жива, что она здесь, что она его. Его руки скользили по её спине через тонкую ткань сорочки, прижимая её к себе так крепко, будто он хотел вобрать её внутрь.
Она ответила ему с той же страстью, запустив пальцы в его уже распущенные волосы, чувствуя под ладонями твёрдые мышцы его спины через мундир. Она помогала ему расстегнуть пуговицы мундира, стянуть его с плеч, потом — рубаху. Его тело было знакомым и новым одновременно: старые шрамы, новые — от дуэли с Гроувсом, твёрдые плечи и грудь моряка.
Он поднял её и отнёс к кровати, осторожно опуская на прохладные простыни. Потом лёг рядом, обвивая её своим телом, покрывая её лицо, шею, плечи поцелуями, которые становились всё более нетерпеливыми, более требовательными. Его руки скользили по её бёдрам, снимая с неё последнюю преграду из ткани.
Когда он вошёл в неё, медленно, давая ей привыкнуть, она вскрикнула от непривычного ощущения — не боли, а странной, пронзительной полноты. Он замер, прижавшись лбом к её плечу, его дыхание было прерывистым.
— Всё хорошо? — хрипло спросил он.
Она кивнула, не в силах выговорить ни слова, и потянула его к себе, глубже. Он застонал, и это был звук чистейшего наслаждения, смешанного с облегчением.
Он двигался в ней с той же дисциплинированной, но неукротимой силой, с какой командовал своим кораблём: выверенные, мощные толчки, которые постепенно ускорялись, подчиняясь нарастающей волне. Она цеплялась за его плечи, за шею, её тело вспыхивало жаром, отвечая каждому его движению. Мир сузился до кровати, до его тела над ней, до его тяжёлого дыхания у её уха, до нарастающего, неудержимого давления в самой глубине её живота.
Он крикнул её имя, когда его тело напряглось в последнем, глубоком толчке, проливая в неё жар. И в этот же момент её собственное тело взорвалось волной спазмов, таких сильных, что она закричала, впиваясь ногтями ему в спину.
Он рухнул на неё, весь мокрый от пота, тяжёлый и безвольный, но тут же перевернулся на бок, не выпуская её из объятий, прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет.
Они лежали так долго, слушая, как их сердца стучат в унисон, постепенно замедляясь. Лунный свет скользил по их спутанным ногам, по его руке, лежащей у неё на груди.
— Я люблю тебя, миссис Норрингтон, — наконец прошептал он в темноту.
Она повернула голову и поцеловала его в уголок рта, солёный от пота.
— И я тебя люблю, — сказала она. — Мой муж.
Он прижал её крепче к себе, и его дыхание стало ровным и глубоким. Но прежде чем погрузиться в сон, она почувствовала, как его пальцы, лежащие у неё на животе, слегка дрогнули, будто проверяя, реальна ли она.