Вход без стука

— Откройте, это медицинский осмотр.

Сакура стояла перед рассохшейся дверью, держа в руке стандартный планшет для записей. Она могла бы зайти без стука — дверь всё равно не закрыта, и чакру Саске она чувствовала ещё на подходе к кварталу Учиха. Но стучать было правильно. Формально. По процедуре.

Тишина за дверью длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы человек решил: открывать или нет. Потом шаги — тяжёлые, неторопливые — и дверь отошла внутрь.

Саске стоял в проёме. Те же чёрные волосы, только длиннее, падают на глаза. Та же одежда — тёмная, простая, без знаков отличия. Сухой, резкий, будто из него вынули всё лишнее и забыли доложить обратно.

— Проходите, — сказала Сакура ровно. — Осмотр займёт около часа.

Он посторонился, пропуская её внутрь.

Внутри было пусто. Не бедно — пусто. Комната, в которой жил последний Учиха, напоминала склад вещей, которые кому-то уже не нужны, но выбросить жалко. У стены — футон, свернутый в рулон. В углу — низкий стол, на нём чашка и кувшин. Ничего личного. Ни одной вещи, которая сказала бы: здесь живёт человек.

Сакура положила планшет на стол, достала из сумки тонометр и стетоскоп.

— Садитесь.

Он сел на край футона, не спрашивая, зачем и что она собирается делать. Просто сел и ждал. Сакура подошла ближе, надела стетоскоп.

— Дышите глубже.

Она слушала его лёгкие и чувствовала, как под пальцами бьётся пульс. Ритм ровный, спокойный. Слишком спокойный для человека, который семь лет таскал на себе приговор целой деревни.

— Лёгкие чистые, — сказала она, записывая. — Жалобы на дыхание есть?

— Нет.

— Хорошо. Давление.

Она наложила манжету, начала накачивать. Воздух шипел, наполняя резину. Саске смотрел в стену напротив, не на неё. Она смотрела на стрелку тонометра, стараясь не думать о том, как сильно он похудел.

— Сто двадцать на семьдесят, — сказала она. — В пределах нормы.

Он не ответил.

Сакура сняла манжету, убрала тонометр. Достала блокнот для записи чакры.

— Теперь второй этап. Мне нужно проверить течение чакры по каналам. Вы будете чувствовать давление — это нормально.

Он молча протянул руку. Она взяла её — тёплую, сухую, с грубой кожей на пальцах — и закрыла глаза, пуская свою чакру внутрь.

Каналы были чистыми. Ни застоев, ни блоков. Но по тому, как они отзывались на её чакру — глухо, с задержкой, — она поняла: он давно не пользовался ею всерьёз. Чакра текла, но вяло, как вода в пересохшей реке.

— Вы не тренируетесь, — сказала она, не открывая глаз.

— Нет нужды.

— Для поддержания каналов в тонусе нужна хотя бы базовая нагрузка.

— Я знаю.

Она открыла глаза, посмотрела на него. Он смотрел в сторону, на пыльный подоконник.

— Запишу рекомендацию, — сказала она ровно. — Лёгкие упражнения на циркуляцию чакры. Пятнадцать минут в день.

— Как скажешь.

Она отпустила его руку. Отпустила так же ровно, как взяла, — без задержки, без лишнего движения. Но пальцы на мгновение запомнили тепло.

— У вас есть старые травмы, которые требуют наблюдения? — спросила она, возвращаясь к планшету.

— Были переломы. Срослись.

— Где?

— Рёбра. Левая рука. Ключица.

— После боя с Кагуей?

— Да.

Она записала. Потом подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Я должна осмотреть места переломов. Пальпация.

Он молча расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потом вторую. Ткань скользнула в стороны, открывая грудь. Шрамов было много. Старые, белые, почти незаметные на смуглой коже. И несколько свежих — розовых, неровных.

Сакура замерла на секунду. Потом подошла, положила пальцы на ключицу.

— Здесь?

— Да.

Она нажала. Кость срослась ровно, без смещения. Но под пальцами чувствовался рубец — плотный, тяжёлый.

— Когда это случилось? — спросила она, не глядя на него.

— После войны.

— Не лечили?

— Лечили. У медиков были дела поважнее.

Она сжала зубы. Семь лет назад она была главным медиком госпиталя. Если бы он пришёл к ней, она бы поставила его в очередь первой. Но он не пришёл.

— Рекомендую мазь от рубцов, — сказала она, отводя руку. — Два раза в день. Через месяц станет мягче.

— Не нужно.

— Это рекомендация, а не предложение.

Он посмотрел на неё. Взгляд прямой, пустой. Как будто он смотрит сквозь неё, сквозь стену, сквозь весь этот день.

— Записывай, если хочешь, — сказал он. — Я не буду её использовать.

Сакура промолчала. Записала. Потом убрала блокнот и достала последний бланк.

— Заключительная часть. Общий опрос. Головные боли?

— Нет.

— Головокружения?

— Нет.

— Тошнота, слабость, потеря аппетита?

Пауза. Короткая, но она её заметила.

— Иногда.

— Когда именно?

— Когда не сплю несколько дней.

Она подняла голову. Встретилась с ним взглядом.

— Вы не спите?

— Сплю. Но не каждую ночь.

— Это называется бессонница.

— Это называется не твоё дело.

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Сакура смотрела на него, он смотрел в стену. Никто не отводил взгляд первым.

— Запишу, — сказала она наконец. — Рекомендация по режиму сна.

— Пиши.

Она дописала последнюю строчку, закрыла планшет. Осмотр закончен. Формально — всё. Но она не уходила.

— Ты ведь не обязана была приходить, — сказал он вдруг.

Она подняла голову.

— Это приказ Хокаге.

— Я знаю. Но ты могла прислать кого-нибудь другого.

— Могла.

— Почему не прислала?

Она посмотрела на него. На его пустой взгляд, на его шрамы, на его комнату, в которой не было ничего, кроме тишины.

— Потому что это моя работа, — сказала она.

Он хмыкнул. Коротко, без улыбки.

— Работа.

— Да.

Она встала, собрала инструменты. У двери остановилась.

— Следующий осмотр через месяц. Я приду сама.

Он не ответил. Она вышла, прикрыв дверь за собой.

На улице было темно. Квартал Учиха стоял пустой — дома с проваленными крышами, заросшие дворы, тишина. Только в одном окне горел свет — там, где она только что была.

Сакура пошла к выходу из квартала, сжимая в руке планшет. В голове крутилась одна фраза, которую она не записала, но запомнила намертво.

«Я не буду её использовать».

Он не будет использовать мазь. Не будет делать упражнения. Не будет спать по ночам. Он будет сидеть в этой пустой комнате и ждать, когда следующий осмотр принесёт очередную порцию равнодушных рекомендаций.

Она остановилась на полпути, посмотрела назад. Свет в окне всё ещё горел.

Сакура развернулась и пошла обратно.

Она постучала, хотя дверь была открыта. Свет горел — он не лёг.

Саске сидел на полу у стены, прислонившись спиной к холодной штукатурке. Руки лежали на коленях, взгляд — в пустоту перед собой. Он не спал. Может, не спал уже несколько дней.

— Я думал, ты ушла, — сказал он, не поднимая головы.

— Ушла. И вернулась.

Сакура вошла, не дожидаясь приглашения. Положила на стол плотный конверт с гербовой печатью. Бумага глухо шлёпнула по дереву.

— Это от Совета.

Он посмотрел на конверт, но не тронул.

— Что там?

— Ордер на жильё. Квартира в центральном районе, две комнаты, коммунальные оплачены на год вперёд.

Тишина. Он смотрел на конверт так, будто это была боевая кукла, готовая взорваться.

— Я не просил.

— Тебе не нужно просить. Это решение администрации.

— Я не поеду.

Сакура выдохнула. Медленно, ровно, чтобы голос не дрогнул.

— Саске, это не предложение. Это предписание. Совет считает, что проживание в разрушенном квартале не соответствует статусу восстановленного гражданина.

— Статусу.

— Да.

Он поднял голову. Взгляд был таким же пустым, как в прошлый раз, но в нём мелькнуло что-то — может, усмешка, может, усталость.

— Я не просил восстанавливать гражданство. И не просил квартиры.

— Ты его получил. Оба.

— Я не поеду.

Сакура сжала планшет. Пальцы побелели на краю.

— Ты понимаешь, что Совет может настоять? Это не моё решение. Меня отправили вручить тебе документы и зафиксировать отказ.

— Фиксируй.

Он снова опустил голову. Сакура стояла посреди комнаты, глядя на него сверху вниз. На его ссутуленные плечи, на старую рубашку, на руки, лежащие на коленях безжизненно, как чужие.

Она огляделась.

В прошлый раз она смотрела на комнату как врач — оценивала условия для жизни, отмечала отсутствие элементарного. Теперь она смотрела иначе. Теперь она видела, что это не комната. Это нора. Место, где человек прячется от мира, потому что мир для него кончился.

Стены в трещинах. В углу — следы плесени, которую никто не выводил. Окно заклеено бумагой в нескольких местах — стекло треснуло и никто его не заменил. На подоконнике — пустая чашка и горсть сухих листьев, занесённых ветром.

— Ты здесь живёшь, — сказала она. Не вопрос — констатация.

— Живу.

— Почему?

Он поднял голову. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что это моё место.

— Это руины.

— Это квартал Учиха.

Она замолчала. Слова повисли между ними, и она поняла: он не ошибается. Для него это действительно его место. Не потому, что здесь хорошо. А потому, что здесь правильно.

— В центральной квартире есть горячая вода, — сказала она тихо. — Кухня. Нормальная кровать.

— Я знаю.

— Там не дует из окон.

— Я привык.

Она посмотрела на его руки. Костяшки пальцев сбиты, хотя он сказал, что не тренируется. Наверное, он колотил стены. Или просто не замечал, как ранит себя.

— Ты не будешь пользоваться мазью, — сказала она. — Не будешь делать упражнения. Не будешь спать. И ты не переедешь в квартиру, которую тебе дают.

— Верно.

— Что ты будешь делать?

Он посмотрел на неё. Взгляд прямой, без защиты.

— Жить.

— Это не жизнь.

— Ты так думаешь?

Она открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Потому что у неё не было ответа. Она видела его жизнь — пустую комнату, пустые дни, пустые глаза. Но он сказал «жить», и в этом слове не было ни горечи, ни вызова. Только факт.

— У меня есть предписание, — сказала она наконец. — Я должна зафиксировать твой отказ и передать его в Совет.

— Фиксируй.

Она достала ручку, открыла планшет. Писала ровно, без нажима: «От предложенного жилья отказался. Проживает на территории кланового квартала. Причина — личное решение».

— Всё? — спросил он.

— Всё.

Она закрыла планшет. Убрала ручку. Стояла посреди пустой комнаты, не зная, что делать дальше.

— Ты можешь идти, — сказал он.

— Знаю.

Но она не уходила. Смотрела на него, на его ссутуленные плечи, на его пустой взгляд, и чувствовала, как внутри закипает что-то — не злость, не жалость, а что-то третье, для чего у неё не было названия.

— Ты ведь не просто отказываешься от квартиры, — сказала она. — Ты отказываешься от всего. От помощи. От лечения. От людей, которые пытаются…

— Кто пытается? — перебил он.

— Я.

Тишина.

Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. Так, будто видел впервые.

— Ты выполняешь приказ, — сказал он.

— Нет.

— Нет?

— Я могла прислать кого-нибудь. Я пришла сама. Во второй раз.

Он молчал. Смотрел на неё, и в его взгляде что-то дрогнуло — едва заметно, как тень на воде.

— Зачем? — спросил он.

Она не ответила. Потому что не знала ответа. Или знала, но не хотела произносить вслух.

— Я приду через месяц, — сказала она. — Не по предписанию. По привычке.

Она развернулась и вышла.

На улице было тихо. Квартал Учиха стоял тёмный, молчаливый, как кладбище. Только в одном окне горел свет — там, где она только что была.

Сакура пошла к выходу, сжимая в руке планшет. В голове крутилась фраза, которую она не записала, но запомнила намертво.

«Это моё место».

Он не переедет. Не будет лечиться. Не будет спать. Он будет сидеть в этих руинах и ждать, когда руины станут его могилой.

Она остановилась на полпути. Посмотрела на светящееся окно.

И пошла дальше.

Потому что она не могла заставить его жить. Только он сам мог это сделать.

Она перестала стучать на четвёртый день.

Сначала это было формально — прийти, постучать, дождаться тишины в ответ, войти. Проверить, жив ли. Убедиться, что еда, оставленная в прошлый раз, хотя бы надкусана. Уйти.

К седьмому дню она перестала ждать ответа.

Сегодня он сидел не у стены, а на полу посреди комнаты. Ноги вытянуты, руки вдоль тела. Глаза открыты, но взгляд — сквозь неё, сквозь стены, сквозь весь этот квартал, который давно должен был снесли.

— Ты не пришёл на перевязку, — сказала она.

— Я не просил перевязку.

Она поставила сумку на стол. Достала бинты, мазь, антисептик. Разложила ровно, как в операционной.

— Твоя рука. Я видела, как ты держал чашку. Ты не можешь сжать пальцы до конца.

— Могу.

— Покажи.

Он не пошевелился.

Сакура подошла ближе. Опустилась на корточки перед ним. Протянула руку.

— Дай сюда.

Он отдёрнул локоть. Жест был резким, почти злым.

— Не надо.

— Саске.

— Я сказал — не надо.

Она выпрямилась. Стояла над ним, и внутри закипало — медленно, ровно, как вода, которую слишком долго держали на огне.

— Ты вообще собираешься что-нибудь делать? Или так и будешь сидеть здесь, пока не сгниёшь?

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Молча.

— Я спрашиваю, — сказала она. Голос стал тише. — Зачем ты вернулся?

— Затем, что меня вернули.

— Тебя не вернули. Тебя отпустили. Ты мог остаться где угодно. Мог уйти куда угодно. Но ты пришёл сюда. В Коноху. Зачем?

Он молчал.

— Ты не ищешь работу. Не ищешь контактов. Не выходишь из этого проклятого дома. Ты даже не ешь, если я не приношу. Зачем ты вернулся, если ты не хочешь никого видеть?

— Я не говорил, что не хочу.

— Ты не говоришь ничего.

Она сжала руки в кулаки. Ногти впились в ладони.

— Семь лет, Саске. Семь лет я ждала. Не знала, жив ты или нет. Не знала, вернёшься ли вообще. Каждый день я заходила в этот квартал и смотрела, не зажёгся ли свет. Каждый день я убеждала себя, что ты вернёшься, когда будешь готов.

Она перевела дыхание.

— А потом я перестала ждать. Я сказала себе — хватит. Ты сделал свой выбор. Ты не хочешь возвращаться. И я приняла это. Я похоронила тебя в своей голове и пошла дальше.

— А теперь ты здесь.

Голос дрогнул. Она сглотнула.

— Ты здесь. И ты даже не пытаешься. Ты просто сидишь в этих руинах и ждёшь, когда они тебя додавят. И я должна на это смотреть. Должна приносить тебе еду, которую ты не ешь. Должна перевязывать руки, которые ты не даёшь. Должна смотреть, как ты умираешь заживо, и делать вид, что это не моё дело.

— Это не твоё дело.

— А чьё? — выкрикнула она. — Чьё, Саске? Наруто занят деревней. Какаши ушёл в отставку. У тебя никого нет. Только я. И ты даже этого не хочешь.

Тишина.

Он смотрел на неё. Взгляд был пустым, но в глубине что-то шевельнулось — как рыба на дне тёмной воды.

— Ты права, — сказал он тихо.

— Что?

— Я не хочу.

Она замерла.

— Я не хочу, чтобы ты приходила, — сказал он. — Не хочу, чтобы ты приносила еду. Не хочу, чтобы ты смотрела на меня и жалела.

— Я не жалею.

— Жалеешь. Иначе бы не приходила.

Она открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что, может быть, он был прав. Может быть, жалость — единственное, что её сюда приводило. Чувство вины. Привычка. Долг.

— Я не знаю, зачем я вернулся, — сказал он. — Думал, здесь будет ответ. Думал, если увижу Коноху, пойму, зачем всё это было. Но я смотрю на эти стены и не вижу ничего.

— Тогда уходи.

— Куда?

— Куда угодно. Только не сиди здесь.

Он покачал головой.

— Я устал, Сакура.

Она посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на руки, которые лежали на коленях, как мёртвые птицы.

— Я тоже устала, — сказала она. — Я устала ждать. Я устала надеяться. Я устала делать вид, что мне всё равно. Я устала приходить сюда каждый день и видеть, как ты себя убиваешь.

— Тогда не приходи.

— А если я не могу?

Он поднял голову. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Можешь.

— Нет.

Она сказала это слишком быстро. Слишком громко. И по тому, как дрогнули его глаза, поняла — он услышал.

— Почему? — спросил он.

Она молчала. Стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри всё рушится.

— Потому что я люблю тебя, — сказала она. — Потому что я всегда тебя любила. Потому что я потратила семь лет, пытаясь разлюбить, и у меня не вышло. И теперь я стою здесь, в этом чёртовом доме, и смотрю, как ты умираешь, и не могу ничего сделать.

Тишина.

Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Так, будто видел впервые.

— Я не просил тебя любить меня, — сказал он.

— Я знаю.

— Я не просил тебя ждать.

— Я знаю.

— Я не просил тебя приходить.

— Я знаю.

Она выдохнула. Медленно, ровно.

— Но я пришла. И я здесь. И я не уйду, даже если ты скажешь мне уйти.

Он молчал. Смотрел на неё, и в его взгляде что-то менялось — медленно, как рассвет над руинами.

— Ты дура, — сказал он.

— Знаю.

— Ты всегда была дурой.

— Знаю.

Он отвернулся. Посмотрел в стену, на трещины, на плесень, на всё, что он называл своим местом.

— Я не знаю, как жить, — сказал он. — Я забыл.

Она опустилась на колени рядом с ним. Не касаясь. Просто рядом.

— Я научу.

Он не ответил. Но и не отодвинулся.

Они сидели молча в пустой комнате, и свет одинокой лампы падал на них, как единственное тёплое пятно в этом холодном месте.

Сакура смотрела на его руки. На сбитые костяшки. На шрамы. На пальцы, которые не сжимались до конца.

— Дай руку, — сказала она тихо.

Он не отдёрнул.

Толчок был сильный — она едва устояла на ногах. Стеллажи зазвенели, с верхней полки слетела пачка бланков. Сакура уже шла к двери, на ходу застёгивая халат.

В коридоре было шумно. Медики выбегали из палат, кто-то кричал, что в третьем отделении упал шкаф. Она остановилась в центре приёмного покоя и подняла руку. Шум стих.

— Третье отделение — на выезд. Первое — проверьте подвалы и улицу. Второе — со мной.

Ей не нужно было смотреть на карту, чтобы знать, где будет хуже всего.

Старый квартал. Разрушенные дома, которые никто не восстанавливал — потому что некому. Потому что те, кто там жил, погибли на войне. Остался один.

Она вышла на улицу. Город дышал пылью.

— Где эпицентр?

— Квартал Учиха, Харуно-сан. Там всё легло.

Она побежала.

—

На подходе к кварталу её встретил завал. Улица перекрыта обломками — то, что осталось от домов, лежало поперёк дороги. Слышались крики. Кто-то звал на помощь.

Сакура обернулась к своим — двое медиков, третий ниндзя поддержки.

— Разбираем завал. Осторожно, там люди.

Она работала руками, потому что чакру надо было беречь на раненых. Через пятнадцать минут они подняли первого — мальчишку лет десяти, с разбитой губой и целыми ногами. Он плакал, уткнувшись ей в плечо.

— Тише, — сказала она. — Ты цел. Иди к тем, кто стоит у дороги.

— Там дядя, — сказал мальчик. — Он меня вытащил. Он там остался.

— Какой дядя?

— Чёрный. Худой. У него рука в крови.

Она выпрямилась.

— Где?

Мальчик показал вглубь квартала.

— Там. За тем домом.

Она кивнула медику и пошла туда.

—

Он стоял на груде камней. Спина прямая, хотя видно было, как дрожат руки. На лице — маска из пыли и пота. Он не смотрел на неё. Смотрел вниз, на мальчика, которого держал за руку.

— Есть ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Под этой плитой. Живые.

Сакура подошла. Встала рядом. Посмотрела вниз — сквозь щели пробивался слабый свет фонарика.

— Отойди, — сказала она. — Я подниму плиту чакрой.

— Ты потратишь силы.

— Я потрачу силы, если буду ждать, пока ты её голыми руками сдвинешь.

Он посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлый, но она выдержала.

— Отойди, — повторила она.

Он отошёл.

Она сложила печати. Земля дрогнула — плита приподнялась, и снизу полезли люди. Женщина с ребёнком. Старик. Двое подростков.

— Медиков сюда! — крикнула Сакура.

К ней подбежали. Забрали раненых. Она выдохнула и почувствовала, как в висках застучало — перерасход чакры давал о себе знать.

Саске стоял рядом. Смотрел на неё.

— Ты зачем пришла? — спросил он.

— Я глава госпиталя.

— У тебя весь город.

— А ты в моём городе.

Он промолчал. Отвернулся и пошёл к следующему завалу.

—

Она видела, как он работает. Молча. Без приказов. Он просто находил людей — слушал, где стучат, где дышат, где плачут. И разгребал камни, пока не добирался.

Пальцы у него были в крови. Он не останавливался.

— Саске, — окликнула она, когда он прошёл мимо неё в четвёртый раз. — Руку дай.

— Потом.

— Сейчас.

Он остановился. Посмотрел на свою ладонь — сбитые костяшки, глубокая царапина на запястье. Кровь капала на пыль.

— Это неважно.

— Важно. Ты нужен мне целым.

Он поднял голову. Посмотрел на неё долгим взглядом — и протянул руку.

Она взяла её. Быстро, профессионально. Зелёное свечение побежало по пальцам, стягивая раны. Он стоял неподвижно, смотрел, как она работает.

— Я не просил, — сказал он тихо.

— Я знаю.

Она отпустила его руку. Он сжал пальцы — проверил, слушаются.

— Спасибо, — сказал он.

Это прозвучало так, будто слово было чужое. Неудобное. Он отвернулся и пошёл дальше.

—

К рассвету завалы разобрали. Раненых вытащили — всех, кого нашли. Двое погибших, одиннадцать живых. Для землетрясения такой силы — почти чудо.

Сакура сидела на обломке стены. Руки дрожали от усталости. Чакры почти не осталось — только база, чтобы держать сознание ясным.

Саске стоял в пяти шагах. Смотрел на то, что осталось от квартала. На груды камней, на поваленные деревья, на трещины в земле.

— Ты мог не приходить, — сказала она.

— Мог.

— Но пришёл.

Он повернулся к ней. Лицо было в пыли, под глазом — свежая ссадина. Но взгляд был другим. Не пустым. Усталым. Живым.

— Я не знаю, как жить, — сказал он. — Но я помню, как спасать.

Она кивнула.

— Это начало.

Он не ответил. Но он не ушёл. Стоял рядом, смотрел на рассвет над руинами, и молчал.

Она тоже молчала. Сидела и смотрела, как свет заливает разбитый квартал. Как тени становятся короче. Как он стоит рядом и не уходит.

Это было не прощение. Это было что-то другое. Меньше. Но и больше.

Потому что, когда она встала, он пошёл за ней.

— Куда? — спросил он.

— В госпиталь. Умываться.

— Я не могу.

— Можешь.

Он замолчал. Но пошёл.

Они шли по пустым утренним улицам. Вдвоём. Молча. И это было странно — идти рядом, не говорить, не объяснять.

— Я не останусь, — сказал он.

— Знаю.

— Я не обещаю ничего.

— Я не прошу.

Он остановился. Посмотрел на неё.

— Тогда зачем ты меня зовёшь?

Она повернулась к нему. В зелёных глазах — усталость. Но не боль.

— Затем, что я хочу, чтобы ты пришёл.

Тишина.

Он смотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

И пошёл дальше.

Она догнала его в три шага. Они вошли в госпиталь вместе, когда солнце уже поднялось над Конохой.