Записки на кухне

Квартира встретила тишиной и запахом остывшего чая.

Гарри стянул форменную мантию, повесил на крючок — рядом уже висела её дорожная сумка, которую она так и не разобрала. Метла «Молния» стояла в углу прихожей, прислонённая к стене, с налипшей на рукоять землёй — успела полетать перед отъездом.

На кухне горел свет.

Он горел уже четвёртые сутки подряд, потому что Джинни не выключала его, когда уезжала. Гарри не выключал, потому что так было светлее.

На столешнице, придавленная кружкой, лежал листок. Он взял его, не глядя — прочитает, когда сварит кофе, — и сунул в карман.

Кофе нашёлся в шкафчике. Молоко — в холодильнике, дверца которого оказалась заклеена бумажками. Гарри замер, разглядывая это хозяйство: жёлтые стикеры, вырванные из блокнота листы, даже пара клочков пергамента — все с её почерком.

«Молоко купи. Пожалуйста. Пожалей холодильник».

Ниже, другим цветом: «И масло, если будет акция. Но масло, а не маргарин!»

Гарри усмехнулся, достал молоко, поставил на стол. Вытащил из кармана первый листок.

«Гарри, доброе утро. Ты спал, я не стала будить. У тебя в термосе кофе, я заварила свежий. Не пей тот, что на плите — он вчерашний. Постирала твою парадную мантию, висит в шкафу. Погладь сам, я не умею, а ты умеешь. Джинни.

P.S. Ты храпишь, когда устаёшь. Не храпи, ладно?»

Он улыбнулся, отложил листок, налил кофе из термоса. Тот и правда был свежий — горячий, крепкий, как она любила варить, а он пить.

Второй день.

На столе — пустая вазочка из-под печенья, которое она испекла перед отъездом. Рядом — записка:

«Съел? Вот и молодец. Я знала, что съешь. Там ещё в духовке, я спрятала за кастрюлей, чтобы ты не нашёл сразу. Ищи. Джинни.

P.S. Позвони мне, когда проснёшься. Не пиши сову — просто позвони».

Гарри заглянул в духовку. За кастрюлей и правда стояла тарелка с печеньем — штук десять, аккуратно уложенных. Он взял одно, прожевал, набирая номер.

Не дозвонился. Сбросило на голосовую почту.

«Привет, это я. Ты на тренировке, наверное. Я съел печенье. Всё. Пока».

Положил трубку и почувствовал себя идиотом.

Третий день.

Записок прибавилось.

«Гарри, ты опять не выключил свет на кухне. Я понимаю, что ты ходишь туда по ночам, но счёт за электричество придёт магический, а он видит всё. Выключи, а?»

Ниже — её же почерком, мельче:

«Ладно, не выключай. Мне тоже так спокойнее».

И ещё одна, свежая, приклеенная поверх:

«Я сегодня поймала снитч левой рукой. Представляешь? Левой! Тренер сказал, что это талант, а я думаю — это просто практика. Ты бы гордился мной, наверное. Я скучаю, Гарри».

Он перечитал последнюю строчку трижды.

Она скучает. Пишет об этом на листках, которые он находит, когда приходит с дежурства. А он за месяц не написал ни одной.

Гарри сел за стол, уставился на пустой лист перед собой. Чайник закипел и сам выключился — он даже не заметил, как налил себе кружку.

«Привет. Как сборы? У нас всё нормально. Рон передавал привет».

Скомкал.

«Джинни, я тоже скучаю».

Скомкал.

«Скучаю. Просто скучаю. Гарри».

Посмотрел на три слова и понял, что не может их оставить — потому что тогда придётся признать, что он мог написать их раньше, но не написал.

Он отложил ручку, убрал скомканные листы в карман и пошёл одеваться.

Свет на кухне горел, когда он вышел из квартиры.

Гарри обернулся в дверях, посмотрел на холодильник, облепленный бумажками, на кружку, которую так и не вымыл, на пустую вазочку из-под печенья.

Свет горел.

Он закрыл дверь и пошёл на дежурство.

Кабинет Кингсли Бруствера пах остывшим чаем и бумагой.

Гарри сидел напротив министра и ждал, когда тот закончит просматривать какие-то документы. Утро выдалось тяжёлым — два задержания, одно с погоней, и он до сих пор не перекусил.

— У меня к тебе предложение, — сказал Кингсли, откладывая перо. — Новый отдел.

Гарри поднял голову.

— Какой?

— По работе с особо сложными магическими преступлениями. Тёмные артефакты, проклятия, международные связи. Ты знаешь эту сферу лучше любого другого аврора. Я хочу, чтобы ты его возглавил.

Гарри моргнул.

— Это повышение?

— Это твой отдел, — Кингсли улыбнулся. — Ты будешь его строить с нуля. Набирать людей, выстраивать структуру, решать, какие дела брать. Полная автономия. Но и полная ответственность.

— И часы?

— Сколько нужно. Первые полгода — точно больше стандартных.

Гарри задумался. Больше часов. Он и так почти не бывал дома. Но это — его шанс. Настоящая работа, не просто дежурства и погони. Он сможет сделать что-то важное.

— Я согласен, — сказал он.

Кингсли кивнул, протянул ему свиток с назначением.

— Поздравляю. Официально вступаешь через две недели.

Гарри вышел из кабинета с лёгкой головой. Он думал о Джинни. Она обрадуется. Она всегда говорила, что он достоин большего. Теперь он сможет ей это доказать.

Он сел за свой стол, достал пергамент и перо.

«Джинни, у меня отличные новости. Мне предложили возглавить новый отдел в Министерстве. Буду работать с тёмными артефактами и международными делами. Это большое повышение. Знаю, ты будешь рада. Я справлюсь. Жду не дождусь, когда расскажу тебе лично.

Скучаю. Гарри.»

Он свернул письмо, запечатал, отправил совой. И почувствовал себя почти счастливым.

---

Тренировочный лагерь «Гарпий» гудел вечерней суетой.

Джинни сидела в раздевалке, стягивала бутсы и слушала, как тренер Томпсон расхаживает по мокрому полу.

— Джинни, ко мне в кабинет. Срочно.

Она поднялась, накинула куртку поверх мокрой футболки и пошла за ним.

В кабинете пахло согревающим зельем и старой кожей. Томпсон сел за стол, подвинул к ней лист.

— Контракт. «Флайинг Фэлконс», Барселона. Три года.

Джинни взяла лист, пробежала глазами цифры. Сердце забилось быстрее.

— Они хотят тебя. Лично. После того матча на прошлой неделе. Говорят, ты лучшая охотница, которую они видели за последние пять лет.

— Три года, — повторила она.

— Да. Основной состав. Жильё, транспорт, медобслуживание — всё включено. Зарплата — в три раза выше, чем у нас.

Джинни смотрела на лист и не верила. Три года в Европе. Играть за один из сильнейших клубов континента. Это был её шанс. Настоящий шанс.

— Мне нужно подумать, — сказала она.

— Думай. Но ответ нужен до пятницы.

Она вышла из кабинета, сжимая контракт в руках. В голове шумело. Она думала о Гарри. Он поймёт. Он всегда её поддерживал. Он знал, как много для неё значит квидич.

Она села на скамейку, достала пергамент.

«Гарри, у меня потрясающие новости. Меня зовут в «Флайинг Фэлконс» в Барселону. Три года. Основной состав. Представляешь? Я всегда мечтала об этом. Я знаю, ты обрадуешься за меня. Мы что-нибудь придумаем. Ты же у меня гений.

Целую. Джинни.

P.S. Печенье в духовке, если ты ещё не нашёл. Оно там.»

Она отправила письмо и почувствовала, как внутри разливается тепло. Всё складывалось.

---

Гарри получил её письмо через два часа.

Он сидел в пустом кабинете, вскрыл конверт, прочитал. И замер.

Барселона. Три года.

Он перечитал ещё раз. Потом ещё.

«Мы что-нибудь придумаем».

Он смотрел на эти слова и не понимал, как они могут что-то придумать. Он только что принял отдел. Он не может бросить его через неделю. Она не может отказаться от такого контракта.

Он положил письмо на стол и уставился в стену.

Она обрадуется за меня, подумал он. Она написала, что обрадуется.

Но в груди уже поселился холодок.

---

Джинни получила его письмо вечером, перед ужином.

Она прочитала, улыбнулась, потом перечитала ещё раз. Отдел. Тёмные артефакты. Повышение.

Он не сможет уехать.

Она сжала пергамент в руках и почувствовала, как улыбка сползает с лица.

«Мы что-нибудь придумаем», — написала она. Но как?

Она смотрела на его письмо и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

---

Они приехали домой в один вечер.

Гарри открыл дверь ключом и увидел свет на кухне. Джинни сидела за столом, перед ней стояла кружка с остывшим чаем.

Она подняла голову, когда он вошёл.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Он повесил мантию, подошёл к столу. Она смотрела на него, и он видел в её глазах то же, что чувствовал сам.

— У меня новость, — сказали они одновременно.

Замолчали.

— Ты первый, — сказала Джинни.

Гарри сел напротив. Посмотрел на неё. На её руки, сжимающие кружку. На письмо, которое лежало на столе — его письмо, которое она, видимо, перечитывала.

— Нет, — сказал он. — Ты.

Она покачала головой.

— Я не могу первая.

Он понял. Она тоже знала.

— Давай вместе, — предложил он.

Она кивнула.

— Меня зовут в Барселону, — сказала она.

— Мне предложили отдел, — сказал он.

Они посмотрели друг на друга.

И тишина стала слишком громкой.

Тишина висела между ними, как проклятие.

Гарри смотрел на Джинни, она — на него. На столе лежали два письма — его и её. Он вдруг подумал, что они оба писали их с уверенностью, что второй обрадуется. И оба ошиблись.

— Ты голодный? — спросила Джинни.

— Нет.

Она кивнула, словно ждала этого ответа, и отвернулась к окну. За стеклом чернел вечер.

Гарри встал, прошёл на кухню, налил себе воды. На плите стояла пустая кастрюля, на столешнице — грязная чашка. Он взял её, сполоснул, поставил в сушку.

— Убери за собой, — сказала Джинни негромко.

Он обернулся. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди.

— Что?

— Я говорю, убери за собой. Ты всегда оставляешь посуду, я прихожу и мою. Сегодня я пришла раньше, но могла бы и не мыть.

Гарри посмотрел на свои руки. На чашку, которую уже убрал.

— Я только что убрал, — сказал он.

— Это одна чашка. А вчера была целая раковина.

— Ты серьёзно сейчас? Мы тут сидим с новостями, а ты про посуду?

— А что мне ещё говорить? Ты молчишь, я молчу.

Он почувствовал, как внутри закипает раздражение. Не на неё. На ситуацию. На то, что они говорят не о том.

— Давай не будем ссориться из-за чашек, — сказал он. — У нас есть более важные вещи.

— Какие? — спросила она. — Твой отдел? Моя Барселона?

— Да.

— И что ты предлагаешь?

Он открыл рот и закрыл. Не знал.

— Ты молча ждала, что я откажусь? — спросил он.

— А ты?

— Я думал, мы что-нибудь придумаем. Ты сама написала.

— И ты поверил? — Она усмехнулась, но в глазах не было веселья. — Ты поверил, что я брошу карьеру ради твоего отдела?

— Я не просил тебя бросать.

— Ты не просил, но ждал.

Он сжал кружку. Она была права. Он ждал. Молча, как дурак, ждал, что она скажет: «Я остаюсь». И она тоже ждала.

— Мы оба ждали, — сказал он.

— Да.

Она отошла от двери, села на диван в гостиной. Он остался на кухне, опершись на столешницу.

— Я не могу бросить отдел, — сказал он. — Я только его принял. Это моя работа.

— А моя работа — не работа? — донёсся её голос из гостиной. — Три года в Барселоне — это не просто игра, Гарри. Это лучший клуб Европы.

— Я знаю.

— Тогда что ты предлагаешь?

Он подошёл к дивану, остановился напротив неё.

— Не знаю. Переводиться? Ты не можешь играть за «Фэлконс» и жить в Лондоне.

— А ты не можешь руководить отделом из Барселоны.

— Значит, кто-то должен уступить.

Она посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она их сдерживала.

— Почему я? — спросила она.

— А почему я?

Она встала, подошла к окну.

— Я думала, ты обрадуешься за меня.

— Я обрадовался.

— Непохоже.

— А ты? Ты обрадовалась за меня?

Она обернулась. Посмотрела на него долгим взглядом.

— Я написала, что обрадовалась.

— Ты написала, что мы что-нибудь придумаем.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал он. — Это не одно и то же.

Она замолчала. Он тоже.

Тишина стала другой — не растерянной, а пустой. Как будто они уже всё сказали, и теперь осталось только ждать, кто уйдёт первым.

Он сел на подлокотник дивана. Она стояла у окна, обхватив себя руками.

— Я не хочу ссориться, — сказал он.

— Я тоже.

— Но мы ссоримся.

— Потому что оба упрямые.

Он хотел возразить, но понял, что она права. Он упёрся в свою гордость. Она — в свою. И оба не готовы уступать.

— Знаешь что, — сказала она вдруг, поворачиваясь к нему. — Давай уедем. На три дня.

— Куда?

— Помнишь тот дом в Корнуолле? Мы снимали его на втором курсе после войны.

Он помнил. Маленький коттедж у моря, где они прятались от всех. Где впервые остались вдвоём на целую неделю.

— Сейчас? — спросил он.

— Да. Завтра. — Она посмотрела на него почти вызывающе. — Если мы не можем решить, кто уступает, может, там решим.

Он смотрел на неё и не знал, что ответить. Три дня в доме, где всё началось. Звучало как надежда. Или как последняя попытка.

— Хорошо, — сказал он.

Она кивнула, но не улыбнулась. И он понял, что она ждала другого ответа.

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи, Джинни.

Она ушла наверх. Он остался сидеть на кухне, глядя на погасший свет.

Завтра они едут в Корнуолл. Он понятия не имел, что скажет ей там.

Домик в Корнуолле оказался меньше, чем он запомнил. Или они просто стали больше.

Гарри стоял на пороге, держа в одной руке сумку, в другой — ключ, который Джинни нашла в ящике кухонного стола. Она уже прошла внутрь, сняла куртку, повесила на спинку стула.

— Холодно, — сказала она. — Я разожгу камин.

— Я принесу дров.

Они разошлись по делам, как чужие люди в гостинице.

Первый день тянулся резиной. Они говорили о погоде — ветер с моря, обещают дождь. О том, что в кладовке есть консервы. О том, что кровать в спальне скрипит.

— Я лягу в гостиной, — сказал Гарри.

— На диване?

— Да.

Она кивнула, не глядя на него. И ушла наверх.

Он сидел у камина, смотрел на огонь и думал, что за два года брака они впервые спят в разных комнатах. Стыдно. Но легче не стало.

Утром он проснулся от шума воды. На кухне текло — мерно, настойчиво, будто дому надоело молчать.

Второй день начался с крана.

Гарри лежал на диване, слушал, как капает вода, и думал, что кран он починит сам, без магии, — в раковине что-то заело. Встал, пошёл на кухню, нашёл инструменты в кладовке. Джинни спустилась через полчаса, застала его на полу с отвёрткой.

— Ты серьёзно? — спросила она из дверного проёма.

— Текло слышно было, — сказал Гарри, откручивал гайку.

— Слышно, да.

Она стояла в дверях, смотрела, как он возится. Потом подошла, открыла шкаф, достала сковороду.

— Буду завтрак, — сказала она. — Не мешайся.

— Я не мешаюсь.

— Ты стоишь под ногами.

— Я стою у раковины.

Она хмыкнула — коротко, сухо, но уголки губ дрогнули.

Он разобрал кран, выложил детали на полотенце. Прокладка истлела, резьба забилась накипью. Пришлось колдовать — Агуаменти, чтобы промыть, Репаро, чтобы выправить. Она резала лук — мелко, быстро, профессионально. Нож стучал по доске ритмично, как метроном.

— Ты плачешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— От лука.

— Ага.

Она шмыгнула носом, вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Заткнись, Поттер.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал.

Он улыбнулся. Впервые за два дня.

Кран он чинил долго — пришлось менять прокладку, подтачивать гайку, продувать трубы. Джинни тем временем сварила овсянку, поджарила бекон, нарезала хлеб. Она ставила тарелки на стол, он собирал инструменты.

— Садись, — сказала она.

— Я руки помою.

— У тебя нет воды.

— Точно.

Он вытер руки о штаны и сел за стол.

Она поставила перед ним тарелку, села напротив. Они ели молча, но молчание было другим — не пустым, а полным. Как будто они оба дышали одним воздухом.

— Вкусно, — сказал он.

— Я знаю.

Он посмотрел на неё. Она улыбалась — уголками губ, но искренне.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За завтрак. За то, что ты здесь.

Она опустила глаза.

— Я тоже рада, что ты здесь, — тихо сказала она.

Дальше они не пошли. Но этого хватило.

Он доел, встал, сполоснул тарелку. Она смотрела, как он это делает, и ничего не сказала.

— Я схожу к морю, — сказал он.

— Я с тобой.

Они шли по берегу, ветер бил в лицо, волны разбивались о камни. Гарри сунул руки в карманы, Джинни шла рядом, почти вплотную.

— Помнишь, как мы здесь сидели ночью? — спросила она.

— Ты тогда сказала, что боишься, что я устану от тебя.

— А ты сказал, что я — единственное, от чего ты не устанешь.

— Я не врал.

Она остановилась, посмотрела на море.

— Я тоже не врала, когда говорила, что справлюсь, — сказала она. — Я просто не знала, как.

— Теперь знаешь.

— Теперь да.

Он взял её за руку. Она не отняла.

Третий день начался на кухне — оба встали рано, оба не выспались.

— Давай поговорим, — сказал Гарри.

— Давай.

Они сели за стол. Без чая, без завтрака. Просто сели.

— Я не могу бросить отдел, — сказал он. — Но я могу договориться.

— О чём?

— Работа из дома два дня в неделю. И возможность брать выходные, когда у тебя матчи.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Да.

— А Кингсли?

— Он знает, что без меня отдел не взлетит. Я поставлю условия.

Она молчала, крутила в пальцах край скатерти.

— Я тоже не могу бросить контракт, — сказала она наконец. — Но я могу вписать туда оговорки.

— Какие?

— Перерывы на лето. И право отказаться от половины выездных матчей.

— Твой клуб согласится?

— Я их лучший игрок. Согласятся.

Он смотрел на неё и видел — не ту, что спорила с ним два дня назад. А ту, за которую он женился.

— Значит, уступаем оба? — спросил он.

— Не поровну, — сказала она. — Но оба.

— Устраивает.

Она протянула руку через стол. Он взял её.

— Мы справимся, — сказал он.

— Мы всегда справлялись.

Через месяц было обычное утро.

Гарри проснулся первым, сварил кофе. Джинни спустилась через десять минут, пахнущая сном и шампунем. Волосы ещё влажные после душа, собраны в хвост, на плече — полотенце.

— Есть хочешь? — спросил он.

— Яичницу.

— Бекон?

— Две полоски.

Он готовил, она сидела за столом, листала «Ежедневный пророк». На холодильнике висела записка — листок, исписанный двумя почерками.

«Молоко, хлеб, яйца, бекон, зелье от кашля (Гарри), новые перчатки (Джинни)».

Он поставил тарелку перед ней, сел напротив.

— Сегодня тренировка? — спросил он.

— В одиннадцать. А у тебя?

— Совещание в десять.

— Успеем позавтракать.

Она улыбнулась ему — той улыбкой, которую он помнил с Корнуолла. И он улыбнулся в ответ.

Никто никуда не спешил. Они просто сидели и завтракали.

Как будто так было всегда.

И на холодильнике — одна записка. Список продуктов, написанный в две руки.