Дорога через три мира

— Данилл, я устал.

Иван сказал это ровно, не повышая голоса, и продолжил перекладывать бумаги на столе. Будто сообщил, что закончился чай, а не то, что я услышал.

Я стоял у окна и смотрел, как за стеклом мокнет улица. Дождь начинался уже третий раз за утро, и каждый раз я думал, что надо бы закрыть форточку, но не закрывал. Потому что Иван любил свежий воздух. Иван любил, когда проветривают.

— Устал от чего? — спросил я, хотя знал ответ.

Иван поднял голову. Лицо у него было спокойное, как всегда. Аккуратная стрижка, чистая рубашка, взгляд человека, который уже всё решил и теперь просто ставит меня в известность.

— От союза, — сказал он. — От твоих планов. От того, что я просыпаюсь и не знаю, в какой стране мы завтра окажемся.

— В Мексике, — сказал я быстро. — Я же говорил. Я всё проверил. Там тепло, и можно начать сначала. Я даже нашёл, где снять комнату, цена нормальная, и если мы продадим твою машину, то хватит на билеты и на первое время, а потом я найду работу, там есть русскоязычные, я читал, они помогают.

Иван смотрел на меня, и я понял, что говорю слишком быстро, но остановиться не мог. Слова высыпались сами, цеплялись одно за другое, и я уже не про Мексику, а про Африку, потому что в Африке можно изменить внешность, загореть, стать другим человеком, и никто не найдёт, и вода там, я слышал, просят воду, а воду дают всегда.

— Данилл.

Я замолчал. Иван встал из-за стола, подошёл к окну и закрыл форточку. Потом повернулся ко мне.

— Я возвращаюсь к своим друзьям, — сказал он. — Союз расторгнут. Это не обсуждается.

Я кивнул. Потом ещё раз кивнул. Горло сжалось, и я подумал, что если сейчас заговорю, то голос сорвётся, а этого нельзя. Иван не выносил, когда я плакал. Он говорил, что это манипуляция, хотя я не манипулировал, я просто не умел держать лицо, как он.

— Куда ты? — спросил я, когда Иван надел куртку.

— Неважно.

— Я могу писать?

Иван помолчал. Потом сказал:

— Пиши, если что-то серьёзное.

И вышел.

Я смотрел на дверь и слушал, как стихают шаги на лестнице. Дождь за окном пошёл снова, и я вспомнил, что форточку Иван закрыл. Значит, можно не вставать. Можно стоять здесь и смотреть, как вода стекает по стеклу, и считать, сколько времени пройдёт, прежде чем я перестану ждать, что он вернётся.

Я простоял долго. Сначала ждал. Потом просто стоял.

Когда в комнате стало темнеть, я сел на пол, прислонился спиной к батарее и заплакал. Не громко, без всхлипов, просто слёзы текли по лицу, и я вытирал их рукавом, но они всё равно текли.

Я не знал, сколько так просидел. Может, час. Может, два.

— О, смотри, кто тут у нас.

Голос был знакомый. Я поднял голову и увидел Макана. Он стоял в дверях, широкоплечий, тяжёлый, и смотрел на меня своим обычным взглядом — будто я уже был частью его плана, просто ещё не знал об этом.

За его плечом маячил Газан. Он переминался с ноги на ногу, быстро оглядывал комнату и покусывал ус.

— Иван ушёл, — сказал я. Голос сел, пришлось откашляться. — Союз расторгнут.

— Мы знаем, — сказал Макан. Он вошёл в комнату, не спрашивая разрешения, сел на стул, который только что занимал Иван, и положил руки на колени. — Мы поэтому пришли.

Газан подошёл ближе, наклонился, заглянул мне в лицо.

— Ты чего ревёшь-то? Из-за него? Серьёзно?

Я хотел сказать, что нет, не из-за него, из-за дождя, из-за того, что форточку закрыли, из-за того, что я не знаю, что делать дальше. Но вместо этого сказал:

— Я дорожил им.

— Вижу, — сказал Газан. — Весь мокрый. Нос красный. Дорожил он.

Макан молчал. Он смотрел на меня, и я чувствовал себя под этим взглядом маленьким и нелепым, как жук, которого перевернули на спину.

— Предлагаю общий союз, — сказал Макан.

Я моргнул.

— Что?

— Союз. Ты, я, Газан. Вместо Ивана.

— Но я не знаю вас.

— Узнаешь, — сказал Макан. — Время есть.

Газан присел рядом со мной на корточки, почесал затылок.

— Слушай, Данилл. Ты сейчас один, без плана, без денег, без союза. Иван ушёл к своим, у него всё хорошо. А у тебя — нет. Мы предлагаем дело. Не навсегда, но на сейчас.

— Какое дело?

— Перемещение, — сказал Макан. — Ты говорил про Мексику. Поедешь в Мексику.

— Я говорил про Африку, — сказал я тихо.

— Мексика ближе, — отрезал Макан. — Решай.

Я посмотрел на Газана. Тот пожал плечами.

— Он прав. Мексика проще. В Африке тебя никто не ждёт, а там есть люди. Я знаю одного человека в Мехико, он поможет с жильём.

— Но я хотел изменить внешность, — сказал я. — Загореть, чтобы меня никто не узнал. И воду просить. В Африке дают воду, я слышал.

Газан хмыкнул.

— В Мексике тоже дают. Там текила, правда, а не вода, но суть та же.

Макан встал.

— Решение принято. Завтра выезжаем. Газан, проверь маршрут.

Газан кивнул и вышел, бросив на меня быстрый взгляд. Я остался в комнате с Маканом. Он стоял у окна, смотрел на улицу и молчал. Я сидел на полу и думал, что всё происходит слишком быстро. Ещё утром я был в союзе с Иваном, мы пили чай и обсуждали переезд, а теперь Иван ушёл, а я соглашаюсь на союз с людьми, которых почти не знаю, потому что они единственные, кто предложил хоть что-то.

— Макан, — сказал я.

— Что?

— А вы не устанете от меня? Как Иван?

Макан обернулся. В его лице не было злости, не было жалости, вообще ничего, что я мог бы прочитать.

— Если устану, я тебя депортирую, — сказал он буднично. — В Китай. На рисовые поля.

Я не понял, шутит он или нет. Лицо у него было серьёзное.

— Там нужны рабочие, — добавил Макан. — Будешь рис сажать.

— Я не хочу в Китай.

— Тогда не утомляй меня.

Он отвернулся к окну, и разговор был закончен.

Я сидел на полу и смотрел на его широкую спину. За окном стемнело, дождь кончился, и в комнате стало тихо. Я думал об Иване, о том, как он закрыл форточку перед уходом, и о том, что я, наверное, никогда не научусь вовремя закрывать окна.

Но, может, в Мексике они не открываются.

Газан вернулся через полчаса с распечаткой маршрута. Он сел за стол, разложил листы и начал объяснять, куда мы едем, сколько это займёт времени, где будем ночевать. Я слушал вполуха, смотрел на карту и думал, что это похоже на план, который я строил с Иваном, но другой. Другие люди, другой маршрут, другая жизнь.

— Ты меня слушаешь? — спросил Газан.

— Да. Мексика. Тепло. Новый союз.

— Именно.

Он улыбнулся, быстро и нервно, и я подумал, что Газан, кажется, искренне хочет помочь. Или просто ему скучно, и я — развлечение. Но это было лучше, чем ничего.

Макан подошёл к столу, взглянул на распечатку и сказал:

— Выезжаем в шесть утра. Опоздаешь — поедешь в Китай.

Я кивнул.

Ночью я не спал. Лежал на диване, смотрел в потолок и слушал, как в соседней комнате переговариваются Макан и Газан. Они говорили тихо, но я слышал отдельные слова: «союз», «деньги», «он не знает». Не знает чего? Я не понял, но спрашивать не стал.

Перед рассветом я встал, собрал рюкзак — немного вещей, документы, фотографию, где мы с Иваном стоим на фоне его машины. Я хотел выбросить её, но сунул в карман куртки.

Макан ждал у выхода. Он посмотрел на мой рюкзак, на меня и сказал:

— Идём.

Я вышел за ним на улицу. Было холодно, небо светлело, и где-то далеко лаяла собака. Газан уже сидел в машине, барабанил пальцами по рулю и смотрел в зеркало заднего вида.

Я сел на заднее сиденье. Макан — рядом.

Машина тронулась, и я смотрел в окно на город, который уезжал назад. Дома, деревья, остановка, где я никогда не выходил. Всё это оставалось там, а я ехал вперёд, в Мексику, с людьми, которых почти не знал, и думал об Иване.

Я думал: напишу ли я ему? Скажет ли он, что я сделал правильно? Или ему всё равно?

Макан, будто услышав мои мысли, сказал:

— Забудь про Ивана. Теперь у тебя новый союз.

Я промолчал.

За окном пошёл дождь. Газан включил дворники, и они заскрипели по стеклу.

— В Мексике дождей нет, — сказал я.

— Есть, — ответил Газан. — Но реже.

Я закрыл глаза и представил, как стою на берегу, солнце, тёплая вода, и никто меня не знает. Ни Иван, ни Макан, ни Газан. Только я и новая жизнь.

Но когда я открыл глаза, рядом сидел Макан, и в зеркале заднего вида я видел лицо Газана, который следил за дорогой и иногда поглядывал на меня.

Я подумал, что от них будет сложно избавиться.

И почему-то это меня успок — Данилл, я устал.

Иван сказал это ровно, не повышая голоса, и продолжил перекладывать бумаги на столе. Будто сообщил, что закончился чай, а не то, что я услышал.

Я стоял у окна и смотрел, как за стеклом мокнет улица. Дождь начинался уже третий раз за утро, и каждый раз я думал, что надо бы закрыть форточку, но не закрывал. Потому что Иван любил свежий воздух. Иван любил, когда проветривают.

— Устал от чего? — спросил я, хотя знал ответ.

Иван поднял голову. Лицо у него было спокойное, как всегда. Аккуратная стрижка, чистая рубашка, взгляд человека, который уже всё решил и теперь просто ставит меня в известность.

— От союза, — сказал он. — От твоих планов. От того, что я просыпаюсь и не знаю, в какой стране мы завтра окажемся.

— В Мексике, — сказал я быстро. — Я же говорил. Я всё проверил. Там тепло, и можно начать сначала. Я даже нашёл, где снять комнату, цена нормальная, и если мы продадим твою машину, то хватит на билеты и на первое время, а потом я найду работу, там есть русскоязычные, я читал, они помогают.

Иван смотрел на меня, и я понял, что говорю слишком быстро, но остановиться не мог. Слова высыпались сами, цеплялись одно за другое, и я уже не про Мексику, а про Африку, потому что в Африке можно изменить внешность, загореть, стать другим человеком, и никто не найдёт, и вода там, я слышал, просят воду, а воду дают всегда.

— Данилл.

Я замолчал. Иван встал из-за стола, подошёл к окну и закрыл форточку. Потом повернулся ко мне.

— Я возвращаюсь к своим друзьям, — сказал он. — Союз расторгнут. Это не обсуждается.

Я кивнул. Потом ещё раз кивнул. Горло сжалось, и я подумал, что если сейчас заговорю, то голос сорвётся, а этого нельзя. Иван не выносил, когда я плакал. Он говорил, что это манипуляция, хотя я не манипулировал, я просто не умел держать лицо, как он.

— Куда ты? — спросил я, когда Иван надел куртку.

— Неважно.

— Я могу писать?

Иван помолчал. Потом сказал:

— Пиши, если что-то серьёзное.

И вышел.

Я смотрел на дверь и слушал, как стихают шаги на лестнице. Дождь за окном пошёл снова, и я вспомнил, что форточку Иван закрыл. Значит, можно не вставать. Можно стоять здесь и смотреть, как вода стекает по стеклу, и считать, сколько времени пройдёт, прежде чем я перестану ждать, что он вернётся.

Я простоял долго. Сначала ждал. Потом просто стоял.

Когда в комнате стало темнеть, я сел на пол, прислонился спиной к батарее и заплакал. Не громко, без всхлипов, просто слёзы текли по лицу, и я вытирал их рукавом, но они всё равно текли.

Я не знал, сколько так просидел. Может, час. Может, два.

— О, смотри, кто тут у нас.

Голос был знакомый. Я поднял голову и увидел Макана. Он стоял в дверях, широкоплечий, тяжёлый, и смотрел на меня своим обычным взглядом — будто я уже был частью его плана, просто ещё не знал об этом.

За его плечом маячил Газан. Он переминался с ноги на ногу, быстро оглядывал комнату и покусывал ус.

— Иван ушёл, — сказал я. Голос сел, пришлось откашляться. — Союз расторгнут.

— Мы знаем, — сказал Макан. Он вошёл в комнату, не спрашивая разрешения, сел на стул, который только что занимал Иван, и положил руки на колени. — Мы поэтому пришли.

Газан подошёл ближе, наклонился, заглянул мне в лицо.

— Ты чего ревёшь-то? Из-за него? Серьёзно?

Я хотел сказать, что нет, не из-за него, из-за дождя, из-за того, что форточку закрыли, из-за того, что я не знаю, что делать дальше. Но вместо этого сказал:

— Я дорожил им.

— Вижу, — сказал Газан. — Весь мокрый. Нос красный. Дорожил он.

Макан молчал. Он смотрел на меня, и я чувствовал себя под этим взглядом маленьким и нелепым, как жук, которого перевернули на спину.

— Предлагаю общий союз, — сказал Макан.

Я моргнул.

— Что?

— Союз. Ты, я, Газан. Вместо Ивана.

— Но я не знаю вас.

— Узнаешь, — сказал Макан. — Время есть.

Газан присел рядом со мной на корточки, почесал затылок.

— Слушай, Данилл. Ты сейчас один, без плана, без денег, без союза. Иван ушёл к своим, у него всё хорошо. А у тебя — нет. Мы предлагаем дело. Не навсегда, но на сейчас.

— Какое дело?

— Перемещение, — сказал Макан. — Ты говорил про Мексику. Поедешь в Мексику.

— Я говорил про Африку, — сказал я тихо.

— Мексика ближе, — отрезал Макан. — Решай.

Я посмотрел на Газана. Тот пожал плечами.

— Он прав. Мексика проще. В Африке тебя никто не ждёт, а там есть люди. Я знаю одного человека в Мехико, он поможет с жильём.

— Но я хотел изменить внешность, — сказал я. — Загореть, чтобы меня никто не узнал. И воду просить. В Африке дают воду, я слышал.

Газан хмыкнул.

— В Мексике тоже дают. Там текила, правда, а не вода, но суть та же.

Макан встал.

— Решение принято. Завтра выезжаем. Газан, проверь маршрут.

Газан кивнул и вышел, бросив на меня быстрый взгляд. Я остался в комнате с Маканом. Он стоял у окна, смотрел на улицу и молчал. Я сидел на полу и думал, что всё происходит слишком быстро. Ещё утром я был в союзе с Иваном, мы пили чай и обсуждали переезд, а теперь Иван ушёл, а я соглашаюсь на союз с людьми, которых почти не знаю, потому что они единственные, кто предложил хоть что-то.

— Макан, — сказал я.

— Что?

— А вы не устанете от меня? Как Иван?

Макан обернулся. В его лице не было злости, не было жалости, вообще ничего, что я мог бы прочитать.

— Если устану, я тебя депортирую, — сказал он буднично. — В Китай. На рисовые поля.

Я не понял, шутит он или нет. Лицо у него было серьёзное.

— Там нужны рабочие, — добавил Макан. — Будешь рис сажать.

— Я не хочу в Китай.

— Тогда не утомляй меня.

Он отвернулся к окну, и разговор был закончен.

Я сидел на полу и смотрел на его широкую спину. За окном стемнело, дождь кончился, и в комнате стало тихо. Я думал об Иване, о том, как он закрыл форточку перед уходом, и о том, что я, наверное, никогда не научусь вовремя закрывать окна.

Но, может, в Мексике они не открываются.

Газан вернулся через полчаса с распечаткой маршрута. Он сел за стол, разложил листы и начал объяснять, куда мы едем, сколько это займёт времени, где будем ночевать. Я слушал вполуха, смотрел на карту и думал, что это похоже на план, который я строил с Иваном, но другой. Другие люди, другой маршрут, другая жизнь.

— Ты меня слушаешь? — спросил Газан.

— Да. Мексика. Тепло. Новый союз.

— Именно.

Он улыбнулся, быстро и нервно, и я подумал, что Газан, кажется, искренне хочет помочь. Или просто ему скучно, и я — развлечение. Но это было лучше, чем ничего.

Макан подошёл к столу, взглянул на распечатку и сказал:

— Выезжаем в шесть утра. Опоздаешь — поедешь в Китай.

Я кивнул.

Ночью я не спал. Лежал на диване, смотрел в потолок и слушал, как в соседней комнате переговариваются Макан и Газан. Они говорили тихо, но я слышал отдельные слова: «союз», «деньги», «он не знает». Не знает чего? Я не понял, но спрашивать не стал.

Перед рассветом я встал, собрал рюкзак — немного вещей, документы, фотографию, где мы с Иваном стоим на фоне его машины. Я хотел выбросить её, но сунул в карман куртки.

Макан ждал у выхода. Он посмотрел на мой рюкзак, на меня и сказал:

— Идём.

Я вышел за ним на улицу. Было холодно, небо светлело, и где-то далеко лаяла собака. Газан уже сидел в машине, барабанил пальцами по рулю и смотрел в зеркало заднего вида.

Я сел на заднее сиденье. Макан — рядом.

Машина тронулась, и я смотрел в окно на город, который уезжал назад. Дома, деревья, остановка, где я никогда не выходил. Всё это оставалось там, а я ехал вперёд, в Мексику, с людьми, которых почти не знал, и думал об Иване.

Я думал: напишу ли я ему? Скажет ли он, что я сделал правильно? Или ему всё равно?

Макан, будто услышав мои мысли, сказал:

— Забудь про Ивана. Теперь у тебя новый союз.

Я промолчал.

За окном пошёл дождь. Газан включил дворники, и они заскрипели по стеклу.

— В Мексике дождей нет, — сказал я.

— Есть, — ответил Газан. — Но реже.

Я закрыл глаза и представил, как стою на берегу, солнце, тёплая вода, и никто меня не знает. Ни Иван, ни Макан, ни Газан. Только я и новая жизнь.

Но когда я открыл глаза, рядом сидел Макан, и в зеркале заднего вида я видел лицо Газана, который следил за дорогой и иногда поглядывал на меня.

Я подумал, что от них будет сложно избавиться.

И почему-то это меня успокоило. оило.

Мы остановились в мотеле на третьи сутки. Я сидел на кровати, разложив на коленях карту, которую купил на заправке. Африка. Я обвёл пальцем побережье, нашёл Марокко, провёл линию вниз, к экватору. Там тепло. Там можно загореть дочерна, и никто не узнает. Там дают воду, если попросить.

Газан зашёл без стука, нёс две банки газировки и пакет чипсов. Он бросил одну банку мне, я поймать не успел — она упала на пол и покатилась под кровать.

— Подними, — сказал Газан, усаживаясь на соседнюю койку.

Я нагнулся, достал банку. Холодная, мокрая. Я поставил её на тумбочку, не открывая.

— Ты карту смотрел? — спросил Газан, хрустя чипсами. — Мексика дальше по трассе, ещё полтора дня. Макан говорит, там будет город, где можно оформить документы.

— Я не хочу в Мексику, — сказал я.

Газан перестал жевать. Он посмотрел на меня, потом на карту, которую я не успел убрать.

— Это что, Африка?

— Да.

— Данилл, мы уже едем. У нас маршрут, договорённости, человек в Мехико ждёт.

— Я не просил вас везти меня в Мексику. Я просил союз. А союз — это когда учитывают мнение.

Газан отставил банку, сел прямо, и его подвижное лицо стало серьёзным.

— Ты серьёзно? Мы везём тебя через полстраны, тратим бензин, время, я ночью не спал за рулём, а ты теперь говоришь, что не хочешь?

— Я хочу в Африку.

— Зачем?

— Изменить внешность. Загореть. Чтобы меня никто не узнал. И воду просить.

— Воду, — повторил Газан. — Ты будешь просить воду в Африке.

— Да.

— А что ты будешь делать, когда тебе дадут воду? Пить её? Поливать ею цветы? Продавать?

Я замолчал. Я не думал дальше того момента, когда мне дадут воду. Я представлял, как стою с протянутой рукой, и кто-то наливает мне в ладони чистую, прозрачную воду, и я пью, и всё становится хорошо. А что потом — не знаю.

— Слушай, — сказал Газан тише. — Я понимаю, что Иван тебя бросил. Это больно. Но Африка — не решение. Там нет инфраструктуры. Там малярия. Там змеи. Ты будешь просить воду, а тебя укусит змея, и что тогда?

— Змеи боятся воды, — сказал я.

— С чего ты взял?

— Не знаю. Кажется, слышал.

Газан открыл рот, закрыл, потом взял свою газировку и сделал большой глоток.

— Ты с ума сошёл, — сказал он не зло, скорее устало. — Я пойду скажу Макану.

— Не надо Макану.

— Уже поздно.

Он вышел, и я остался один с картой. Я смотрел на Африку и думал, что если сейчас не настоять, то поеду в Мексику, и там будет текила, а не вода, и я останусь белым, и меня найдут. Иван найдёт. Или не Иван, а кто-то другой. Всегда кто-то находит.

Макан вошёл через минуту. Он не сел, остановился в дверях, сложив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз.

— Газан сказал, ты хочешь в Африку.

— Да.

— Мы едем в Мексику.

— Я не поеду.

Макан помолчал. Потом шагнул в комнату, подошёл к кровати, взял мою карту двумя руками и разорвал её пополам. Потом ещё раз. И ещё. Бросил обрывки на пол.

— Теперь у тебя нет карты, — сказал он. — Собирай вещи. Выезжаем через десять минут.

Я смотрел на разорванную Африку. Марокко лежало отдельно от экватора, и я подумал, что это знак. Что не судьба. Что надо смириться и ехать в Мексику, пить текилу и делать вид, что это вода.

— Макан, — сказал я.

— Что.

— Я утомил тебя?

Макан посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его лице ничего не изменилось, но я вдруг понял, что он решает. Не то, что ответить, а то, что сделать.

— Да, — сказал он. — Утомил.

Он вышел. Я слышал, как он говорит с Газаном в коридоре, но слов не разбирал. Голоса были тихие, деловые. Потом шаги стихли.

Я сидел на кровати, смотрел на обрывки карты и думал, что надо бы собрать их и склеить скотчем, но скотча у меня нет, а без скотча Африка не соберётся. Как и я.

В дверь постучали. Вошёл Газан. Он выглядел взволнованным — крутил в руках ключи от машины, поглядывал в сторону коридора.

— Слушай, Данилл. Тут такое дело.

— Какое?

— Макан сказал, что маршрут меняется. Ты едешь не с нами.

— Куда?

Газан вздохнул, почесал затылок, потом сел на койку напротив.

— В Китай. На поля.

Я моргнул.

— Он серьёзно?

— Он всегда серьёзно. Ты же слышал его вчера: «Если устану, депортирую». Он не шутил.

— Но я не хочу в Китай. Я хотел в Африку. Или хотя бы в Мексику.

— Выбор был, — сказал Газан. — Ты выбрал Африку. А Африки нет. Есть Китай.

— Это не выбор.

— Это Макан.

Он встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо. Рука была тяжёлая, тёплая, и я почувствовал, что Газану правда неловко. Но не настолько, чтобы спорить с Маканом.

— Собери вещи, — сказал он. — Через час приедет машина.

— Какая машина?

— Грузовая. С продуктами. Она идёт до границы, там тебя встретят и отвезут дальше.

— А вы?

— Мы едем в Мексику. Без тебя.

Я хотел сказать, что это нечестно, что я соглашался на союз, а не на депортацию, что я доверился им, потому что они единственные, кто остался, когда Иван ушёл. Но вместо этого я спросил:

— Я могу написать Ивану?

Газан убрал руку.

— Пиши. Но отправить сможешь, когда приедешь. Там есть почта. Или не почта, но передают.

Я кивнул.

Газан вышел, и я остался один. Я собрал рюкзак — те же вещи, те же документы, фотография с Иваном в кармане куртки. Обрывки карты я поднял и сложил в стопку на тумбочке. Вдруг Газан вернётся и склеит. Вдруг кто-то склеит.

Грузовик пришёл через час. Водитель был китаец, не говорил по-русски, только кивал и показывал пальцем в кузов. Макан стоял рядом, смотрел, как я залезаю внутрь. Газан махнул рукой и сказал:

— Не пропадай. Пиши, если что.

Я не ответил.

Кузов был пустой, пахло бензином и старой тканью. Я сел на пол, обхватил колени руками и смотрел, как задние ворота закрываются, отрезая свет. Стало темно. Машина завелась, тронулась, и я поехал в Китай.

Я не знаю, сколько мы ехали. Долго. Несколько раз останавливались, водитель открывал ворота, давал мне воду и бутерброды, кивал и снова закрывал. Я спал, просыпался, снова спал. Время перестало быть временем — стало просто движением, гудением мотора и тряской на ухабах.

Когда ворота открылись в последний раз, свет был яркий, солнечный, и я зажмурился. Меня вывели наружу. Вокруг были поля. Рисовые поля. Вода стояла ровными квадратами, и в ней, согнувшись, работали люди. Они не поднимали голов.

Ко мне подошёл мужчина в соломенной шляпе, посмотрел на меня, потом на бумаги, которые передал водитель, и кивнул. Сказал что-то на своём языке. Я не понял. Он показал рукой в сторону бараков.

— Я не останусь здесь, — сказал я.

Мужчина не ответил. Он взял меня за плечо, развернул и подтолкнул в сторону поля.

Я пошёл.

Барак был длинный, деревянный, с нарами в два яруса. Мне показали место — верхняя полка у окна. Матрас тонкий, одеяло колючее. Я сел и смотрел в окно на поле, на людей, на воду. Вода была везде. Я думал, что просил воду, и теперь у меня её много. Только пить её нельзя.

Первый день я не работал. Просто сидел в бараке и смотрел. На второй день ко мне пришли. Мужчина в шляпе сказал по-русски, ломано, но понятно:

— Работать будешь.

— Я не умею.

— Научишься.

Он дал мне соломенную шляпу, резиновые сапоги и инструмент, похожий на тяпку. Я вышел в поле. Вода доходила до колен, тёплая, мутная. Я стоял и не знал, что делать. Рядом работал старик, он показал — нагибаться, брать росток, сажать в воду. Я повторил. Спина заболела через час. Через два — руки перестали слушаться. К вечеру я еле дошёл до барака, упал на нары и провалился в сон без сновидений.

Так пошли дни. Я перестал их считать. Вставал до рассвета, шёл в поле, сажал рис, полол, снова сажал. Солнце жгло спину, вода чавкала под ногами, люди молчали. Иногда кто-то переговаривался, но я не понимал. Я был один в толпе, и это было хуже, чем когда Иван ушёл. Потому что тогда я хотя бы мог плакать. Здесь я не мог даже этого — слёзы смешивались с потом и водой, и никто не замечал.

На седьмой или восьмой день я нашёл в кармане куртки огрызок карандаша. Тупой, сломанный, но писал. Я оторвал уголок от газеты, которую нашёл под матрасом, и сел писать.

Буквы выходили кривые, карандаш царапал бумагу.

«Спасай».

Одно слово. Я не знал, что ещё написать. Иван поймёт. Он всегда понимал, когда я говорил коротко.

Я отдал записку мужчине в шляпе. Он посмотрел, прочитал, хмыкнул.

— Письмо?

— Да.

— Кому?

— Ивану.

— Адрес есть?

Я назвал. Он кивнул, сунул бумажку в карман и ушёл. Я не знал, отправит он её или выбросит. Но я сделал, что мог.

Вечером я стоял на краю поля, смотрел на закат. Солнце садилось за рисовые квадраты, и вода горела красным. Красиво. Я подумал, что если Иван не придёт, я останусь здесь навсегда. Буду сажать рис, стану старым, сгорбленным, и никто не вспомнит, что я хотел в Африку, хотел изменить внешность, хотел просить воду.

Вода у меня была. По колено.

Я нагнулся, зачерпнул ладонью, поднёс к лицу. Мутная, с землёй и мелкими травинками. Я вылил её обратно.

Не та вода.

Я вернулся в барак, лёг на нары и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые ростки. Новая вода.

Я ждал.

Я просыпался каждый день в одно и то же время — за полчаса до рассвета, когда небо ещё серое, а вода в полях кажется чёрной. Я вставал, натягивал резиновые сапоги, брал тяпку и шёл работать. Спина болела постоянно, но я перестал замечать. Тело привыкло. Душа — нет.

На десятый день я перестал ждать. Я решил, что Иван не получил письмо, или получил, но не захотел отвечать, или ответил, но письмо потерялось. В любом случае я оставался здесь, и надо было как-то жить. Я научился понимать жесты мужчины в шляпе, научился есть палочками рисовую кашу без ничего, научился спать на твёрдом матрасе и не просыпаться от каждого шороха.

Я почти перестал думать об Африке. О воде. О том, что хотел изменить внешность и исчезнуть. Теперь я был здесь, и меня никто не искал. Даже Макан с Газаном, наверное, уже забыли. Уехали в свою Мексику, пьют текилу, смеются.

В обед, когда солнце стояло в зените и работать было невозможно, мы сидели в тени барака. Старик, который показывал мне, как сажать рис, иногда давал мне свои лепёшки. Я жевал и смотрел на горизонт. Там, за полями, был лес. А за лесом — что-то ещё. Я не знал что.

Я думал, что останусь здесь навсегда. Что это и есть моя Африка — только с рисовой водой вместо чистой. Что я просил воду, и мне дали её, но не ту.

На двенадцатый день всё изменилось.

Я работал в поле, согнувшись в три погибели, когда услышал шум мотора. Машина подъехала к баракам. Я не поднял головы. Мало ли кто приехал. Может, начальство. Может, новый работник. Мне было всё равно.

— Данилл.

Голос был знакомый. Я выпрямился. Спина хрустнула, я зашипел от боли, но всё равно повернулся.

Иван стоял на краю поля. В обычной одежде, без соломенной шляпы, без резиновых сапог. Он смотрел на меня, и лицо у него было такое же неподвижное, как всегда.

Я не поверил.

Я стоял по колено в воде, держа тяпку, и смотрел на Ивана. Он не исчезал. Он ждал.

Я пошёл к нему. Вода чавкала под ногами, сапоги скользили по грязи, я чуть не упал, но удержался. Выбрался на берег, мокрый, грязный, с тяпкой в руке. Остановился в шаге от Ивана.

— Ты пришёл, — сказал я.

— Ты написал «спасай», — ответил Иван. — Я приехал.

— Как ты меня нашёл?

— По адресу, который ты дал. Потом разобрался.

Я кивнул. У меня внутри что-то дрожало, но я не мог понять, что именно. Радость? Страх? Надежда? Всё вместе.

— Я думал, ты не получил письмо.

— Получил.

Иван посмотрел на поле, на людей, на бараки. Потом перевёл взгляд на меня.

— Собирай вещи. Мы уезжаем.

— Куда?

— Сначала отсюда. Потом решим.

Я хотел спросить, зачем он это делает, если он расторг союз и ушёл к друзьям. Но не спросил. Побоялся, что он передумает.

— Хорошо, — сказал я. — Сейчас.

Я побежал в барак. Вещей у меня было — рюкзак с парой футболок и фотография с Иваном в кармане куртки. Я сунул куртку в рюкзак, оглянулся. На тумбочке лежали обрывки карты Африки — я их тогда собрал, но так и не склеил. Взял их тоже. Вдруг пригодится.

Вышел.

Иван стоял у машины — старой, потрёпанной, но на ходу. Он открыл дверцу пассажира.

— Садись.

Я сел. В машине пахло бензином и сигаретами. Иван сел за руль, завёл мотор. Мы тронулись.

Мужчина в шляпе смотрел нам вслед. Он не пытался остановить. Наверное, Иван с ним договорился. Или заплатил.

Мы выехали с территории полей, и я смотрел в окно, как рисовые квадраты становятся всё меньше, а потом исчезают за поворотом. Я думал, что никогда больше не хочу видеть рис. Никогда.

Мы ехали молча. Я не знал, что говорить. Иван не начинал первым. Он просто вёл машину, смотрел на дорогу, изредка поглядывал в зеркало заднего вида.

Минут через сорок я не выдержал.

— Иван.

— Что.

— Зачем ты приехал?

— Ты написал «спасай».

— Но ты же расторг союз. Ты ушёл к своим друзьям. Ты не хотел меня видеть.

Иван помолчал. Потом сказал:

— Я не хочу тебя видеть. Но я не хочу, чтобы ты погиб.

Я отвернулся к окну. За стеклом мелькали деревья, дома, люди. Обычная жизнь, которую я не видел уже две недели.

— Спасибо, — сказал я тихо.

— Не за что.

— Нет, правда. Спасибо.

Иван ничего не ответил. Он свернул на трассу, прибавил газу.

Мы ехали ещё часа три. Иногда останавливались на заправках, Иван покупал воду и бутерброды. Он давал мне еду, но не смотрел, как я ем. Просто ставил на капот и отходил.

Я пытался понять, что он чувствует. Но Иван был как закрытая дверь. Ни звука, ни щели.

К вечеру мы приехали в город. Небольшой, с одноэтажными домами и широкой улицей. Иван остановился у автовокзала. Заглушил мотор. Посидел минуту, глядя в лобовое стекло.

— Дальше ты сам, — сказал он.

— Что?

— Я тебя вытащил. Дальше ты едешь, куда хочешь.

— Я не знаю, куда мне ехать.

Иван повернулся ко мне. Впервые за весь день он посмотрел мне в глаза.

— Данилл. Я не твой спасатель. Я не твой друг. Я человек, который однажды решил, что нам не по пути. Я приехал, потому что ты позвал. Это не значит, что мы снова вместе.

У меня сжалось горло. Я кивнул, хотя внутри всё кричало.

— Я понял.

— Хорошо.

Он достал из кармана куртки конверт. Протянул мне.

— Здесь деньги. На первое время. И билет на автобус до Пекина. Там есть русское посольство, они помогут с документами.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверил, пока ехал сюда.

Я взял конверт. Он был тонкий, лёгкий, но в руках тяжелый, как камень.

— Иван.

— Что.

— Я могу тебе написать? Если будет совсем плохо?

Иван задумался. На его лице мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Пиши на почту. Я прочитаю. Но не обещаю, что отвечу.

— Хорошо.

Я вышел из машины. Ноги дрожали. Я стоял на тротуаре, держа рюкзак и конверт, и смотрел, как Иван разворачивается. Его машина скрылась за поворотом.

Я остался один.

На автовокзале было людно. Китайцы, русские, кто-то ещё. Все куда-то спешили. Я стоял посреди зала с билетом в руке и не знал, хочу ли я ехать в Пекин. Хочу ли я вообще куда-то ехать.

Я сел на скамейку. Раскрыл конверт. Внутри были деньги — несколько купюр, и записка. Я развернул её.

«Не пиши больше. Я спас тебя в последний раз. Иван.»

Я прочитал три раза. Потом сложил записку и сунул в карман.

Встал. Подошёл к расписанию. Посмотрел на рейсы. Пекин — через час. Другие города — через два, через три, через ночь. Я мог уехать куда угодно. Но я не знал, куда хочу.

Я вспомнил, как Макан разорвал карту. Как Газан сказал: «Выбор был». Как я сидел в грузовике и ехал в Китай. И как я ждал.

Я ждал спасения. И оно пришло. Но не то, о котором я мечтал.

Я подошёл к кассе. Женщина за стеклом посмотрела на меня вопросительно.

— Мне нужен билет, — сказал я.

— Куда?

Я открыл рот. И закрыл. Потому что понял, что не знаю.

— Подождите, — сказал я. — Я подумаю.

Я отошёл от кассы. Сел на скамейку. Достал из рюкзака обрывки карты Африки. Сложил их на коленях, как пазл. Марокко, Алжир, Мавритания. Куски океана. Я попытался совместить края, но карта распадалась.

Я смотрел на неё и думал, что, наверное, так и надо. Ехать не по карте, а по тому, что есть. А есть у меня только рюкзак, конверт с деньгами и записка, в которой сказано не писать.

Я убрал обрывки в рюкзак.

Подошёл к кассе снова.

— Пекин, — сказал я. — На сегодня.

Женщина пробила билет, я заплатил. Осталось сорок минут до отправления. Я вышел на улицу, сел на бетонный бордюр и стал ждать.

Солнце садилось. Город зажигал огни. Я думал об Иване, о том, как он выглядел, когда сказал «в последний раз». Он не врал. Я знал это по его лицу.

Но я всё равно надеялся.

Надежда — это то, что остаётся, когда всё остальное уже отняли. Я не мог отказаться от неё, даже если она делала мне больно.

Автобус подъехал. Я встал, отряхнул штаны и пошёл к дверям. Водитель проверил билет, кивнул. Я зашёл внутрь, нашёл своё место у окна. Сел, положил рюкзак на колени.

Автобус тронулся.

Я смотрел, как город уплывает назад. Как фонари становятся редкими, а потом исчезают совсем. Темнота. Поля. Иногда огни деревень.

Я достал записку и перечитал её в третий раз. «Не пиши больше. Я спас тебя в последний раз.»

Потом я достал карандаш. Тот самый, тупой, сломанный, которым писал на газете. На обороте записки, мелко, вдоль края, я написал:

«Спасибо. Прости, что я такой. Прости, что не могу перестать. Данилл.»

Я сложил записку обратно в конверт. Спрятал в карман куртки.

Автобус ехал в Пекин. Я ехал в Пекин. А внутри меня ехала надежда, что однажды Иван прочитает мои письма и ответит.

Даже если он сказал не писать.

Я закрыл глаза.

Перед тем как уснуть, я подумал о воде. О той, которую просил. Может, её не надо просить. Может, её надо найти самому.

Автобус качнуло на повороте, и я провалился в сон.

Автобус остановился в шесть утра. Я проснулся от того, что водитель кричал что-то на китайском и махал рукой. Вокруг все собирали вещи, выходили. Я протёр глаза, схватил рюкзак и вывалился на улицу.

Пекин был серым. Небо серое, дома серые, воздух серый и плотный, как вата. Я стоял на площади перед автовокзалом, и меня толкали люди. Много людей. Они шли мимо, не замечая меня, будто я был прозрачным.

Я достал конверт с деньгами. Пересчитал. Иван дал достаточно, чтобы прожить неделю в дешёвом хостеле и купить билет куда-нибудь. Но я не знал, куда.

Я нашёл скамейку, сел, достал обрывки карты Африки. Разложил их на коленях. Марокко, Алжир, Мавритания. Куски пустыни, куски океана. Я попытался представить, как выглядит Африка целиком, но карта распадалась, и в голове тоже было ничего целого.

— Тебе помочь?

Я поднял голову. Рядом стоял парень в клетчатой рубашке, с рюкзаком за плечами. Русский. По говору слышно.

— Нет, — сказал я. — Спасибо.

— Ты потерялся?

— Я всегда потерян.

Парень посмотрел на меня странно, но ничего не сказал. Ушёл.

Я убрал карту. Встал. Надо было что-то делать. Иван сказал — посольство. Я найду посольство, получу документы, а потом решу. Или не решу. Главное — двигаться.

Я спросил у прохожего, как пройти к посольству. Он не понял. Я показал на карте. Он показал пальцем налево. Я пошёл налево.

Город был огромный. Я шёл по улице, и дома давили на меня. Вывески с иероглифами, реклама, светофоры. Я не понимал ничего. Каждый звук был чужим, каждое лицо — чужим. Я чувствовал себя муравьём, которого занесло в чужой муравейник.

Через час я понял, что заблудился. Улицы петляли, сворачивали, упирались в стены. Я сел на бордюр, достал конверт, перечитал записку. «Не пиши больше. Я спас тебя в последний раз.»

Я сунул записку обратно. Встал. Пошёл дальше.

Посольство я нашёл к обеду. Большое здание с российским флагом. Я зашёл внутрь, объяснил ситуацию. Женщина за стеклом посмотрела на меня с сочувствием.

— Документы восстановим, — сказала она. — Но это не быстро. Неделя-две. Где вы остановились?

— Нигде.

— Найдите хостел. Приходите через три дня, я скажу, какие бумаги нужны.

Я вышел из посольства. Нашёл хостел недалеко — по карте, которую дали в посольстве. Дешёвый, грязный, с клопами. Я заплатил за три дня, получил койку в общей комнате и лёг.

В комнате было ещё четверо. Китайцы, двое рабочих, один студент. Они не обращали на меня внимания. Я лежал на койке, смотрел в потолок и думал об Иване.

Я думал о том, как он выглядел, когда сказал «в последний раз». О том, как он дал мне конверт. О том, как уехал. Я думал, что, наверное, надо было сказать что-то ещё. Что-то важное. Но я не сказал.

Я достал карандаш и обрывок газеты, который нашёл в рюкзаке. Написал:

«Иван. Я в Пекине. Посольство помогает с документами. Я не знаю, куда поеду дальше. Наверное, в Африку. Или нет. Я скучаю. Не по союзу. По тебе. Данилл.»

Я посмотрел на записку. Потом разорвал её на мелкие кусочки. Иван сказал не писать. Я не буду.

Но надежда осталась. Она сидела внутри, как заноза, и я не мог её вытащить.

На третий день я пошёл в посольство. Женщина дала мне список бумаг, сказала прийти через неделю. Я вышел на улицу и сел на скамейку.

— Данилл.

Я вздрогнул. Голос был знакомый. Слишком знакомый.

Я поднял голову.

Макан стоял в трёх метрах от меня. В той же куртке, что и в мотеле. С тем же тяжёлым взглядом. Рядом с ним стоял Газан — беспокойный, с быстрыми глазами, с тонкими усами.

— Вы, — сказал я.

— Мы, — подтвердил Макан.

— Как вы меня нашли?

— Ты оставил след, — сказал Газан. — Посольство. Запрос на документы. Ты думал, мы не узнаем?

Я встал. Рюкзак висел на плече, конверт с деньгами был в кармане. Я сжал лямку и сделал шаг назад.

— Я не поеду с вами.

— А мы не зовём, — сказал Макан. — Мы просто смотрим.

— Зачем?

— Ты нам интересен, — сказал Газан. — Ты убегаешь, а куда — не знаешь. Ты просишь воду, а получаешь рисовые поля. Ты зовёшь Ивана, а он уезжает. Это забавно.

— Это не забавно, — сказал я.

— Забавно, — повторил Газан. — Ты как мячик. Отскакиваешь от стен, но всегда падаешь в одну лужу.

Макан шагнул ко мне. Я отступил.

— Мы не будем тебя трогать, — сказал он. — Пока. Но знай: ты от нас не уйдёшь. Куда бы ты ни поехал, мы будем рядом.

— Зачем? — спросил я снова. — Что вам от меня нужно?

Макан посмотрел на Газана. Газан пожал плечами.

— Ты часть плана, — сказал Макан. — Пока не выполнишь своё предназначение, мы будем рядом.

— Какое предназначение?

— Узнаешь.

Они развернулись и ушли. Я стоял на тротуаре, смотрел им вслед, и внутри у меня всё дрожало. Они ушли не спеша, будто знали, что я никуда не денусь.

И они были правы.

Я вернулся в хостел. Лёг на койку. Смотрел в потолок. Я думал о том, что Макан и Газан будут преследовать меня всегда. Что я никогда не буду свободен. Что даже если я уеду в Африку, они найдут меня. Даже если я изменю внешность, они узнают.

Я закрыл глаза. Перед глазами стояло лицо Ивана. Потом лицо Макана. Потом рисовые поля. Потом обрывки карты.

Я встал. Достал карту. Склеил её скотчем, который купил в ларьке. Марокко, Алжир, Мавритания. Пустыня. Океан. Я смотрел на неё и думал: туда. Я поеду туда. Даже если они найдут меня. Даже если я умру по дороге.

Я хотел увидеть воду, о которой просил. Настоящую. Чистую. Не рисовую жижу, а океан.

На следующий день я пошёл на вокзал. Купил билет до Шанхая. Оттуда — самолёт до Марокко. Денег хватало впритык. Я сел в поезд и поехал.

В Шанхае я сел в самолёт. Впервые в жизни. Я сидел у окна и смотрел, как Китай уплывает вниз. Как становятся маленькими города, реки, поля. Как исчезает всё, что было.

Я думал об Иване. О том, что он сказал: «Не пиши больше». О том, что я нарушил. О том, что, наверное, я больше никогда его не увижу.

Самолёт летел долго. Я спал, просыпался, смотрел в иллюминатор, снова спал. Еда была невкусной, но я ел. Надо было жить.

В Марокко я вышел в аэропорту. Воздух был другим — горячим, сухим, пахло пылью и морем. Я вдохнул и почувствовал, что внутри что-то отпустило. Хотя бы на минуту.

Я нашёл дешёвый хостел. Снял койку. Вышел на улицу. Город был белым — белые дома, белые стены, белые улицы. Я шёл и смотрел по сторонам. Люди говорили на арабском, на французском. Я не понимал, но мне было всё равно. Я был здесь.

Я дошёл до набережной. Море было синим. Очень синим. Я стоял и смотрел на воду, которую просил. Она была передо мной. Большая, настоящая, чистая.

Я простоял на набережной до вечера. Смотрел, как солнце садится в воду. Как небо становится оранжевым, потом красным, потом чёрным. Я думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Или его тень.

В хостел я вернулся поздно. Лёг на койку. Достал записку Ивана. Перечитал. «Не пиши больше. Я спас тебя в последний раз.»

Я убрал записку. Достал карандаш. Нашёл клочок бумаги. Написал:

«Иван. Я в Марокко. Я увидел море. Оно синее. Я просил воду, и она здесь. Спасибо, что вытащил меня. Я не буду писать больше. Обещаю. Данилл.»

Я посмотрел на записку. Потом сложил её и сунул в конверт. Завтра отправлю. Даже если он не ответит. Даже если он выбросит письмо. Я отправлю. Потому что я должен.

Я закрыл глаза. За окном шумел город. Где-то кричали чайки. Где-то играла музыка. Я лежал и слушал.

Я думал о том, что завтра пойду искать работу. Что надо как-то жить. Что Макан и Газан, наверное, уже знают, где я. Что они придут снова. Но не сегодня. Сегодня я просто лежу и слушаю море.

Перед тем как уснуть, я подумал: а может, они не придут. Может, я им надоел. Может, они решили, что я не стою их времени.

Но я знал, что это не так. Они придут. Всегда приходят.

Вопрос только — когда.

Я повернулся на бок и провалился в сон.

Шум разбудил меня. Не громкий, но настойчивый — будто кто-то тряс дерево. Ритмично, с хрустом веток, с шелестом листьев, которых в этом городе не было. Я сел на койке. В комнате было темно, через щель в шторах пробивался серый утренний свет. Китайцы спали. Один храпел, другой ворочался. Шум повторился. Где-то рядом. Со двора.

— Орешник, — сказал я вслух. — Мой новый транспорт.

Мысль пришла готовая, будто я знал её всю жизнь. Орешник. Я сяду на него и улечу. В засушливые районы Африки. Я буду просить воду, и он отвезёт меня туда, где вода есть.

Я встал. Натянул куртку. Вышел в коридор. Шум доносился с улицы — ветки скребли по стене, листья шуршали. Я спустился по лестнице, толкнул дверь чёрного хода и вышел во двор.

Двор был пуст. Серый бетон, мусорный бак, сохнущее бельё на верёвке. Никакого орешника. Я постоял. Послушал. Тишина. Только где-то вдалеке сигналила машина.

Сон, — понял я. — Это был сон.

Я хотел вернуться в комнату, но что-то заставило меня обернуться. Он стоял в углу двора. Орешник. Высокий, с толстыми ветвями, с корой, которая блестела, будто её полили маслом. Листья были зелёными, густыми, и они дрожали, хотя ветра не было. Я подошёл ближе. Дерево гудело. Низко, на одной ноте, как трансформаторная будка. Ветви слегка вибрировали. Я протянул руку. Кора была тёплой. Живой.

— Ты пришёл за мной, — сказал я вслух.

Дерево не ответило, но одна ветка качнулась в мою сторону, будто приглашая. Я оглянулся. Никого. Только я и дерево во дворе хостела. Я забрался на него. Ветки подхватили меня, усадили поудобнее. Я сидел на орешнике, как на стуле, и чувствовал, как он поднимается. Хостел ушёл вниз. Город ушёл вниз. Марокко ушло вниз.

Мы летели.

Ветер бил в лицо, но не холодный, а тёплый, сухой. Я смотрел вниз и видел пустыню. Песок. Камни. Ни одной зелёной точки. Орешник летел быстро. Быстрее самолёта. Я держался за ветки и смотрел вперёд.

— Вода, — сказал я. — Я хочу воду.

Дерево качнулось, будто поняло. Мы снизились. Под нами была земля. Сухая, потрескавшаяся, безжизненная. Я спрыгнул с орешника. Ноги утонули в песке по щиколотку. Я огляделся. Пустыня. До горизонта — ничего, кроме песка и камней.

— Воды, — сказал я. — Я прошу воды.

Тишина.

Я повторил громче:

— Воды!

Орешник стоял рядом и молчал. Ветви не дрожали. Гул прекратился. Я опустился на колени. Песок был горячим. Я зачерпнул его горстями и сжал. Песок просыпался сквозь пальцы.

— Я пришёл за водой, — сказал я. — Я летел на орешнике через полмира, чтобы просить воду. Где она?

Песок под моими коленями стал влажным. Я посмотрел вниз. Из-под песка проступила вода. Тонкой плёнкой, будто земля вспотела. Я зачерпнул её ладонями. Вода была мутной, тёплой, пахла глиной. Но это была вода.

Я поднёс ладони к лицу и выпил.

Вода была солёной. Горькой. Я закашлялся, выплюнул. Вода ушла обратно в песок. Я сидел на мокром пятне и смотрел, как оно высыхает на глазах.

— Ты получил воду, — раздался голос сзади.

Я обернулся. Макан стоял в трёх метрах. В той же куртке. С тем же тяжёлым взглядом. Рядом стоял Газан — беспокойный, с быстрыми глазами, с тонкими усами.

— Вы снова здесь, — сказал я.

— Мы всегда здесь, — сказал Газан. — Ты думал, орешник — это твой транспорт? Орешник — это мы.

Я посмотрел на дерево. Оно стояло неподвижно. Потом кора пошла трещинами, и изнутри вылезли люди. Много людей. Они были одеты в одинаковые серые комбинезоны. У них были одинаковые лица. Гладкие, без глаз, без ртов, без носов.

— Что это? — спросил я.

— Твоё предназначение, — сказал Макан. — Ты просил воду. Мы дали тебе воду. А теперь ты будешь её хранить.

— Как хранить?

— Построишь резервуар. Выроешь котлован. Приведёшь канал от реки. Будешь носить воду в ведре, если канал не получится.

— Я не буду.

— Будешь, — сказал Газан. — Потому что орешник привёз тебя сюда. И обратно он тебя не отвезёт.

Люди в серых комбинезонах окружили меня. Они двигались бесшумно, ступали по песку, не оставляя следов. Я попятился. Уперся спиной в орешник. Кора была холодной. Мёртвой.

— Иван, — прошептал я.

Но Иван был далеко. В Пекине. Или в другом мире. И он сказал: «В последний раз».

Я закрыл глаза.

Когда я открыл их, я стоял на коленях в песке. Орешника не было. Людей в серых комбинезонах не было. Макана и Газана не было.

Была только пустыня. И я.

А вдалеке — тонкая полоска воды. Она дрожала на горизонте, как мираж. Я встал и пошёл к ней. Шёл долго. Вода не приближалась. Но я шёл. Потому что больше некуда было идти.

Я шёл, и песок под ногами становился мокрым. Сначала чуть-чуть — влажные пятна, потом лужи, потом вода по щиколотку. Я остановился. Посмотрел вниз. Вода поднималась. Она выходила из песка, сочилась из каждой трещины, заливала пустыню.

Я стоял посреди воды и смотрел, как горизонт исчезает. Как пустыня становится морем. Как всё, что было сухим, становится мокрым.

— Это вода, — сказал я вслух. — Я просил воду. Я получил воду.

Вода поднялась до колена. До пояса. Я сделал шаг назад, потом ещё один. Вода поднималась быстрее, чем я отступал. Она дошла до груди. Я поднял руки, держа рюкзак над головой.

— Хватит, — сказал я. — Я не просил столько.

Вода остановилась. Стояла ровной гладью до горизонта. Я стоял по грудь в воде и не знал, что делать дальше.

— Теперь ты хранитель воды, — раздался голос Макана. Он стоял на воде. Не на лодке, не на плоту — просто стоял на поверхности, будто шёл по асфальту. Рядом стоял Газан. Они смотрели на меня.

— Я не хочу быть хранителем, — сказал я.

— А ты не выбираешь, — сказал Газан. — Ты просил воду. Ты получил воду. Теперь ты отвечаешь за неё.

— Как я буду отвечать?

— Будешь сидеть здесь и смотреть, чтобы она не ушла. Чтобы не высохла. Чтобы не испарилась. Будешь сидеть, пока не придёт следующий просящий.

— А если не придёт?

— Значит, будешь сидеть вечно.

Вода начала опускаться. Медленно, сантиметр за сантиметром. Я стоял, и вода уходила из-под меня, оставляя мокрый песок. Через час пустыня снова была сухой. Только влажные пятна напоминали о том, что здесь было море.

Макан и Газан исчезли.

Я остался один.

Я сел на песок. Достал из рюкзака записку Ивана. Перечитал. «Не пиши больше. Я спас тебя в последний раз.»

Я убрал записку. Посмотрел на небо. Оно было синим. Очень синим. Таким же синим, как море в Марокко.

— Я получил воду, — сказал я небу. — Я получил то, что просил.

Небо молчало.

Я лёг на песок. Закрыл глаза. Ветер дул тёплый, сухой, пах пылью. Где-то далеко кричала птица. Одна. Потом замолчала.

Я думал об Иване. О том, что, наверное, я больше никогда его не увижу. О том, что, наверное, это правильно. О том, что, наверное, я заслужил эту пустыню.

Но внутри, глубоко, там, где сидела заноза надежды, я знал: я не останусь здесь. Я встану. Пойду. Найду дорогу обратно.

Потому что я всегда нахожу дорогу. Даже если она ведёт в никуда.

Я открыл глаза.

Надо мной стоял орешник. Тот самый. Зелёный, густой, с ветвями, которые тянулись ко мне, будто хотели обнять.

— Ты вернулся, — сказал я.

Орешник качнул веткой.

Я встал. Отряхнул песок с одежды. Посмотрел на дерево.

— Отвези меня обратно, — сказал я. — В хостел. Я должен отправить письмо.

Орешник наклонил ветку, приглашая.

Я забрался на него. Ветки подхватили меня, усадили поудобнее. Дерево поднялось в воздух.

Пустыня ушла вниз. Вода, которая была, исчезла. Только песок, камни и я на орешнике.

Мы летели обратно.

Ветер бил в лицо, и я думал: я отправлю письмо Ивану. Даже если он не ответит. Даже если выбросит. Я напишу: «Я получил воду. Я не знаю, что делать дальше. Но я жив. Спасибо.»

Или не напишу. Напишу просто: «Я жив.»

Этого достаточно.

Орешник летел над пустыней, и я смотрел вниз, на бесконечный песок, и думал о том, что, наверное, это и есть моя дорога. Бесконечная. Через три мира. Через три жизни. Через три смерти.

Но я еду.

Потому что больше некуда.

Орешник опустился во двор хостела. Я слез с ветки. Дерево стояло, как обычно. Ветви тянулись к небу. Густая зеленая крона. Я оглянулся. Тишина. Двор был пуст. Я вошел в подъезд. Поднялся на третий этаж. В комнате было темно. Свет не горел. Я подошел к кровати. Сел. Вздохнул. И тут за окном что-то изменилось. Сначала я подумал — ветер. Потом — что это самолет. Но звук был не такой. Гул. Низкий. Тяжелый. Он шел отовсюду. С неба. С земли. Из стен. Телевизор в углу включился сам. Экран засветился. Я подошел. На экране была картинка. Человек в костюме. Стоял на трибуне. За ним — триколор. Человек говорил. Я узнал его. Это был Путин. Он смотрел прямо в камеру. Голос был спокойный. Ровный. — Я узнал о дереве, — сказал он. — Орешник. Он растет во дворе хостела. Он служит транспортом для человека по имени Данилл Ткаченко. Я смотрел на экран. Путин поднял руку. — Это дерево нарушает государственные границы. Я его сломаю. Я рванул к окну. Посмотрел вниз. Во дворе стоял орешник. Он дрожал. Ветви тряслись. Кора трескалась. Прямо на глазах. Я побежал вниз. Лестница. Пролет. Еще пролет. Первый этаж. Дверь. Я выбежал во двор. Орешник стоял передо мной. Он был цел. Но дрожал. Сильно. Как в лихорадке. Листья осыпались. Ветви гнулись. Я подбежал. Коснулся коры. Она была горячей. Обжигала. — Держись, — сказал я. — Держись. Орешник загудел. Громко. Больно. И рухнул. Ветви ударились о землю. Ствол переломился. Кора рассыпалась щепками. Я отскочил. Смотрел. Дерево лежало. Мертвое. Сломанное. Я опустился на колени. Потрогал щепки. Они были холодными. — Нет, — сказал я. — Нет. Телевизор во дворе не было. Но голос Путина звучал отовсюду. Из воздуха. Из стен. — Я запускаю ракету, — сказал голос. — Она называется Орешник. Она уничтожит магию дерева навсегда. Я поднял голову. В небе появилась точка. Она росла. Быстро. Это была ракета. Зеленая. С листьями, нарисованными на корпусе. Она летела прямо на меня. Я зажмурился. Гул стал невыносимым. Земля дрожала. Я упал на землю. Закрыл голову руками. Ракета ударила в то место, где лежал орешник. Взрыв. Свет. Жар. Тишина. Я открыл глаза. Я лежал во дворе. Вокруг было тихо. Орешника не было. Ни щепки. Ни ветки. Ни листа. Только яма. Круглая. Глубокая. Края оплавлены. Я подполз к краю. Заглянул внутрь. На дне была вода. Я спрыгнул в яму. Вода была теплой. Соленой. Я стоял по пояс в воде. Смотрел на небо. Оно было синим. Очень синим. — Ты сломал мое дерево, — сказал я вслух. — Ты запустил ракету. И что теперь? Никто не ответил. Я выбрался из ямы. Вышел на улицу. Город жил своей жизнью. Машины ехали. Люди шли. Никто не заметил. Никто не знал. Я пошел. Куда глаза глядят. Вышел на окраину. Там был пустырь. А на пустыре — дерево. Орешник. Целый. Зеленый. Живой. Я подошел. Коснулся коры. Она была теплой. — Ты жив, — сказал я. — Ты жив. Дерево качнуло веткой. Я залез на него. Ветви подхватили меня. Подняли. Мы взлетели. Город ушел вниз. Пустыня. Море. Африка. Я летел над Африкой. Смотрел вниз. Пустыня. Саванна. Реки. Я думал об Иване. Я думал о письме. Я думал о воде. Орешник летел. Ветер бил в лицо. Я закрыл глаза. И почувствовал: что-то изменилось. Я открыл глаза. Вокруг был лес. Густой. Зеленый. Незнакомый. Деревья были высокими. С толстыми стволами. С листьями, каких я не видел. Орешник опустился. Я слез. Огляделся. Это был не Африка. Не Китай. Не Россия. — Где я? — спросил я вслух. Из-за дерева вышел человек. Он был в странной одежде. В куртке с протекторами. С повязкой на лбу. На повязке был знак. Спираль. Человек посмотрел на меня. — Ты Данилл? — спросил он. — Да, — сказал я. — А ты? — Я Наруто, — сказал человек. — Ты в Деревне Скрытого Листа. Макан сказал, что ты придешь. Я смотрел на него. На повязку. На знак. На деревья. — Макан? — переспросил я. — Он здесь? Наруто кивнул. — Он сказал, что ты сломал дерево. И что ты ищешь воду. Я покачал головой. — Не я сломал. Путин. Наруто пожал плечами. — Какая разница. Ты здесь. Тебя никто не узнает. Орешник за моей спиной зашелестел листьями. Я обернулся. Дерево стояло. Живое. Зеленое. Целое. — Добро пожаловать, — сказал Наруто. — В новый мир.

Наруто стоял передо мной и улыбался. Я всё ещё не мог поверить, что я здесь. В Деревне Скрытого Листа. В мире, где живут ниндзя. Орешник за моей спиной шелестел листьями, живой и целый, будто и не было ракеты.

— Макан сказал, что ты придёшь, — повторил Наруто. — Он сказал, что у тебя проблемы с водой.

— С водой? — переспросил я. — Я ищу воду. Но я не знаю, зачем.

Наруто пожал плечами.

— Вода — это жизнь. Если ты её ищешь, значит, она тебе нужна. Пойдём, я покажу тебе деревню.

Я сделал шаг. И в этот момент небо изменилось.

Сначала я подумал — гроза. Потом — что это ветер. Но звук был знакомым. Низкий. Тяжёлый. Гул, от которого дрожит земля и закладывает уши.

Я поднял голову.

В небе над деревней росла точка. Зелёная. Быстрая. Она увеличивалась с каждой секундой. Я узнал её. Та же ракета. Та же зелёная краска. Те же листья, нарисованные на корпусе.

— Орешник, — сказал я.

Наруто посмотрел вверх. Его лицо стало серьёзным.

— Это твоё?

— Нет. Это Путина.

Ракета вошла в атмосферу. Гул стал невыносимым. Люди на улице начали кричать. Кто-то побежал. Кто-то упал на землю. Наруто сложил руки в странный знак.

— Теневые клоны! — крикнул он.

Вокруг него появились десятки копий. Они прыгнули в разные стороны. Но ракета уже была слишком близко. Я видел её нос. Видел зелёные листья на боку. Видел надпись: «Орешник-2».

— Ложись! — крикнул я.

Ракета ударила в центр деревни.

Взрыв был не таким, как в прошлый раз. Он был громче. Свет был ярче. Жар обжёг лицо. Меня подбросило в воздух и швырнуло в стену. Я ударился спиной, закашлялся. Вокруг летели обломки. Камни. Доски. Люди. Всё смешалось.

Я открыл глаза.

Деревни не было.

Только яма. Огромная. Глубокая. Края оплавлены. Дым поднимался к небу. Я лежал на земле, в нескольких метрах от кратера. Рядом валялся кусок повязки со спиралью.

— Наруто? — позвал я.

Тишина.

Я поднялся на ноги. Пошатнулся. Вокруг были руины. Дома разрушены. Деревья вырваны с корнем. Лица Скрытого Листа на скале — нет. Только дым и пепел.

И голос.

— Данилл Ткаченко.

Я обернулся.

В центре кратера стоял человек. В костюме. С триколором за спиной. Он смотрел на меня. Спокойно. Ровно.

Путин.

— Я снова сломал твоё дерево, — сказал он. — Но я добрый.

Он щёлкнул пальцами.

Рядом со мной что-то зажужжало. Я повернул голову. На земле стоял беспилотник. Маленький самолётик с треугольным крылом. Зелёный. На корпусе было написано: «Шахед 136 — подарок от Путина».

— Это тебе, — сказал Путин. — Лети, куда хочешь. Воды не ищи. Воды нет.

Я смотрел на беспилотник. Он жужжал. Пропеллер крутился. Кабина была открыта. Внутри сиденье. Руль. И кнопка.

— Зачем? — спросил я.

— Ты сломал дерево. Я сломал деревню. Мы квиты, — сказал Путин. — Но я ценю твою настойчивость. Ты ищешь воду. Ты ищешь смысл. Ты ищешь Ивана.

Я вздрогнул.

— Откуда ты знаешь про Ивана?

Путин улыбнулся. Тонко. Холодно.

— Я знаю всё.

Он исчез. Просто растворился в воздухе. Остался только триколор, воткнутый в землю. И беспилотник.

Я подошёл к Шахеду. Потрогал крыло. Оно было тёплым. Пластик. Краска облупилась. На боку была ещё одна надпись: «Дальность полёта — 2500 км. Не забудь заправиться».

Из-за обломка вышел Наруто. Он был грязный. В крови. Но живой.

— Это что? — спросил он, показывая на беспилотник.

— Подарок, — сказал я. — От Путина.

— Он разрушил мою деревню и дал тебе подарок?

— Да.

Наруто посмотрел на меня. Долго. Потом покачал головой.

— Странный у вас мир.

— Странный, — согласился я.

Я забрался в кабину. Сиденье было узким. Пахло бензином и пластмассой. Я взялся за руль. Передо мной были приборы. Высота. Скорость. Топливо. И кнопка с надписью «Пуск».

— Ты уверен? — спросил Наруто.

— Нет, — сказал я. — Но другого выбора нет.

Я нажал кнопку.

Шахед взревел. Пропеллер закрутился быстрее. Беспилотник дёрнулся и начал подниматься. Я вцепился в руль. Земля ушла вниз. Я летел.

Внизу горела Деревня Скрытого Листа. Дым поднимался к небу. Люди бегали. Кто-то тушил пожар. Кто-то стоял и смотрел. Я видел Наруто. Он махнул рукой. Я махнул в ответ.

Шахед набирал высоту.

Я летел над лесом. Зелёным. Густым. Незнакомым. Ветер бил в лицо. Волосы развевались. Я смотрел вперёд.

Горизонт был пуст.

Я не знал, куда лечу. Не знал, где Иван. Не знал, есть ли в этом мире вода. Но я летел.

Шахед жужжал. Ровно. Уверенно. Как живой.

Я посмотрел на приборы. Топлива было много. Часа на четыре. Потом нужно будет садиться. Где — я не знал.

— Иван, — сказал я вслух. — Если ты меня слышишь. Я жив. Я в мире Наруто. У меня есть Шахед 136. Я ищу воду.

Тишина.

Только ветер.

Только жужжание пропеллера.

Я летел.

Лес подо мной кончился. Началась пустыня. Жёлтая. Бескрайняя. Ни деревца. Ни кустика. Только песок.

Я посмотрел на горизонт.

Там что-то было.

Точка.

Она росла.

Я прищурился.

Это был человек. Он стоял на бархане. В плаще. С повязкой на лбу. Он смотрел на меня.

Я узнал его.

— Макан, — сказал я.

Шахед зажужжал громче. Как будто узнал имя.

Я направил беспилотник к нему.

Макан стоял и ждал.

В руке у него была фляга.

С водой.

Я летел к нему. Ветер бил в лицо. Сердце колотилось. Я не знал, что будет дальше. Но я летел.

Шахед нёс меня вперёд.

В пустыню.

К Макану.

К воде.

Или к новой ловушке.

Я не знал.

Но я летел.

Потому что другого пути не было.

Данилл притормозил Шахеда над барханом, и беспилотник завис на высоте трёх метров. Песок под ним взметнулся, закружился в вихре, и Макан не отступил ни на шаг. Он стоял, как и раньше, в плаще, с флягой в руке, и смотрел вверх. Лицо его было непроницаемым, как всегда, но Данилл заметил, что Макан не улыбается. Не кривит губы в насмешке. Не командует. Просто ждёт.

Шахед задрожал, и Данилл понял, что топлива осталось меньше часа. Он потянулся к кнопке отключения двигателя, но не нажал. Если выключить его сейчас, беспилотник упадёт. А он ещё не знал, что скажет Макану. Или что скажет Макан ему.

— Ты прилетел на подарке Путина, — сказал Макан, когда Шахед затих. Голос его был ровным, без интонации. — Это нечестно.

— Он разрушил деревню, — ответил Данилл. — Я ничего не просил.

— Ты сломал дерево. Ты пришёл в этот мир. Ты нарушил правила.

— Какие правила?

Макан помолчал. Потом поднял флягу.

— Вода.

Данилл посмотрел на флягу. Она была старой, потёртой, с трещиной на боку. Из неё пахло чем-то кислым, но не плесенью. Что-то другое. Что-то, что он не мог вспомнить.

— Ты принёс воду? — спросил он.

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты просил.

Данилл сжал руль. Шахед качнулся, и он едва не упал. Сердце колотилось так сильно, что он боялся, что Макан услышит его даже на таком расстоянии.

— Я не просил тебя.

— Ты написал Ивану «спасай». Ты написал ему благодарность. Ты искал воду в пустыне. Ты всё время искал воду.

— Это не вода, — Данилл ткнул пальцем в сторону фляги. — Это что-то другое.

— Это вода, — Макан склонил голову. — Но не та, которую ты ждёшь.

Данилл не ответил. Он не знал, что сказать. Он ждал воды. Чистой. Пресной. Той, что можно пить. Той, что спасёт. Но Макан принёс что-то другое. Что-то, что пахло кислым и старостью.

— Ты хочешь попробовать? — спросил Макан.

Данилл посмотрел на флягу. Потом на Макана. Потом снова на флягу.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что это. Потому что ты мог отравить её. Потому что ты всё время обманываешь.

Макан улыбнулся. Не насмешливо. Не зло. Просто улыбнулся, как улыбаются, когда знают что-то, чего не знаешь ты.

— Я не обманываю. Я выполняю план.

— Какой план?

— Твой.

Данилл замер. Он не ожидал такого ответа.

— Мой?

— Да.

— Какой?

Макан помолчал. Потом сказал:

— Ты должен выпить. Ты должен понять. Ты должен принять.

— Что принять?

— Что вода — это не то, что ты думаешь.

Данилл покачал головой. Он не понимал. Он не хотел понимать. Он хотел просто воду. Чистую. Пресную. Ту, которую можно пить.

— Я не буду пить, — сказал он.

— Тогда ты умрёшь.

— От чего?

— От жажды.

Данилл посмотрел на горизонт. Пустыня была бескрайней. Солнце палило. Он не знал, сколько времени он уже летит. Час? Два? Он не чувствовал жажды. Не чувствовал усталости. Он чувствовал только это странное напряжение в груди, как будто что-то сжималось внутри.

— Я не умру, — сказал он. — У меня есть Шахед. Я могу лететь дальше.

— Куда?

— Не знаю.

— Ты будешь лететь, пока не кончится топливо. Потом упадешь. В пустыне. Где нет воды. Где нет людей. Где нет ничего.

Данилл молчал. Он знал, что Макан прав. Он знал, что рано или поздно топливо закончится. Он знал, что рано или поздно он умрёт. Но он не хотел сдаваться. Он не хотел пить эту кислую жидкость из старой фляги.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Потому что ты должен понять.

— Что?

— Что вода — это не то, что ты ищешь.

Данилл снова посмотрел на флягу. Потом на Макана. Потом на пустыню. Он не знал, что делать. Он не знал, как выбраться из этой ловушки. Он не знал, где Иван. Он не знал, где вода. Он знал только то, что он устал. Он устал от бега. От поисков. От обещаний. От лжи.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я выпью.

Макан кивнул. Он отвинтил крышку фляги и протянул её Даниллу. Данилл взял флягу. Она была холодной. Холоднее, чем должна быть вода в пустыне. Он поднёс её к губам.

Жидкость была густой. Кислой. Она обожгла язык, горло, желудок. Данилл закашлялся. Он хотел выплюнуть её, но не успел. Жидкость уже текла по пищеводу, заполняя желудок. Она была солёной. Очень солёной. Как морская вода. Но не совсем. В ней было что-то другое. Что-то, что он не мог определить.

Он опустил флягу. Его руки дрожали.

— Что это? — спросил он.

— Вода, — ответил Макан. — Но не та, которую ты искал.

— Почему?

— Потому что ты искал не воду.

Данилл посмотрел на него. Он не понимал. Он не знал, что ответить.

— Что я искал? — спросил он.

Макан улыбнулся. На этот раз улыбка была другой. Не холодной. Не насмешливой. Просто печальной.

— Ты искал спасение, — сказал он. — Ты искал Ивана. Ты искал смысл. Но ты не искал воду.

Данилл молчал. Он не знал, что сказать. Он не знал, прав Макан или нет. Он не знал, что делать дальше.

Шахед зажужжал слабее. Топливо подходило к концу.

— Что теперь? — спросил Данилл.

Макан посмотрел на беспилотник. Потом на Данилла.

— Теперь ты полетишь дальше, — сказал он. — Но ты будешь знать.

— Что?

— Что вода — это не то, что ты ищешь.

Данилл хотел возразить. Он хотел крикнуть, что он ошибся. Что он всё равно будет искать воду. Что он не сдастся. Но он не успел. Шахед задрожал. Двигатель затих. Беспилотник начал падать.

Макан стоял на бархане и смотрел, как Данилл падает. Он не пытался помочь. Он не кричал. Он просто стоял и ждал.

Данилл закрыл глаза. Он не боялся падения. Он боялся только одного — что так и не найдёт того, что искал. Что он так и не поймёт, что такое вода. Что он так и не встретит Ивана.

Шахед упал в песок. Данилл ударился о землю, но не почувствовал боли. Он открыл глаза. Вокруг была пустыня. Солнце палило. Макан исчез.

Данилл поднялся. Он был жив. Он был цел. Он посмотрел на горизонт. Пустыня была бескрайней. Но теперь он знал, что искать. Он знал, что вода — это не то, что он думал. Он знал, что искал не воду.

Он посмотрел на Шахеда. Беспилотник был повреждён. Крыло треснуло. Пропеллер не крутился. Данилл потрогал его. Он был тёплым. Как живой.

— Ты тоже знаешь, — сказал Данилл.

Шахед не ответил. Он просто лежал в песке, сломанный и бесполезный.

Данилл посмотрел на флягу. Она валялась рядом. Пустая. Он поднял её. Внутри осталось несколько капель кислой жидкости. Он вылил их на песок. Они впитались мгновенно.

Он бросил флягу. Она звякнула о камень и затихла.

Данилл посмотрел на пустыню. Он не знал, куда идти. Он не знал, что делать дальше. Но он знал, что он не сдастся. Он будет искать. Он будет лететь. Он будет бороться.

Потому что другого пути не было.

Он развернулся и пошёл. Вперёд. В пустыню. К горизонту. К тому, что ждало его там.

Шахед лежал позади. Макан исчез. Вода была не там, где он думал.

Но он всё равно будет искать.

Шаг замысла — Данилл не сдаётся, а значит, после паузы он продолжает поиски, но теперь с новым знанием. Глазами идёт Данилл, который только что понял, что вода — не та цель, которую он искал. Глава — одинокий переход через пустыню, истязание ожидания и обнуление вещей, которые он считал незыблемыми. К последнему абзацу он ушёл от гибели, от Шахеда, от Макана, но не вернулся ни к Ивану, ни к прежним планам: знание сдвинуло его, а следующие шаги ещё не ясны. Глава кончается, когда пустыня принимает его, как принимает только тех, кто уже не ждёт чуда.

---

Солнце било сверху донизу, и небо над пустыней было как раскалённая чаша, налитая в ответ на его вопросы. Данилл шёл, высушенными губами прикусывая внутреннюю сторону щеки — чтобы не кричать, чтобы не сбиться с дыхания, чтобы не забыть, что он ещё жив. Раньше он умел рассчитывать маршруты: страны, офисы, посольства, ещё одно место, ещё одну записку. Теперь перед ним была только земля, воздух и тень от его собственных плеч, удлинявшаяся, исчезавшая в полуденной дрожи. Он шёл без воды. Без карты. Без обещанной помощи Ивана.

Он разжал ладонь и посмотрел на невидимый шрам, оставшийся после фляги. Кислый вкус ещё жил в горле, но не в желудке — Макан обманул в одном: он не убил Данилла ядом. Он убил его ожиданием. Требованием выпить эту воду. Как если бы Данилл проглотил ложь и она разъела его изнутри, а не нарушила бы.

Данилл сглотнул. Слюна не пришла. Он сунул руку в карман куртки, которую не снимал с Пекина, и нащупал обрывок записки Ивана: «Не пиши больше. Я спас тебя в последний раз». Он вытащил бумажку, поднёс к глазам — буквы расплывались, как вода. Он скомкал и отбросил. Пустыня проглотила клочок без звука.

Шаг. Второй шаг. Третий.

Ноги отказывались слушаться, но он не позволял себе остановиться. Если он ляжет, его не поднимут. Никто. Макан ушёл последним опекуном. Иван не отвечал. Путин сломал дерево. Круг замкнут. Данилл тащил с собой только вес своих решений, а решения были теперь точно такими же жыдкими, как та кислая вода — стоило пошевелиться, и они расползаются тонкими ручейками, утекают сквозь пальцы, не оставляя опоры.

Он посмотрел назад. Пустыня была пуста. Ни следа Шахеда. Ни камня, где лежала фляга. Ни бархана, где ждал Макан. Только мерцающее марево воздуха и горизонт, неподвижный, как стена. Данилл развернулся на триста шестьдесят градусов. Ни одной приметной точки. Он понял, что заблудился не тогда, когда пропал из виду дом или дерево — он заблудился, когда перестал знать, какая сторона даёт воду, а какая пускает в никуда. Пустыня стерла все ориентиры, кроме одного: он должен идти. Просто идти.

За спиной послышался шорох. Тонкий, как скрип сухой ветки под ногой. Данилл замер. В пустыне нет веток. Ни деревьев. Ни кустов. Сердце ударило по рёбрам так, что дыхание перехватило. Он медленно обернулся.

На песке, на расстоянии вытянутой руки, сидел верблюд. Серый, с длинной шеей, опущенной к земле. Он жевал что-то невозможное — здесь нечего жевать, кроме песка. Уши животного подёргивались, точно слушая звук, которого нет. Данилл не знал, как верблюды появляются в пустыне без каравана, без колодца. Он знал только, что верблюды не ходят в одиночку. Этот точно не первый.

Он наклонился, чтобы получше рассмотреть: верблюд не испугался, но и не встретился глазами. Он смотрел куда-то поверх Данилла, через его плечо, точно ожидая кого-то ещё. Или просто не обращая внимания. Данилл выпрямился.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он у пустыни, у песка, у воздуха.

Верблюд моргнул.

Данилл присел на корточки. Он не сел — ноги подогнулись сами, как будто выбитые. Пустыня давила тяжестью миллионов лет, и единственным ответом оставался этот доисторический скелет, пришедший неведомо откуда.

— Ты потерялся? — спросил Данилл. — Или ты здесь хозяин?

Верблюд продолжал жевать. Движение челюстей было монотонным, как метроном, отмеряющий время до конца.

Данилл потрогал куртку на плече. В кармане лежала монета, которую он подцепил на рисовых полях под подолом чужой рубахи — в знак протеста против того, что его заставляли работать раньше, чем он наелся. Он вытащил монету и поднёс к верблюду.

— Возьмёшь? — сказал он. — Или я её тоже брошу.

Верблюд не шевельнулся. Данилл подбросил монету и поймал на лету, поймал сам себя за руку — такая мелочь, такая пустяковая привычка, словно игрушка, которая всё ещё в руках у ребёнка, который не хочет быть взрослым.

Он спрятал монету обратно. Верблюд не шелохнулся. Данилл понял, что тот не ждёт еды. Не ждёт указаний. Не ждёт соседа.

— Ты знаешь, где вода? — спросил он.

Верблюд перестал жевать на миг, точно прислушался. Потом продолжил.

Данилл рассмеялся. Не от радости. Отчаяние сжало горло в комок, и смех вырвался криком. Он упал на колени, упёрся ладонями в песок. Горячий песок палил кожу, но он не двигался. Пустыня выдыхала жару волнами, как будто смеялась над ним.

— Хорошо, — сказал он, уже не обращаясь ни к кому. — Я погуляю.

Верблюд встал. Движение было плавным, точно он был не частью этой пустыни, а гостем, который по ошибке зашёл и не спешит уходить. Он обошёл Данилла стороной и двинулся вперёд — один-единственный шаг, второй, точно проверяя, пойдёт ли Данилл за ним.

Данилл поднялся, отряхнул штаны. Он хотел помочь верблюду. Послужить верблюду. Дать ему воды, если она есть. Дать монету, если она нужна. Но кое-что осталось от Макана и его фляги, от Путина и его ракет, от Ивана и его молчания: Данилл больше не обещал спасения. Он просто шёл. Если верблюд ведёт, значит, есть тропа. Если в конце пути нет воды, значит, он ошибся на один поворот и должен повернуть обратно.

Он шагнул. Верблюд не обернулся. Данилл пошёл быстрее. Пустыня вокруг него перестала быть плоской и одинаковой: вдали показались складки песка, точно барханы-гиганты, сбившиеся в кучу. Может, там ложбина. Может, там ручей, скрытый под поверхностью, а может, просто ловушка для тех, кто верит в оазисы.

Он шёл, считая шаги. Шестьсот. Тысяча двести. Он перестал считать на сорока двух. В кармане осталась монетка, но не было больше записок Ивана. Шахед лежал где-то там, сломанный. Макан растворился. Иван не писал.

Солнце начало скатываться к вечеру, и свет перестал бить в глаза, как молот. Данилл остановился. Снял куртку, замотал вокруг шеи — пустыня ночью холодеет до костей, а днём жарит до обморока. Он закрыл глаза. Внутри тишина. Он слышал только ритм собственного дыхания, как дыхание Шахеда раньше, музыку работающих винтов, которая теперь стихла.

— Я ищу Ивана, — сказал он пустыне.

Пустыня промолчала. Но в её молчании не было насмешки. Не было жалости. Просто тишина, которая не обещала ничего и тем самым всё разрешила.

Он сделал ещё один шаг. Потом ещё. Верблюд всё так же не оглядывался, но Данилл знал, что его ведут. Может, на кладбище. Может, к последнему бархану, с которого видно пустоту с другой стороны. Но он шёл.

За спиной послышался скрежет. Данилл обернулся. Вдалеке, на линии горизонта, что-то блеснуло металлом. Точка. Не больше. Он похлопал себя по карманам, проверил наличие монеты и сунул руку в нагрудный карман — в нём лежал обрывок обгоревшей фотографии, которую он вырвал из тетрадки в хостеле Наруто: от него осталась только тёмная тень и синяя полоска неба. Данилл поднёс её к глазам. Блеск приближался. Что-то большое. Что-то, что летает. Не вертолёт ли это? Или ещё одна ракета, которая разбомбит пустыню?

Верблюд приостановился. Не первый раз за последние полчаса. Он не убегал. Не поворачивал. Он просто ждал.

Данилл подождал, пока металл перестанет блестеть. Потом снова пошёл. Если это путинский снаряд, он всё равно без топлива и без воды не улетит. Если это кто-то, кто летит за ним, значит, у них общий план, а значит, у них есть хоть какие-то ответы.

Шаг. Второй. Третий.

Верблюд шагал впереди, как часовой на границе двух миров. Данилл закусил губу. Он снова ощутил кислый вкус той воды. Он понял, что не от Макана. Он понял, что этот вкус он носит в себе с того момента, как встретил Ивана, с того момента, как влюбился в человека, который не обещал взаимности. Кислота — это боль, которая не прошла, вес решений, которые он так и не дорешал, мираж воды, который всегда был рядом, но никогда не напился.

Теперь он не будет искать воду чистую и пресную, которую можно пить. Почему-то он верит — пустыня сама подведёт его к ответу. Или рано или поздно он вернётся в Деревню Скрытого Листа, найдёт Наруто и спросит напрямик: что такое вода? что такое Иван? что такое Макан?

Впереди темнели камни. Не просто скалы — россыпь валунов, точно каменная река, вмерзшая в песок. Верблюд нырнул между ними, как между колонн, и растворился. Данилл прибавил шагу.

Камни были тёплые. Они хранили солнце, как кирпичи печи. Данилл присел на один из валунов, вытянул ноги. В кармане что-то шевельнулось. Он достал забытую монету и крутанул в пальцах. На аверсе были выбиты буквы, которые он не успел разобрать, на реверсе — узор, похожий на листья. Он сунул монету в рот и почувствовал металл на языке. Пробовал ли он раньше русские деньги? Китайские? Мексиканские? Нет. Теперь эта монета — единственное, что у него осталось от всех этих стран.

Он встал. Верблюд пропал из виду. Данилл не удивился. Пустыня не прощает посторонних. Она их стирает. Она выбрасывает. Или даёт последний шанс.

Вдали, между валунами, мелькнула тень. Не металл. Не ракета. Человек в длинном плаще, как тот, в котором ушёл Макан: широкий в плечах, неторопливый, как будто не собирается поднимать шум. Данилл прищурился. Он не думал, что Путин или Макан вышли бы встречать его в пустыне. Но другого пути здесь всё равно нет.

Человек шагнул из-за камня. Это был не Макан. И не Путин. Это был незнакомец с неподвижным лицом — выбритые щёки, гладкая кожа, глаза тёмные и внимательные, как у того, кто всё время что-то оценивает. В руке он сжимал что-то длинное, похожее на трубу или ствол.

Данилл замер. Верблюд так и не вернулся. Пустыня обступила его как стена.

Человек не потребовал убрать руки, не пригрозил. Он просто сказал:

— Ты Данилл.

Голос был ровным. Как у Ивана, когда тот о чём-то думал и выносил вердикт. Но Иван никогда не произносил его так уверенно за спиной пустыни.

Данилл кивнул. Не от страха. От понимания. Он уже понял — это не судья. Не палач. Не спаситель. Он просто ещё один человек, который точно знает его имя.

— Иван тебя не нашёл, — сказал человек. — Он не будет тебя искать. Он выполнил обещание — спас. Больше не обещает ничего.

Данилл стиснул зубы. На этот раз кислота не пришла. Она растаяла раньше.

— Кто ты?

— Человек, который помогает тем, кто ищет воду, — ответил незнакомец. — Тебе нужна вода или ответ?

Данилл посмотрел на валуны. На песок. На горизонт. Он медленно разжал кулак с монетой. Монета упала в карман, звякнула о бумажку с запиской Ивана. Он ответил:

— Мне нужны оба.