Всё, что не сказано

— Ты уже трижды пытался Алохоморой.

Драко не ответил. Он стоял у противоположной стены, спиной к ней, и смотрел не на запертую дверь, а на неё. Свет в комнате был приглушённый, будто падал сквозь толщу воды, и его платиновые волосы казались призрачным пятном в полумраке.

Комната сжалась за последний час. Не то чтобы стены физически подвинулись — просто пространство вокруг стало ощутимо теснее, воздух гуще, а расстояние между ними, которое Гермиона тщательно вымеряла с самого начала, теперь казалось неприлично малым. Она поправила съехавшую на бедре юбку — движение нервное, привычное, — и снова упёрлась ладонями в дерево двери. Оно было тёплым и живым на ощупь.

— Комната нас не отпустит, — сказал Драко. Голос у него был ровный, без привычной язвительной нотки. — Она же не просто так заперла. Она что-то хочет.

— Отлично. Теперь мы в плену у архитектурного каприза. — Гермиона оттолкнулась от двери и повернулась к нему. Её каблуки отчётливо стучали по каменному полу, слишком громко для такого маленького пространства. — Может, ей подавай чаю? Или ты намерен стоять там, пока мы не задохнёмся?

Он не двинулся с места. Его взгляд скользнул по её лицу, по сжатым губам, по выбившейся пряди волос у виска, и что-то в его глазах сместилось — усталая насмешка сменилась чем-то более пристальным.

— Ты всё ещё кусаешь губы, когда злишься.

Это прозвучало не как издёвка, а как констатация. Факт, выуженный из памяти. Гермиона почувствовала, как по спине пробежало раздражение — горячее и острое.

— А ты всё ещё стоишь так, будто от тебя пахнет дорогим одеколоном и предательством. В чём разница?

Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, а тень чего-то. Но он не стал парировать. Вместо этого он оттолкнулся от стены и сделал два шага вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние. Теперь между ними оставалось не больше трёх футов.

— Разница в том, — сказал он тихо, — что одеколон выветривается. А предательство — нет. Для тебя, во всяком случае.

Воздух в комнате стал ещё тяжелее. Гермиона почувствовала, как под воротником блузки выступила липкая испарина. Она не отвела взгляда.

— Ты думаешь, я виню тебя за своих мёртвых? — спросила она, и собственный голос прозвучал для неё чужим, слишком низким.

— Нет. — Драко наклонил голову, изучая её. — Ты винишь меня за то, что я выжил. И за то, что вернулся сюда, как будто ничего не случилось. Ты винишь меня за каждый мой шаг по этим коридорам, за каждый вздох, который я позволяю себе сделать на той же территории, что и ты.

Он говорил беззлобно, почти монотонно, будто перечислял пункты обвинительного заключения, которое она сама никогда не озвучивала. И в этом была своя жестокость.

— Не приписывай мне твоих фантазий, Малфой.

— Это не фантазии. Это логика. — Он сделал ещё один шаг. Теперь она видела тонкую сетку морщинок у его глаз — следы бессонных ночей, которые он тщательно скрывал. — Ты всегда всё продумываешь до конца. Включая ненависть.

Она засмеялась — коротко, резко.

— О, значит, теперь ты эксперт по мне? После семи лет взаимного отвращения?

— После семи лет наблюдения, — поправил он. Голос стал ещё тише. — Отвращение — это тоже форма внимания, Грейнджер. Иногда — самая пристальная.

Комната отозвалась на его слова мягким скрипом где-то за спиной у Гермионы. Она не обернулась, но почувствовала, как по коже пробежал холодок. Выручай-комната слушала. И, казалось, одобряла.

— Перестань, — сказала она, но в её голосе уже не было прежней силы. Была лишь усталость, тяжёлая и липкая, как этот воздух.

— Не могу. Она же хочет правды. — Драко жестом показал на стены вокруг. — Или ты предпочитаешь задохнуться в священной лжи?

— Какую правду? — вырвалось у неё. — Что мы провели полжизни, глядя друг на друга через прицел? Что я мечтала, чтобы тебя посадили в Азкабан, а ты, наверное, мечтал, чтобы я сгнила в каком-нибудь лагере для грязнокровок? Это и есть твоя правда?

Он не моргнул.

— Нет. Моя правда в том, что я завидовал тебе. Все эти годы. Твоей уверенности. Твоей наглости. Твоей способности стоять прямо, когда всё вокруг рушится. — Он произнёс это быстро, сдавленно, будто слова обжигали ему горло. — И я ненавидел тебя за то, что ты видела меня насквозь. Ещё до того, как я сам себя разглядел.

Гермиона замерла. Где-то в глубине сознания щёлкнул замок — какой-то давний, заржавевший. Она всегда считала, что Малфой презирает её за кровь, за происхождение, за то, что она смела дышать одним воздухом с ним. А он… завидовал.

— И что теперь? — спросила она, и голос её сорвался на полуслове. — Мы будем исповедоваться друг другу, пока комната не сжалась до размеров шкафа? Пока мы не…

Она не договорила. Потому что он протянул руку — не к ней, а мимо, будто поправляя невидимую складку на своём мундире. Но его пальцы прошли так близко от её предплечья, что она почувствовала исходящее от них тепло. И отдернула руку, как от ожога.

— Ты боишься, — констатировал он. И в его голосе не было торжества. Было лишь понимание, горькое и общее.

— Я не боюсь тебя.

— Не меня. Себя. — Его взгляд упал на её губы — на те самые следы от зубов. — Потому что если это не ненависть, что тогда? И что мы будем с этим делать, когда выйдем отсюда?

Она не успела ответить. Свет в комнате погас полностью, погрузив их в абсолютную, густую тьму. Гермиона вздрогнула и отступила на шаг, спиной наткнувшись на тёплую деревянную поверхность двери. Она услышала его шаг — один, тихий, но направленный в её сторону.

— Держись на месте, — сказала она в темноту, и её голос прозвучал как приказ, но с дрожью под ним.

— Или что? — его голос донёсся слева, ближе, чем она ожидала. — Ты прочтёшь мне лекцию о безопасности в полной темноте?

— Или я ударю тебя тем, что первое попадётся под руку.

Он рассмеялся — коротко, глухо. И этот звук в темноте казался чем-то интимным, почти неприличным.

— Под руку тебе попадусь только я.

Она затаила дыхание. Темнота была настолько полной, что начинала давить на виски. Она слышала его дыхание — ровное, но учащённое. Слышала, как скрипнула подошва его ботинка по камню, когда он сместил вес.

И тогда она поняла — не умом, а всем телом, — что он прав. Комната не отпустит их, пока они не пройдут через это. Через то, что годами копилось между ними: яд, превратившийся в странное, нездоровое влечение, обида, переросшая в навязчивое внимание.

Её пальцы нащупали шероховатую поверхность двери. Она сжала их в кулак.

— Ладно, — выдохнула она в темноту. — Говори. Что ещё ты знаешь про меня?

Тишина повисла на несколько секунд, густая и тяжёлая. Потом он ответил, и его голос был уже не рядом, а прямо перед ней — так близко, что она почувствовала движение воздуха на своём лице.

— Знаю, что ты поправляешь юбку, когда нервничаешь. Что в библиотеке ты садишься всегда у третьего окна, даже когда там дует. Что ты морщишь нос, когда Поттер говорит какую-нибудь особенно глупую шутку. И что… — он сделал паузу, — что в шестом классе, после того как я назвал тебя грязнокровкой у всех на глазах, ты не заплакала. Ты посмотрела на меня так, будто я был жалким насекомым. И это было в тысячу раз хуже.

Гермиона не смогла ответить. В горле стоял ком, горячий и колючий. Она вспомнила тот день. Вспомнила его бледное, искажённое злобой лицо. И своё собственное леденящее спокойствие, за которым пряталась дрожь.

— Я тогда хотела тебя ударить, — сказала она наконец, и слова вышли шёпотом. — Но решила, что ты не стоишь даже этого.

— Мудро, — прошептал он в ответ. И его пальцы — лёгкие, почти невесомые — коснулись её руки, лежавшей на двери. Не взяли, не сжали. Просто коснулись. — Но сейчас ты дрожишь.

Она не отдернула руку. Потому что темнота стала их убежищем. Потому что в ней можно было не видеть выражения его лица — этого смешения надменности и уязвимости, которое сводило её с ума. Потому что его прикосновение, вопреки всему, не было отвратительным. Оно было просто тёплым.

— Комната, — сказала она, не меняя положения, — если ты нас сейчас слышишь… Дай хоть немного света.

Свет не вернулся. Но стена у неё за спиной дрогнула и отодвинулась на дюйм, освобождая пространство. Воздух стал чуть прохладнее, чуть легче.

И его пальцы всё ещё лежали на её руке. Не двигаясь. Просто лежали. Как вопрос, на который у неё пока не было ответа.

— Значит, — произнёс Драко, и его голос пришёл сверху — он оказался выше, чем она думала, — мы начинаем с малого.

Она не сказала «да». Она просто не убрала свою руку.