Записки для ящика

— Ну и что это было? — спросила Марина у пустого зала и сама же смутилась.

Она стояла у высокого окна в читальном зале, сжимая в пальцах листок, исписанный с обеих сторон. За окном — серый декабрьский день, на подоконнике — стопка книг, которую она собрала за утро. Сверху — та самая, про страх остаться одному.

Вопрос на обороте её собственной записки: «А вы боитесь?» — и ответ, размашистый, уверенный, с той же ошибкой в «здесь»:

«Боюсь. Очень. Спасибо, что спросили.»

Она прочла это три раза. На четвёртый — сложила листок пополам и сунула в карман кардигана.

На работу она пришла в половине девятого, когда на улице было ещё темно, а в библиотеке горел только дежурный свет в холле. Разделась, повесила пальто в шкафчик, включила настольную лампу в своём кабинете — точнее, в углу абонемента, отгороженном стеллажом, где стоял её стол, стул и коробка с бланками заказов.

Службу заказов по запискам придумала не она — это было до неё, просто традиция, которая закрепилась. У входа висел старый почтовый ящик, выкрашенный тёмно-синей краской, с табличкой «Записки заказов». Люди писали на клочках бумаги, на страницах из блокнотов, на обратной стороне чеков — просили книги, которых не было в открытом доступе, или те, которые стеснялись взять сами.

Марина разбирала ящик три раза в день: утром, в обед и перед закрытием.

В это утро в ящике лежало семь записок. Две — от пенсионерки, которая заказывала детективы сериями. Одна — от школьницы, просившей «что-нибудь, где есть любовь, но без пошлости». Одна — на немецком, с просьбой подобрать учебники для начинающих. И три — от одного и того же человека, как обычно.

Она уже знала их наизусть, эти три записки. Первая пришла полтора года назад, в конце лета:

«Здравствуйте. Мне нужна книга про то, чего я боюсь. Не знаю, как это называется. Просто страх. Есть такая? Извините за ошибки, я не грамотный. Олег.»

Он написал «через» с буквой «з» и «здесь» с мягким знаком — она запомнила эти две ошибки сразу, потому что они повторялись в каждой следующей записке.

Она тогда подобрала ему «Страх» — сборник рассказов, где герои сталкивались с тем, что их пугало. Положила на полку за столом, написала на обороте его записки: «Добрый день. Посмотрите эту книгу. Если подойдёт — оставьте себе, я спишу. Если нет — верните в ящик, я подберу другую. С уважением, библиотекарь.»

Он прочитал и вернул через две недели с другой запиской: «Спасибо. Но можно ещё про что-то другое? Я боюсь высоты. И темноты. И воды. И много чего ещё. Но читать про это почему-то хочется.»

Так началось.

За полтора года он написал раз двадцать — не часто, раз в месяц-полтора, иногда реже. Она подбирала ему книги по страхам: сначала про высоту, потом про темноту, потом про воду, про замкнутые пространства, про потерю контроля. Каждый раз он возвращал записку с коротким «спасибо» и новой просьбой. Каждый раз она отвечала на обороте — вежливо, по делу, без лишнего.

Ни разу она его не видела. Он приходил, когда ящик был пуст, или оставлял записки в щели, если ящик был закрыт. Она знала только его почерк — размашистый, уверенный, с теми же двумя ошибками — и то, что он боялся. Много чего.

Сегодняшняя записка была короче обычного.

Она прочла её, стоя у ящика, и почему-то не сразу отошла. Стояла, перечитывала, чувствуя, как холодеют пальцы.

«Про страх остаться одному. Есть такая книга? У вас, наверное, много дел, извините, что беспокою.»

Всё. Ни имени, ни просьбы не подбирать, если сложно. Просто — есть такая книга?

Марина вернулась за стол, положила записку перед собой и долго смотрела на неё, не видя букв.

Она подобрала бы книгу. У неё было три варианта: «Одиночество в сети» — слишком романтично, «Сто лет одиночества» — слишком тяжело для первого знакомства, «Человек, который хотел быть один» — не совсем про страх, скорее про выбор. Она уже потянулась за ручкой, чтобы написать ответ, и остановилась.

Ручка зависла над бумагой.

«А вы боитесь?» — написала она на обороте его записки, ниже своего обычного «Добрый день» и «С уважением, библиотекарь».

И тут же пожалела.

Весь день она то подходила к ящику, то отходила, проверяла, не забрал ли он. Нет, записка лежала на месте. К обеду она уже придумала, как исправить ситуацию: подобрать книгу, написать новую записку, забрать старую, сделать вид, что ничего не было.

Но не сделала.

К вечеру она устала себя уговаривать. Закрыла библиотеку, проверила окна, выключила свет. Ящик был пуст — она сама вынула оттуда всё перед закрытием. Его записка лежала на столе.

Она оставила её там.

Утром, открыв дверь, она первым делом подошла к столу. Записка лежала на том же месте, но теперь на ней было написано ответным почерком — размашисто, уверенно, с той же ошибкой в «здесь»:

«Боюсь. Очень. Спасибо, что спросили.»

Марина прочла это три раза. На четвёртый — сложила листок пополам и сунула в карман кардигана.

До вечера она носила его в кармане, касаясь пальцами уголка бумаги, когда думала, что никто не видит. Дома, в тишине своей квартиры, она развернула записку на кухонном столе, при свете настольной лампы, и прочла ещё раз.

«Боюсь. Очень. Спасибо, что спросили.»

Она положила записку в пустую коробку из-под чая — ту, где хранила все его записки за полтора года. Тридцать семь штук. Каждая — с её ответом на обороте.

Кроме этой.

Эта была только его. И она унесла её домой.

Объявление сделали во вторник, в одиннадцать утра, когда в читальном зале было всего три человека — двое пенсионеров за газетами и женщина с ребёнком в детском уголке.

Заведующая, Ирина Сергеевна, вышла к столу выдачи с листом бумаги в руках и сказала негромко, будто извиняясь:

— Ремонт. Кровля и отопление. С первого февраля закрываемся на три месяца.

Марина смотрела на неё и видела, как у заведующей дрожит рука, придерживающая лист. Не от волнения — от возраста, но всё равно.

— А как же заказы? — спросила Марина.

— До двадцать пятого января принимаем, потом сворачиваем. Успеем.

В коридоре уже стояли коробки. Картонные, из-под бумаги для принтера, стопкой у стеллажа с периодикой. Кто-то принёс их с утра, и Марина прошла мимо три раза, прежде чем заметила. В коробки должны были упаковать фонд — самые старые книги, те, что боялись пыли и мороза.

Она вернулась за свой стол и сидела, глядя в монитор, не видя экрана.

Двадцать пятое января. Тридцать три дня. Если считать от сегодня.

Она взяла ручку, открыла ящик стола и достала чистый лист бумаги. Не бланк заказа — обычный лист, из пачки для черновиков. Положила перед собой и долго смотрела на белую поверхность, не зная, с чего начать.

Потом написала:

«Здравствуйте. У нас будет ремонт, с первого февраля библиотека закрывается. Службу заказов сворачиваем до двадцать пятого января. Я подобрала вам несколько книг напоследок — может быть, на три месяца хватит. Если хотите, конечно.

Первая — "Человек, который хотел быть один". Она не совсем про страх, скорее про то, как человек выбирает одиночество и потом учится из него выходить. Вторая — "Тихая комната". Это про мальчика, который боялся всего подряд, а потом нашёл место, где можно было не бояться. Третья — "Зимние вечера", сборник рассказов. Там есть один, про то, как мужчина остался один на станции и ждал поезда, который не приходил. Он не страшный, он тёплый.

Я подумала, что тёплое вам сейчас нужнее.

Все три — в подборке, на полке за моим столом. Заберёте, когда будет удобно.

С уважением,
Марина Соколова, библиотекарь.»

Она перечитала последнюю строчку и поняла, что написала имя впервые. Полтора года — «библиотекарь», «с уважением», без подписи. И вот — Марина Соколова.

Она хотела переписать, но не стала. Сложила листок пополам, вложила в первую книгу из стопки — «Человек, который хотел быть один» — и поставила на полку за своим столом.

Он забрал подборку на третий день.

Она узнала по пустому месту на полке — книги стояли ровно, три корешка, и вдруг их не стало. Записка лежала на столе, на том же месте, где она её оставила. Марина взяла её, развернула и прочла.

Ответ был не на обороте. Отдельный лист, сложенный вчетверо, исписанный с одной стороны. Крупно, размашисто, с привычными ошибками.

«Здравствуйте, Марина.

Спасибо за книги. И за то, что написали имя. Я всё думал, как вас зовут, но спросить стеснялся.

Я не знаю, что ответить про ремонт. Три месяца — это долго. Я, наверное, не успею прочитать всё, что вы подобрали. Но я попробую.

Вы просили тёплое. Я не умею писать красиво, как вы. Но я попробую.

Самое тёплое, что я помню — это первое зимнее утро после смены. Я работаю в котельной, ночами. И там всегда жарко, даже когда на улице минус тридцать. Топки гудят, пар, трубы горячие — к ним притронуться нельзя, обожжёшся. И вот ты выходишь утром, после двенадцати часов, и на тебе вся эта жара, она в куртке, в свитере, в коже. И ты идёшь домой, а на улице мороз, и ты его не чуствуеш. Идешь и дышиш паром, и снег хрустит, и ты тёплый изнутри, хотя снаружи минус. И дома кот встречает, и ты ложишся, и спиш, и знаеш, что утро есть, и оно твоё.

Вот это я помню. Не знаю, правильно ли написал. Но это правда.

Я не знаю, что будет через три месяца. Но я буду ждать, когда библиотека откроется. И может быть, тогда я решусь подойти и сказать спасибо лично. Если вы не против.

Олег.»

Марина прочла это один раз. Потом второй. Потом отложила лист в сторону и посмотрела в окно.

За окном был декабрь. Серый, холодный, с редкими снежинками, которые таяли, не долетая до земли.

Она сидела за столом, и в руке у неё был листок, исписанный крупным, размашистым почерком. Человек, который боялся всего на свете, написал ей про самое тёплое утро в своей жизни. И про то, что будет ждать.

Она не плакала. Она просто сидела, держа листок, и смотрела в окно, пока за окном не стемнело.

Дома, в тишине своей квартиры, она достала из сумки коробку из-под чая. Тридцать восемь записок. Тридцать семь — с её ответами на обороте. И одна — отдельным листом, сложенным вчетверо.

Она перечла её ещё раз, сидя на кухне, при свете настольной лампы. Потом сложила, положила в коробку сверху и закрыла крышку.

Взяла телефон, открыла календарь.

Двадцать пятое января.

Она поставила напоминание на каждый день, начиная с завтрашнего. Без текста, просто уведомление. Чтобы видеть, сколько осталось.

Тридцать два дня.

Она отложила телефон и долго сидела, глядя на коробку из-под чая. Потом встала, налила чайник, включила плиту.

На стекле кухонного окна был морозный узор — ветка папоротника, вымерзшая из пара. Она провела по нему пальцем, и узор растаял, оставив мокрый след.

Тридцать два дня.

Она не знала, что будет через три месяца. Но она знала, что будет делать завтра утром.

Суббота, одиннадцатое января.

За окном — двадцать три минуса и солнце, которое светит, но не греет. Марина сидит за своим столом и смотрит на ящик для заказов. Обычный почтовый ящик, привинченный к стене у входа, с прорезью для записок. Она смотрит на него уже двадцатую минуту.

Потом берёт лист бумаги, ручку, пишет.

«Олег. Я знаю, что вы обычно забираете заказы по вечерам, после смены. Но если у вас будет возможность прийти завтра утром, к десяти, я буду у ящика. Я просто хочу быть там, где вы. Если вы не против.

Марина.»

Она складывает записку пополам, выходит в коридор, опускает в прорезь ящика. Возвращается за стол. Сердце стучит где-то в горле.

Она не знает, увидит ли его завтра. Но она хотя бы сказала.

Воскресенье, двенадцатое января.

Марина выходит из дома в половине девятого. На ней — длинное пальто, шерстяной платок поверх пальто, ещё один платок — на голову, завязанный под подбородком. Она идёт по пустой воскресной улице, и снег хрустит под сапогами. В руке — связка ключей. Один от квартиры, два от библиотеки, один — маленький, от ящика для заказов.

Она приходит к библиотеке в начале десятого. Открывает тяжёлую дверь, проходит внутрь, включает свет в коридоре. Раздевается медленно, вешает пальто на крючок, платки — на вешалку рядом. Потом садится на стул у стола выдачи, откуда видно ящик.

Ждёт.

В библиотеке тихо. Только где-то гудит холодильник в подсобке да постукивает батарея. Солнце за окном поднимается выше, светит в пыльные стёкла, кладёт на пол длинные золотые прямоугольники.

Марина сидит и смотрит на ящик.

Проходит десять минут. Потом двадцать. Она не встаёт, не проверяет, есть ли что внутри. Она просто сидит и ждёт.

На тридцатой минуте она начинает крутить ключи в руках. Маленький ключ от ящика — медный, с бородкой. Она вертит его так и эдак, и он поблескивает в утреннем свете.

На сороковой она встаёт, подходит к ящику, открывает его.

Внутри — книга. Та самая, «Человек, который хотел быть один». И записка, сложенная вчетверо, исписанная не его почерком — аккуратным, женским, с нажимом.

Марина читает стоя, в коридоре, при свете лампы.

«Здравствуйте. Я сестра Олега, меня зовут Ирина. Он просил передать книгу и записку, если я буду в центре. Сказал, что не сможет прийти. Извините, я не знаю подробностей. Он был сам не свой, когда отдавал это. Вот, возьмите.»

Марина переворачивает лист. На обороте — его почерк, крупный, торопливый, с ошибками.

«Марина. Простите. Я не могу прийти. Я испорчу всё, что вы сделали. Не надо на меня смотреть. Я вернул книгу, чтобы вы не думали, что я пропал. Но приходить не буду. Не ищите меня. Олег.»

Она читает это три раза. Потом складывает записку, суёт в карман, берёт книгу и идёт в зал.

Весь день она расставляет книги.

Сначала — стеллаж с русской классикой. Потом — современная проза. Потом — детективы, которые она терпеть не может. Она перебирает корешки, ровняет ряды, вытаскивает те, что стоят криво, и ставит заново. Она делает это методично, молча, не останавливаясь на обед.

К трём часам заканчивается зал. Марина идёт в подсобку, берёт стопку возвращённых книг и начинает расставлять их по полкам.

Она открывает первую, смотрит на штамп, закрывает, ставит на полку. Открывает вторую — и не помнит, что было в первой.

Она работает до вечера. Книги переходят из рук в руки, находят свои места на полках, и Марина не может вспомнить ни одной из них. Только корешки, только названия, которые она видит и тут же забывает.

В половине шестого, когда за окном уже темно, она берёт последнюю книгу из стопки. Открывает — внутри штамп, старый, ещё семидесятых годов: «Библиотека котельной № 4».

Она смотрит на него долго, потом закрывает книгу и ставит на полку.

В разделе «Техническая литература».

Марина стоит в пустом зале, держа в руках стопку бумаг, которые нужно разобрать до завтра. Потом кладёт их на стол, берёт с вешалки пальто и начинает одеваться.

Она знает, куда пойдёт завтра.

В котельную номер четыре.

Понедельник, тринадцатое января.

Марина закрывает библиотеку в час дня. Не предупреждает Ирину Сергеевну, не пишет заявление — просто снимает фартук, берёт пальто и выходит.

В руке — листок со штампом. «Библиотека котельной № 4». Она выучила адрес вчера, проверила по карте: старый район, частный сектор, за железной дорогой.

Автобус идёт долго, петляет по окраинам. Марина сидит у окна, смотрит на сугробы и заборы. Снег падает редко, крупными хлопьями. Она не думает о том, что делает. Она просто едет.

Котельная стоит в конце тупика — кирпичное здание с высокой трубой, из которой валит белый пар. Рядом — штабеля угля, припорошенные снегом, и старая будка с проржавевшей дверью.

Марина заходит внутрь.

Там жарко. В углу — топка, перед ней — стол с засаленной клеёнкой, на столе — кружка, пачка сигарет, раскрытая книга. За столом сидит мужчина в ватнике, лысый, с седой щетиной. Он поднимает голову, смотрит на Марину без удивления.

— Вы к кому?

Марина мнётся у порога, держа листок в руке.

— Я из библиотеки. Мне нужен Олег Крайнов.

Мужчина кивает, будто ждал этого.

— А, библиотекарша. Он говорил про вас.

Он встаёт, идёт к чайнику, наливает кипяток в кружку. Не предлагает Марине — наливает себе.

— Нет его. В больнице он.

Марина стоит, не раздеваясь. Внутри — пустота и холод, хотя здесь жарко.

— Что случилось?

Мужчина пьёт чай, не торопится.

— В субботу, под утро. Задвижку заклинило, он полез править рукой. Трубу прорвало, кипяток — по руке. Ожог, говорят, сильный. Увезли в городскую, на хирургию.

Он говорит буднично, как о погоде. Но в голосе — уважение.

— Он один там, — добавляет мужчина. — Сестра приезжала, но у неё дети, работа. А больше никого.

Марина молчит.

— Вы ему книгу принесли? — спрашивает мужчина.

— Нет, — говорит Марина. — Ещё нет.

Она выходит из котельной, и мороз хватает за лицо.

Марина едет в центр, в книжный магазин, который знает с детства. Она ищет одну книгу — ту, которую Олег заказывал полтора года назад, в самом начале. «Искусство быть одному». Тогда её не было в фонде, и Марина записала запрос, но книга так и не пришла.

Марина находит её на дальней полке, в разделе психологии. Тонкая, в мягкой обложке, с рисунком одинокого дерева на обложке.

Она покупает её.

Потом садится в кафе, берёт лист бумаги, ручку. И пишет.

«Олег.

Я знаю, что вы просили не искать вас. Но я пришла. Я была в котельной, разговаривала с вашим сменщиком. Он всё рассказал.

Я не знаю, что говорят в таких случаях. Я не умею утешать. Я умею только подбирать книги. И я подобрала — ту самую, которую вы искали полтора года назад. Она наконец пришла.

Я не буду вас навещать, если вы не хотите. Я оставлю книгу у двери. Но если вы захотите написать — я буду ждать. Как раньше. В ящике.

Марина.»

Она перечитывает письмо, потом складывает его в книгу.

Вечером Марина стоит у дверей городской больницы. Снег идёт сильнее, фонари горят жёлтым светом.

Она находит отделение хирургии, поднимается на второй этаж. В коридоре — запах лекарств, тишина, белые лампы.

Она идёт по коридору, считая палаты. Останавливается у тридцать седьмой.

За дверью — тихо.

Марина стоит, держа книгу в руках. Она не стучит, не открывает дверь. Она просто стоит.

Потом наклоняется, кладёт книгу на пол, у самой двери. Рядом — письмо, сложенное вчетверо.

Она выпрямляется, смотрит на дверь. Потом разворачивается и идёт к лестнице.

Олег не спит.

Он лежит на койке, глядя в потолок. Рука перевязана, болит, но к боли он привык.

Он слышит шаги в коридоре. Тихие, женские. Шаги останавливаются у его двери.

Он замирает.

Слышно, как что-то кладут на пол. Потом пауза. Потом шаги удаляются.

Олег ждёт минуту, другую. Потом медленно встаёт, подходит к двери, открывает.

На полу — книга. Он поднимает её, видит знакомую обложку. «Искусство быть одному».

Внутри — записка.

Он читает, и в горле становится тесно.

Он смотрит в коридор. Там никого.

Только снег за окном, только тишина.

Олег закрывает дверь, садится на койку, держа книгу в руках. Он не спит.

Он ждёт утра.

Двадцать пятое января.

Марина приходит к библиотеке в девять утра, хотя её смена начинается в десять. Она знает, что сегодня последний день, — Ирина Сергеевна объявила, что заказы принимаются только до обеда. После — закрытие на ремонт.

На дверях уже висит объявление: «Библиотека закрыта с 1 февраля на трёхмесячный ремонт. Приём заказов прекращён». Бумага свежая, ещё не выцвела на морозе.

Марина стоит у входа, глядя на эти строки.

Потом замечает его.

На скамейке слева от крыльца сидит мужчина. Она не сразу понимает, что это Олег, — она никогда не видела его лица, только представляла. Он сидит неподвижно, смотрит прямо перед собой, на сугробы и голые ветки тополей. Куртка тёмная, старая, на плече — след от подпалины. Правая рука забинтована до локтя, бинт серый, уже несвежий, с желтоватым пятном у запястья.

Рядом с ним на скамейке стоит книга. «Искусство быть одному» — та самая, которую она купила в магазине и оставила у дверей больницы.

Он не замечает её. Или делает вид, что не замечает.

Марина подходит ближе. Снег скрипит под сапогами, и на этот звук он поднимает голову.

Они смотрят друг на друга.

У него усталое лицо, с мелкими морщинами у глаз — такими, какие бывают у людей, которые много смотрят на огонь или в одну точку. Глаза светлые, серые, с внимательным, тяжёлым взглядом. Щёки небритые, но не запущенные — давно не брился, дня два-три.

Он смотрит на неё и молчит.

Марина тоже молчит.

Потом он медленно встаёт. Книгу берёт в левую руку, здоровую. Правую держит неподвижно, прижав к телу.

— Здравствуйте, — говорит он. Голос низкий, глуховатый, будто он не привык говорить вслух. — Я вас ждал.

Марина кивает. Горло перехватило, но она заставляет себя ответить:

— Здравствуйте. Я не знала, что вы придёте.

Олег смотрит на объявление на двери.

— Закрывают.

— Да.

— Я думал, вы не придёте сегодня. Думал, последний день — вы будете дома.

Марина качает головой.

— Я хотела прийти. Проверить, не оставил ли кто записку.

Олег молчит. Потом протягивает ей книгу.

— Я прочитал. В больнице. Там, где вы оставили.

Марина берёт книгу. Она тяжёлая, страницы чуть влажные от снега. Между страниц — листок, сложенный вчетверо.

— Я написал, — говорит Олег. — Вчера, когда выписался. Думал отдать через сестру, но потом решил сам.

Он смотрит на неё, и в его взгляде — неуверенность, почти детская.

— Вы не сердитесь?

— За что?

— Что я пришёл. Вы просили не искать вас.

Марина опускает глаза.

— Я просила. Но я же сама пришла в котельную.

Олег кивает.

— Я знаю. Мне сменщик рассказал.

Они стоят друг напротив друга, и между ними — полтора года записок, тридцать два дня до закрытия, книга об одиночестве и белая больничная палата.

Марина разворачивает записку.

Почерк — размашистый, уверенный, с наклоном вправо. Буквы крупные, неровные, но читаемые. Одно слово.

«Здесь».

Она перечитывает. Потом поднимает глаза.

— Вы здесь, — говорит она тихо.

— Да, — говорит Олег. — Я здесь.

Он показывает подбородком в сторону крыльца. Под козырёк, где сухо и не так ветрено, стоит деревянный ящик. Невысокий, сбитый из грубых досок, с прорезью в крышке. Края прорези обведены чёрным маркером — чтобы было видно издалека.

— Я сделал, — говорит Олег. — Для записок. Если вы не против.

Марина подходит к ящику. Проводит рукой по крышке — доски гладкие, без заноз, прорезь широкая, туда пройдёт даже сложенная газета.

— Вы сами сбили?

— Сам. Вчера, вечером. Рука болит, но левой можно.

Он говорит об этом буднично, без гордости. Как о деле, которое нужно было сделать.

Марина открывает крышку. Внутри пусто, только пахнет свежим деревом, клеем и чуть-чуть — машинным маслом.

— Я буду оставлять здесь книги, — говорит она. — И записки.

— Хорошо, — говорит Олег. — Я буду забирать.

Они молчат. Снег падает редко, крупными хлопьями. На объявлении о ремонте оседает тонкий слой.

— У вас рука, — говорит Марина. — Как она?

Олег смотрит на бинт.

— Заживает. Через неделю снимут.

— Вы читали книгу?

— Да. Всю ночь. Она про то, что быть одному — не обязательно плохо.

Марина кивает.

— Я знаю.

Олег смотрит на неё, и в его взгляде — не благодарность, не нежность. Что-то другое, простое и тёплое, как свет от печки в котельной.

— Я пойду, — говорит он. — Мне на перевязку.

Он забирает книгу со скамейки, суёт её в карман куртки. Проходит мимо Марины, останавливается на полшага.

— Спасибо, — говорит он. — За книгу. И за то, что пришли.

Он уходит — не оглядываясь, шагая широко, по-мужски, чуть прихрамывая на левую ногу. Марина смотрит ему вслед, пока он не сворачивает за угол, к остановке.

Потом она подходит к ящику.

Открывает крышку, достаёт из сумки блокнот, вырывает листок. Пишет:

«Олег.

Я приду завтра. Принесу книгу — ту, про которую вы спрашивали в декабре. Про звёзды.

Марина.»

Сворачивает записку, опускает в прорезь. Закрывает крышку.

Потом садится на скамейку, там, где сидел Олег. Снег идёт тихий, редкий. На стекле библиотеки — объявление о ремонте. На крыльце — самодельный ящик для записок.

Марина сидит, сложив руки на коленях, и смотрит на снег.

Ей не холодно.