Цена семейного дела

Куроо Тэцуо стоял в дверях столовой и смотрел, как сестра перекладывает бумаги.

Она сидела за дальним концом длинного стола, и настольная лампа выхватывала из полумрака её бледное лицо. Тёмные круги под глазами казались почти чёрными на этой бледности. Блум не обернулась, когда он вошёл, — только повела плечом, будто сбрасывая невидимый груз.

— Ты ещё не ложилась, — сказал Куроо.

— Доделываю. — Она не подняла головы. — Дедушка сказал, завтра утром нужна сводка по поставкам.

Куроо подошёл ближе. На столе лежали три листа, исписанных её аккуратным почерком, и открытый ноутбук с таблицей. Он заметил, что ручка в её пальцах дрожит.

— Ты ела?

— Угу.

— Когда?

Блум наконец подняла взгляд. Взгляд был пустой, как у человека, который считает минуты до конца смены, а не часы до утра.

— В обед, кажется.

— Кажется, — повторил Куроо. Он сел на стул напротив и сложил руки на столе. — Слушай, это уже не смешно. Ты выглядишь так, будто неделю не спала.

Она не ответила. Вместо этого взяла ручку и дописала строчку в таблице.

В столовую вошёл дедушка.

Харуо Куроо двигался бесшумно, и его появление всегда казалось Куроо появлением тени, которая не предупреждает о себе. Дедушка остановился у края стола, взглянул на бумаги, потом на Блум.

— Сводка готова?

— Почти, — сказала Блум. — Осталось проверить цифры по третьему кварталу.

— Проверь. И перешли мне на почту до полуночи. Завтра в девять совещание с поставщиками, ты нужна.

Куроо почувствовал, как у него сжались челюсти.

— Она устала, — сказал он.

Дедушка перевёл на него взгляд. Взгляд был неподвижный, холодный, как у человека, который привык, что его слова не обсуждают.

— Устала — это не повод останавливаться. В бизнесе нет выходных, Тэцуо. Ты бы знал, если бы интересовался делом семьи.

— Я интересуюсь сестрой, — сказал Куроо. — И я вижу, что ей плохо.

— Ей плохо оттого, что она не привыкла работать в режиме, — ответил дедушка. — Это пройдёт. Блум знает, что я на неё рассчитываю.

Блум кивнула, не поднимая головы.

Куроо хотел сказать ещё что-то, но в комнату вошла бабушка. Мидори Куроо несла поднос с чашками, и пар от чая поднимался к лицу, скрывая на мгновение её встревоженные глаза.

— Харуо, — сказала она тихо, — дай девочке передохнуть. Хотя бы чай выпить.

Дедушка посмотрел на часы.

— Десять минут, — сказал он и вышел.

Бабушка поставила поднос на стол. Она наклонилась к Блум, положила ладонь ей на плечо.

— Ты бледная, Блум. У тебя круги под глазами такие, что страшно смотреть.

— Всё нормально, бабушка, — сказала Блум. — Просто не выспалась.

— Ты не высыпаешься уже третью неделю, — сказал Куроо. Он не старался скрыть раздражение. — Дедушка гоняет тебя как сотрудника, а не как внучку.

— Я и есть сотрудник, — сказала Блум. Она взяла чашку, но не отпила, а просто держала её в ладонях, будто грелась. — Дедушка меня учит. Это важно.

— Важно, чтобы ты не свалилась с ног.

— Не свалюсь.

Она сказала это так спокойно, что Куроо на мгновение поверил. Но потом он заметил, как дрожит её рука, и как она ставит чашку на стол, будто боится её уронить.

Бабушка тоже это заметила. Она вздохнула и села рядом с Блум.

— Допивай чай и иди спать, — сказала она. — Я скажу дедушке, что ты закончила.

— Он проверит.

— Я скажу, что ты закончила и отправила. Он не будет проверять время отправки.

Блум посмотрела на бабушку. В её взгляде мелькнуло что-то — может быть, благодарность, может быть, усталость, которая не позволяет спорить.

— Хорошо, — сказала она.

Она допила чай, собрала бумаги и вышла из столовой. Куроо смотрел ей вслед. Когда шаги затихли на лестнице, он повернулся к бабушке.

— Сколько это ещё может продолжаться?

Мидори покачала головой.

— Я пытаюсь его смягчить, но ты знаешь дедушку. Он считает, что закаляет её.

— Он её ломает.

— Тэцуо, — бабушка положила руку ему на плечо, — я знаю. Но он не видит этого. Он видит только бизнес.

Куроо сжал кулаки.

— Я позвоню Тоору, — сказал он.

— Зачем?

— Не знаю. Просто… мне нужно с кем-то поговорить.

Он вышел из столовой, достал телефон и нашёл номер Ойкавы. Трубку взяли после второго гудка.

— Куроо? — голос Тоору звучал удивлённо. — Ты в такое время обычно спишь. Что случилось?

Куроо прислонился к стене в коридоре. Он смотрел на закрытую дверь комнаты сестры на втором этаже.

— Можешь приехать? — спросил он. — Я… мне нужно, чтобы ты кое-что увидел.

Тоору помолчал.

— Что-то серьёзное?

— Серьёзное, — сказал Куроо. — Я тебе не рассказывал. Про сестру.

— У тебя есть сестра?

— Есть. Близнец. И она… — Куроо замолчал, подбирая слова. — Она не в порядке. И я не знаю, что делать.

Тоору снова помолчал.

— Я буду через час, — сказал он и повесил трубку.

Куроо убрал телефон и остался стоять в коридоре, глядя на дверь сестры. Свет под ней погас. Она легла. Но он знал, что завтра утром она снова сядет за стол, и дедушка снова найдёт для неё работу, и всё повторится.

Тоору вышел из такси и остановился перед воротами. В доме Куроо горел свет на первом этаже. Он нажал кнопку звонка, услышал торопливые шаги, и дверь открылась.

Куроо стоял на пороге с таким видом, будто не спал сутки. Волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени.

— Ты приехал, — сказал Куроо. Голос звучал глухо.

— Я же обещал.

Тоору шагнул внутрь. В прихожей пахло деревом и чем-то лекарственным — он не сразу понял, что это чай с мятой. Из столовой доносился слабый свет настольной лампы.

— Она спит? — спросил Тоору.

— Угу. Я заставил её лечь час назад. — Куроо провёл рукой по лицу. — Но завтра утром она снова сядет за стол, и дедушка найдёт ей работу. И всё по новой.

Они прошли на кухню. Тоору сел за стол, Куроо остался стоять у окна, глядя в тёмный сад.

— Я хотел, чтобы ты её увидел, — сказал Куроо. — Чтобы ты понял, о чём я говорю.

— Я понял ещё по телефону. Ты никогда не звонишь таким голосом.

Куроо усмехнулся — коротко, без веселья.

— Она не рассказывала тебе обо мне? — спросил Тоору.

— Нет. Я вообще не упоминал, что у меня есть друзья. Она живёт в другом мире. В мире дедушкиных цифр и поставок.

Тоору кивнул. Он не знал, что скажет, когда увидит её. Но он чувствовал, что это важно — быть здесь.

Утром он проснулся на диване от звука шагов.

Она спускалась по лестнице с ноутбуком под мышкой. Уже одетая в строгую белую рубашку, волосы собраны в низкий хвост. Бледная до прозрачности, с тёмными кругами под глазами, которые на утреннем свету казались почти чёрными. Она не заметила его сначала — смотрела в экран, перелистывая страницы пальцем.

Тоору сел на диване.

— Доброе утро, — сказал он.

Она вздрогнула и подняла голову. Взгляд у неё был пустой, как у человека, который уже час работает, хотя только встал.

— Ты Тоору? — спросила она. Голос тихий, ровный, без эмоций.

— Да. А ты Блум. Твой брат много о тебе рассказывал.

— Не верь ему. Он всё преувеличивает.

— Он сказал, что ты красивая. — Тоору встал и подошёл ближе. — И это не преувеличение.

Она смутилась. Отвела взгляд, поправила рукав рубашки. В этом жесте было что-то трогательное — неуверенность, которую она пыталась спрятать за деловой собранностью.

— Мне нужно работать, — сказала она.

— Подожди. — Он шагнул вперёд, загораживая проход к столовой. — Давай я отведу тебя завтракать. На час. Твой дедушка переживёт.

Она посмотрела на него, потом на лестницу, где стоял Куроо. Брат молчал, скрестив руки на груди.

— Я не могу, — сказала Блум.

— Можешь. Я договорюсь.

И он договорился. Подошёл к дедушке, который уже сидел в кабинете с утренней газетой, и сказал, что Блум нужна свежая голова для переговоров с новым поставщиком. Харуо Куроо посмотрел на него тяжёлым взглядом, но кивнул.

— Час, — сказал он. — Не больше.

Они сидели в маленьком кафе через два квартала от дома. Тоору заказал ей тост с маслом и зелёный чай. Она ела медленно, будто забыла, как это делается, — откусывала маленькие кусочки и жевала, глядя в одну точку.

— Ты когда-нибудь отдыхала? — спросил он.

— Отдых — это когда нет срочных дел.

— А когда нет срочных дел?

Она задумалась. Отложила тост.

— Не помню. В детстве, наверное. Когда дедушка ещё не начал брать меня в офис.

— А когда он начал?

— Лет с семи.

Тоору промолчал. Он смотрел, как она отпивает чай, и думал о том, что семилетняя девочка, сидящая в офисе вместо игр, — это не подготовка к бизнесу. Это что-то другое.

После этого он начал приходить часто.

Сначала раз в неделю. Потом два раза. Он приносил ей кофе, книгу, которую она упомянула в разговоре, просто сидел рядом, пока она работала за столом в гостиной. Она улыбалась ему всё чаще. Улыбка у неё была робкая, будто она не привыкла, что кто-то смотрит на неё просто так, без делового запроса.

Куроо смотрел на это с тревогой, но молчал. Однажды он поймал Тоору в коридоре и сказал тихо:

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Она не готова к отношениям. Она едва держится.

— Я не тороплюсь.

Куроо долго смотрел на него, потом кивнул и ушёл.

Прошло три месяца.

Тоору и Блум сидели в гостиной поздно ночью. За окном шёл дождь — ровный, осенний, без грома. Дедушка и бабушка уехали на выходные в загородный дом, Куроо был в своей комнате с закрытой дверью.

Блум сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в ноутбук. Тоору сидел рядом и смотрел на неё.

— Я устала, — сказала она просто. Не отводя взгляда от экрана.

— Я знаю.

Он взял её за руку. Она не отняла. Она повернулась к нему, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше, — не усталость, а желание. Желание быть не одной. Желание, чтобы кто-то был рядом не ради работы.

— Тоору, — сказала она тихо.

— Что?

— Не отпускай меня.

Он поцеловал её.

Она ответила. Сначала робко, потом отчаянно, будто боялась, что он передумает. Он обнял её, притянул к себе, и ноутбук соскользнул с колен на пол. Она засмеялась — коротко, нервно.

— Разобьётся, — сказала она.

— Плевать.

Он целовал её лицо, шею, ключицы, и она выгибалась ему навстречу. Всё случилось быстро и естественно, как будто они оба ждали этого момента всю жизнь. Он не помнил, кто снял первую пуговицу. Он помнил только её кожу — горячую, несмотря на холодный воздух комнаты, — её дыхание у своего уха, её шёпот: «Не останавливайся». Он старался быть нежным, но она хотела, чтобы он был рядом, и это было важнее всего.

Когда всё закончилось, они лежали на диване, укрытые пледом. Она молчала, и он молчал. Дождь стучал по стеклу, и в комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы.

— Я не жалею, — сказала она наконец.

— Я тоже.

Он поцеловал её в висок и закрыл глаза.

Прошло ещё две недели.

Тоору заметил, что Блум стала бледнее обычного. Она отказывалась от еды, жаловалась на тошноту по утрам. Он спросил, не заболела ли она. Она отмахнулась — сказала, что просто переутомилась.

Но однажды утром он застал её в ванной.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и держала в руках маленький пластиковый тест. Две полоски. Яркие, чёткие.

Тоору сел рядом с ней. Холодный кафель под ним, запах мыла, её дрожащие пальцы.

— Блум?

Она подняла на него глаза. В них был страх, но не паника. Страх, смешанный с чем-то другим — может быть, с надеждой.

— Я беременна, — сказала она.

Он взял её руку в свою. Она дрожала, но не плакала.

— Что ты хочешь делать? — спросил он.

Она долго молчала, глядя на тест.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я знаю только, что дедушка этого не одобрит.

— Плевать на дедушку. — Тоору сжал её пальцы. — Что ты хочешь?

Она посмотрела на него. В её взгляде появилась та самая упрямая искра, которую он так любил в ней, — искра, которая пряталась за усталостью и послушанием.

— Я хочу оставить.

— Тогда мы оставим.

Он сказал это так просто, будто речь шла о заказе кофе. И в этот момент он понял, что действительно готов на всё ради неё.

Она улыбнулась — слабо, неуверенно, но впервые за всё время, что он её знал, в этой улыбке не было усталости.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Он обнял её, и она уткнулась лицом ему в плечо. За стеной хлопнула дверь — Куроо вышел из своей комнаты. Тоору почувствовал, как Блум напряглась.

— Я скажу ему, — прошептал он.

— Нет. Я сама.

Она выпрямилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и встала. Тест она спрятала в карман халата.

— Иди, — сказал Тоору. — Я здесь. Если что.

Она кивнула и вышла из ванной.

Тоору остался сидеть на полу. Он слышал, как она сказала что-то Куроо в коридоре, как тот замер, как повисла тишина. Потом дверь в комнату Блум закрылась.

Он закрыл глаза. Дождь за окном стихал. Вопросов было слишком много, но один из них бился в голове громче других: что теперь будет с ней, с ними, с этим ребёнком в семье, где бизнес важнее людей?

Блум стояла перед дверью кабинета деда и считала про себя до десяти. За спиной — коридор, где только что остановился Куроо. Она слышала его шаги, потом они затихли — брат ждал. В кармане халата лежал тест с двумя полосками. Она не выбросила его. Почему-то держала при себе, будто бумажка могла защитить, если бы она вдруг передумала.

Она не передумает.

Блум открыла дверь.

Харуо сидел за письменным столом, склонившись над бумагами. Очки в тонкой металлической оправе, ручка в руке, на столе — стопка отчётов. Он поднял голову, когда она вошла, и снял очки.

— Ты должна быть на кухне, — сказал он. — Завтрак стынет.

— Мне нужно поговорить с тобой.

Она закрыла дверь за спиной и подошла к столу. Ноги не дрожали. Она боялась, что задрожат, но нет — стояла ровно, смотрела прямо в тяжёлый взгляд деда.

Харуо отложил ручку. Сложил руки на столе.

— Говори.

— Я ухожу из семейного бизнеса.

Тишина повисла в кабинете плотная, как стекло. Харуо не шевельнулся — только смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни удивления, ни гнева. Только ожидание, что она сейчас поправится.

— Повтори, — сказал он.

— Я ухожу. Совсем.

Харуо медленно откинулся на спинку кресла. Костяшки пальцев побелели, когда он сжал подлокотники.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю. Я думала об этом три месяца. — Она вынула тест из кармана и положила на стол перед ним. — Я беременна.

Харуо посмотрел на полоски. Потом на неё. Лицо не изменилось, но в глазах что-то заледенело.

— От кого?

— От Тоору Ойкавы.

— Ойкава? — Он произнёс фамилию так, будто пробовал её на вкус. — Сын Ойкавы из текстильной компании?

— Да.

Она ждала. Он молчал долго — так долго, что стало слышно, как тикают часы на стене.

— Ты хочешь разрушить всё, что я строил, — сказал он наконец. Голос низкий, ровный, без эмоций. — Всю жизнь. Всё, чему я тебя учил.

— Ты учил меня работать. А не жить.

Он встал. Резко, так что кресло откатилось назад. Блум не отступила.

— У тебя есть обязанности, — сказал он. — Перед семьёй. Перед компанией.

— У меня есть обязанности перед собой. И перед моими детьми.

— У тебя нет детей. У тебя есть работа.

— У меня будет четверо детей. — Она сказала это и почувствовала, как внутри что-то встало на место. — Два мальчика и две девочки. У них уже есть имена. Никки, Луиджи, Драко и Рен.

Харуо смотрел на неё так, будто она ударила его по лицу.

— Ты сошла с ума.

— Нет. Я впервые в жизни знаю, что делаю.

Дверь открылась. Вошёл Куроо — быстрый, напряжённый, с телефоном в руке.

— Тоору едет, — сказал он. — Я позвонил ему.

Харуо перевёл взгляд на внука.

— Ты знал?

— Знал. И поддерживаю её.

— Ты предаёшь семью.

— Нет. Я защищаю сестру. — Куроо подошёл к Блум и встал рядом. — Ты сам выбрал, кто для тебя важнее.

Харуо молчал. Стоял у стола, опираясь на него ладонями, и молчал. Впервые Блум видела его не уверенным в себе руководителем, а старым человеком, который не знает, что сказать.

— Ты не выйдешь за него, — сказал он наконец. — Я запрещаю.

— Ты не можешь запретить.

— Я твой дед.

— И поэтому я говорю тебе, а не сбегаю ночью. — Она шагнула вперёд. — Я уважаю тебя. Но я больше не буду жить так, как ты хочешь.

В кабинете стало тихо. Часы тикали. За окном начинался дождь.

В прихожей хлопнула дверь. Шаги — быстрые, уверенные. Тоору вошёл в кабинет без стука, в мокром пальто, с каплями дождя на волосах. Он посмотрел на Блум, потом на Харуо, потом снова на Блум.

— Всё в порядке? — спросил он тихо.

— Да, — ответила она. — Я сказала.

Тоору кивнул и повернулся к Харуо.

— Господин Куроо, я хочу жениться на вашей внучке.

Харуо усмехнулся — коротко, зло.

— Ты явился в мой дом и украл мою наследницу.

— Я не крал. Я попросил. И она согласилась.

— Она согласилась под твоим давлением.

— Нет. — Тоору подошёл к Блум и взял её за руку. — Она согласилась, потому что хочет быть со мной. И я хочу, чтобы она стала мисс Ойкава.

Блум почувствовала, как пальцы Тоору сжали её ладонь. Тёплые, уверенные. Она подняла на него глаза, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Я из семьи Ойкава, — сказал Тоору, поворачиваясь к Харуо. — Вы знаете моего отца. Наш брак не ударит по репутации. Наоборот — объединит две компании.

— Ты думаешь, меня волнует репутация?

— Я думаю, вас волнует бизнес. А брак вашей внучки с наследником текстильной империи — это сделка, которую вы не отвергнете.

Харуо молчал. Смотрел на Тоору, на Блум, на их сцепленные руки.

— Ты уверена? — спросил он у Блум.

— Да.

— Ты готова оставить всё? Дом, деньги, положение?

— Я готова начать своё.

Он долго смотрел на неё. Потом сел обратно в кресло и надел очки.

— Убирайтесь, — сказал он тихо. — Оба. Чтобы я вас не видел до вечера.

Блум моргнула.

— Что?

— Я сказал — убирайтесь. До вечера. А вечером мы поговорим серьёзно.

Она не поняла, что это значит. Но Тоору потянул её за руку к двери.

— Идём, — сказал он. — Пока дедушка не передумал.

Они вышли в коридор. Куроо стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на них странным взглядом — смесь тревоги и облегчения.

— Вы это серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее некуда, — ответил Тоору.

Блум молчала. Она сжимала в кармане тест и чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое — не страх, не усталость. Что-то, чему она не знала названия, но что делало её сильнее.

Она посмотрела на Тоору. Он улыбался ей — светло, открыто, без тени сомнения.

— Ты правда хочешь жениться на мне? — спросила она.

— Правда.

— Даже если я буду плохой женой?

— Ты будешь хорошей женой. Потому что ты будешь собой.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — легко, без усилия.

— Тогда я согласна.

Тоору наклонился и поцеловал её в лоб. Коротко, невесомо.

— Мисс Ойкава, — сказал он. — Звучит неплохо.

— Звучит страшно.

— Страшно — это остаться здесь.

Она кивнула. Он был прав.

Они вышли на крыльцо. Дождь почти прошёл, оставив мокрый асфальт и серое небо. Блум глубоко вдохнула — впервые за утро полной грудью.

— Куда мы поедем? — спросила она.

— Ко мне. Познакомишься с моей семьёй.

— Твоя семья знает?

— Ещё нет. Но узнает.

Она села в машину. Тоору сел за руль, завёл двигатель. Блум смотрела в окно на дом, где прожила всю жизнь, и чувствовала, как он становится меньше с каждой секундой.

Вопрос остался один: что скажет дедушка вечером, и отпустит ли он её по-настоящему.

Но сейчас это не имело значения. Сейчас она была свободна.

Машина остановилась перед двухэтажным домом из светлого камня. Сад перед ним был аккуратно подстрижен — кусты, дорожка, крыльцо с горшками цветов. Блум смотрела на фасад и чувствовала, как ладони становятся влажными.

— Выдыхай, — сказал Тоору, заглушив двигатель.

— Я дышу.

— Ты задержала дыхание, когда мы повернули на эту улицу.

Она повернула голову. Он смотрел на неё с той улыбкой, от которой внутри становилось теплее, хотя она всё ещё не привыкла.

— Они хорошие, — добавил он. — Правда. Мама будет рада любой девушке, которую я приведу. Отец сделает вид, что проверяет тебя, но через час будет предлагать чай и печенье.

— А сестра?

— Лейла? Она будет задавать вопросы. Много вопросов. Не пугайся.

Блум кивнула и вышла из машины. Тоору обогнул её, взял за руку и повёл к крыльцу. Ключи звякнули в его пальцах, но он не стал открывать дверь сам — позвонил.

За дверью послышались быстрые шаги. Щелчок замка — и на пороге появилась женщина лет сорока пяти, с волнистыми каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, и в фартуке поверх домашнего платья. Она взглянула на Тоору, потом на Блум — и её лицо осветилось улыбкой, которая была точь-в-точь как у Тоору.

— Тоору! Ты не предупредил, что приедешь не один!

— Прости, мам. Всё случилось быстро.

Женщина — мать Тоору — шагнула вперёд и взяла Блум за обе руки. Ладони у неё были тёплые и мягкие, с запахом выпечки.

— Заходи, замерзла небось. Я Мидори — нет, не путай с бабушкой Куроо, у нас одинаковые имена, но я помоложе буду. — Она засмеялась собственным словам. — Раздевайся, я чай поставлю.

Блум растерянно улыбнулась и стянула пальто. Тоору помог ей повесить его на крючок и шепнул на ухо:

— Я же говорил.

В гостиной было светло от больших окон. На стенах — фотографии в рамках: Тоору с кубком, Тоору с командой, Тоору и Лейла маленькие, Тоору и родители на пляже. Блум рассматривала снимки, пока мать Тоору хлопотала на кухне.

— Садись, садись, чего стоишь как неродная, — донеслось оттуда.

Блум села на диван. Тоору опустился рядом, почти вплотную, и взял её за руку.

Из коридора вышел мужчина. Высокий, с сединой на висках и внимательными карими глазами — отец Тоору. Он остановился в дверях, окинул взглядом гостиную, задержался на их сцепленных руках.

— Так, — сказал он. — Знакомь.

Тоору встал. Блум тоже поднялась, чувствуя, как колотится сердце.

— Пап, это Блум. Блум, это мой отец, Кендзи Ойкава.

Кендзи подошёл ближе. Посмотрел на неё сверху вниз — не тяжело, скорее изучающе.

— Блум Куроо, — сказал он. — Слышал о тебе. Тоору говорил.

— Не очень много, надеюсь.

Он улыбнулся — краем губ, но улыбнулся.

— Достаточно, чтобы я понял, что ты для него важна. Садись, не стой.

Она села обратно на диван. Кендзи опустился в кресло напротив. Мать Тоору принесла поднос с чайником и чашками, поставила на низкий столик.

— Рассказывайте, — сказала она, садясь рядом с мужем. — Откуда вы знаете друг друга? Тоору никогда не приводил девушек домой.

Блум посмотрела на Тоору. Он кивнул — говори.

— Мы знакомы с детства, — начала она. — Через моего брата. Куроо Тэцуо — он друг Тоору.

— Куроо? — Кендзи нахмурился, вспоминая. — Тот высокий парень с волейбола?

— Да.

— А ты его сестра? Он никогда не говорил о сестре.

— Я была… занята. Семейным бизнесом.

Мать Тоору налила чай и подвинула чашку к Блум.

— Твоя семья — Куроо из строительной корпорации? — спросил Кендзи.

— Да.

Он кивнул, будто это всё объясняло.

— Слышал о вашем деде. Серьёзный человек.

— Серьёзный, — тихо подтвердила Блум.

Тоору сжал её руку.

— Мы приехали не просто в гости, — сказал он. — У нас новость.

Родители переглянулись. Мать наклонилась вперёд.

— Какая новость?

Тоору посмотрел на Блум. Она кивнула — говори.

— Мы ждём ребёнка, — сказал он. — И я сделал ей предложение. Она согласилась.

Тишина повисла на секунду. Потом мать Тоору всплеснула руками.

— Господи, Тоору! — Она вскочила, подбежала к Блум и обняла её, прижимая к себе. — Девочка моя, ты как? Ты ешь хорошо? Спишь? Ты такая бледная!

— Мам, дай ей подышать, — сказал Тоору, но в голосе его не было раздражения — только тепло.

Мать отстранилась, но продолжала держать Блум за плечи.

— Я сейчас ужин поставлю. Ты любишь рыбу? Или мясо? У нас есть и то, и другое.

— Я… не знаю. Всё вкусно.

— Боже, она ещё и скромная. Тоору, ты нашёл сокровище.

Кендзи сидел молча, смотрел на сына. Потом медленно поднялся и подошёл к Тоору.

— Ты уверен? — спросил он тихо, чтобы не слышала мать, которая уже гремела кастрюлями на кухне.

— Абсолютно.

— Она носит твоего ребёнка. Это не шутка.

— Я знаю, пап. Я серьёзен как никогда.

Кендзи посмотрел на Блум. Она встретила его взгляд — не отвела глаза.

— Ты любишь её? — спросил он у сына.

— Люблю.

— Тогда я за вас рад. — Он протянул руку Тоору, и тот пожал её. — Поздравляю.

— Спасибо, пап.

Из коридора донеслись шаги — быстрые, лёгкие. Дверь распахнулась, и в гостиную влетела девушка лет семнадцати — высокая, с такими же волнистыми каштановыми волосами, как у Тоору, и огромными карими глазами. Она замерла на пороге, увидев Блум.

— Ого, — выдохнула она. — Ты привёл девушку?

— Лейла, — сказал Тоору. — Познакомься, это Блум.

Лейла подошла ближе, разглядывая Блум с откровенным любопытством.

— Так ты та самая? — спросила она. — Я думала, он выдумывает. Он никогда никого не приводил домой.

— Я не выдумывал, — ответил Тоору.

— Но ты же флиртуешь со всеми подряд. — Лейла повернулась к Блум. — Серьёзно. Он такой с детства. Каждой девушке улыбнётся, каждую комплиментом одарит. Я уже думала, он никогда не остепенится.

Тоору вздохнул.

— Лейла.

— Что? Это правда. — Она снова посмотрела на Блум. — Ты как его терпишь?

Блум улыбнулась — неожиданно для себя.

— Он умеет быть серьёзным.

— Да ну? — Лейла скептически изогнула бровь. — Тоору? Серьёзным?

— Когда надо, — сказал Тоору. Он подошёл к Блум и положил руку ей на плечо. — С Блум всё по-другому. Я флиртовал со многими девушками, да. Но это было… не то. Просто игра. А с ней — серьёзно.

Лейла смотрела на брата, и в её глазах удивление сменялось чем-то другим — теплом.

— Ты правда влюбился, — сказала она. — Я тебя таким не видела никогда.

— Потому что не было причины.

Лейла повернулась к Блум и улыбнулась — открыто, по-детски.

— Он хороший, — сказала она. — Когда не придуривается. Ты ему подходишь.

— Спасибо, — тихо ответила Блум.

— А ребёнок? — спросила Лейла. — Я слышала, вы сказали про ребёнка. Это правда?

— Правда.

— Ух ты. — Лейла присела на корточки перед диваном и заглянула Блум в лицо. — А можно я буду тётей? Я хорошая тётя. Я научу его или её всему, что умею сама.

— Научишь флиртовать? — спросил Тоору.

— Замолчи. — Лейла шутливо стукнула брата по ноге. — Я серьёзно. Мне нравится она. Правда.

Блум смотрела на эту семью — шумную, тёплую, живую — и чувствовала, как внутри оттаивает то, что было заморожено годами.

— Спасибо, — сказала она Лейле.

— Не за что. — Лейла встала и потянула Блум за руку. — Идём, я покажу тебе дом. А Тоору пусть пока с родителями поговорит.

Тоору кивнул — иди, мол. Блум поднялась и пошла за Лейлой.

В коридоре Лейла остановилась и обернулась.

— Слушай, — сказала она тише. — У Тоору была одна девушка раньше. Йоко. Он с ней встречался в старшей школе. Она до сих пор иногда звонит ему.

Блум замерла.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Чтобы ты знала. — Лейла пожала плечами. — Он не скрывает, но и не расскажет сам. Думает, что прошлое не важно. А оно важно, потому что она может появиться.

— И что мне с этим делать?

— Ничего. Просто знать. — Лейла улыбнулась. — Я на твоей стороне. Ты мне нравишься больше, чем она.

Блум выдохнула.

— Спасибо.

— Пойдём, я покажу тебе свою комнату. Там плакаты с волейболистами. Тоору злится, что я вешаю их на стену.

Блум улыбнулась и пошла за ней.

Вечером, когда они сидели за столом всей семьёй, Блум поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не считает минуты до того, как можно лечь спать. Ей было тепло. Спокойно. Рядом сидел Тоору, напротив — его родители, и Лейла рассказывала что-то смешное про свою школу.

Она посмотрела в окно. Там уже стемнело.

Вечером им нужно было вернуться в дом Куроо. К разговору с дедушкой.

Но сейчас — сейчас она просто сидела здесь, держала в руке тёплую чашку, и слушала, как смеётся семья, в которой её уже приняли.

Тоору наклонился к её уху.

— Ну как?

— Хорошо, — ответила она. — Очень хорошо.

— Тогда оставайся. Навсегда.

Она посмотрела на него — и улыбнулась.

— Остаюсь.

После ужина Лейла ушла в свою комнату, родители — на кухню мыть посуду. Тоору и Блум остались в гостиной вдвоём. Она сидела на диване, обхватив чашку ладонями, хотя чай давно остыл. Тоору стоял у окна, смотрел на тёмный сад.

— Тоору.

Он обернулся. В голосе Блум появилась та нотка, которую он слышал в ней только раз — когда она говорила с дедушкой в кабинете. Решительная. Собранная.

— Да?

— Сядь.

Он сел. Не напротив, как обычно, а рядом, на тот же диван, но она отодвинулась на полкорпуса — чтобы видеть его лицо целиком.

— Лейла сказала мне про Йоко.

Тоору замер. Рука, которую он протянул к её плечу, застыла в воздухе.

— Про кого?

— Не делай вид, что не понимаешь. — Блум поставила чашку на столик. — Про твою девушку из старшей школы. Которая до сих пор звонит тебе.

Он медленно опустил руку.

— Лейла рассказала?

— Она сказала, что ты не скрываешь, но и не расскажешь сам. Что думаешь, прошлое не важно.

— Я так и думаю.

— А для меня важно.

Тоору смотрел на неё. В полумраке гостиной её лицо казалось ещё бледнее, чем обычно, но глаза горели — не гневом, нет. Чем-то другим. Обидой? Нет, скорее настороженностью. Будто она ждала, что он скажет что-то, после чего ей придётся уйти.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Спрашивай.

Блум помолчала. Пальцы её сцепились в замок на коленях.

— Сколько их было?

— До тебя?

— До нас.

Тоору выдохнул. Откинулся на спинку дивана, посмотрел в потолок.

— Три. Серьёзных — две. Остальное — так, школьные увлечения. Пару раз встретились, разошлись.

— Йоко — одна из серьёзных?

— Да.

— Расскажи о ней.

Он закрыл глаза на секунду, собирая мысли.

— Мы встречались два года. С конца первого курса старшей школы до выпуска. Она была… яркой. Громкой. Всегда в центре внимания. Мы ссорились каждую неделю, мирились — и снова ссорились. Это было похоже на американские горки.

— Почему расстались?

— Потому что я не хотел того же, что она.

Блум наклонила голову.

— Чего она хотела?

— Свадьбы. Сразу после школы. Она говорила, что мы идеальная пара, что все ждут, что мы поженимся. А я не был готов. Мне было семнадцать. Я хотел играть в волейбол, поступить в университет, узнать, кто я вообще такой. А она уже расписала нашу жизнь на десять лет вперёд.

— И ты просто сказал ей об этом?

— Я сказал, что люблю её, но не готов. Она не поняла. Решила, что я её разлюбил. Мы попытались ещё полгода, но стало только хуже. Она ревновала к каждой девушке, с которой я разговаривал, проверяла мой телефон, приходила на тренировки — не поддержать, а проконтролировать.

Блум молчала. Смотрела на свои руки.

— Она звонит до сих пор?

— Иногда. Раз в два-три месяца. Спрашивает, как дела. Я отвечаю коротко.

— Ты говорил ей обо мне?

— Нет.

— Почему?

Тоору повернулся к ней. Взял её руки в свои — она не отняла.

— Потому что это не её дело. Наша жизнь — наша. Не прошлая.

Блум подняла глаза.

— Мне не нравится, что я не одна тут была.

— Ты одна.

— Я знаю, что говорю — не про сейчас. Про то, что до меня. Что в этом доме, в этой комнате, на этом диване — ты сидел с ней. Что она знает тебя дольше, чем я. Что она видела тебя другим.

Тоору сжал её пальцы.

— Она видела меня другим, да. Потому что я был другим. Семнадцатилетним мальчишкой, который не знал, чего хочет. А теперь знаю.

— Чего ты хочешь?

— Тебя. Нашу семью. Ребёнка, которого мы ждём. — Он помолчал. — Я не говорю тебе о прошлом не потому, что скрываю. А потому, что оно не имеет значения. Йоко была нужна мне, чтобы понять, что такое любовь не для галочки. Что любовь — это не когда ты кричишь друг на друга, а потом миришься в постели. Это когда ты сидишь рядом и молчишь — и тебе хорошо.

Блум смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на их сцепленные руки.

— Её семья тебя любила?

— Что?

— Лейла сказала, что её родители были от тебя без ума. Что они считали тебя идеальным зятем.

Тоору усмехнулся — без веселья.

— Да. Её мать говорила, что мы созданы друг для друга. Что я должен беречь её девочку.

— Они знали меня?

— Нет. Откуда?

— Но они уже решили, что ты их. А я пришла и забрала тебя.

Он наклонился вперёд, почти касаясь лбом её лба.

— Слушай меня внимательно. Никто меня не забирал. Я сам ушёл. И пришёл к тебе. Не потому, что ты из богатой семьи, не потому, что у тебя есть дедушка с бизнесом. А потому, что ты — это ты. Ты не играешь роли. Ты не притворяешься. Ты просто есть — и я хочу быть рядом.

Блум моргнула. Глаза защипало, но она сдержалась.

— А если я скажу, что мне всё равно нужно знать? Про каждую из них.

— Я расскажу. Сколько захочешь. Хоть сейчас, хоть завтра. Хоть каждый вечер по одной.

— Расскажи про Йоко сейчас. Всё.

Тоору вздохнул, откинулся на спинку дивана, но рук её не отпустил.

— Она была капитаном женской волейбольной команды. Мы познакомились на соревнованиях — я играл против её школы. Она подошла после матча и сказала, что я крутой подающий. Я растерялся и ответил, что она тоже неплохо подаёт. Мы встретились через неделю в кафе, и с тех пор не расставались до выпуска.

— Она красивая?

— Была. Для того возраста.

— Сейчас?

— Я не смотрел. Правда. Мы общаемся раз в два-три месяца по телефону. Я не видел её с выпускного.

Блум кивнула. Потом сказала тихо:

— Я ревную.

— Я знаю.

— Это глупо. Я сама понимаю, что глупо. Но я не могу перестать думать о том, что она была здесь до меня. Что она знала тебя в то время, когда ты был свободен. А я даже не знала о твоём существовании.

Тоору поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы — один за другим.

— Ты не была здесь до меня, это правда. Но ты будешь здесь после меня. А она — нет.

Блум посмотрела на него. В тёмных глазах Тоору не было насмешки. Только серьёзность, которую она видела в нём впервые.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Он отпустил её руку и взял её лицо в ладони. — Теперь ты веришь?

— Я хочу верить.

— Тогда верь. А если не получится — спрашивай снова. Я буду отвечать столько, сколько нужно.

Она закрыла глаза. Его ладони были тёплыми. Пахли домом, который уже стал её — хоть она и пробыла в нём всего несколько часов.

— Нам скоро ехать обратно, — сказала она шёпотом.

— Знаю.

— Я боюсь разговора с дедушкой.

— Я буду рядом.

— Ты не сможешь быть рядом всё время.

— Смогу. — Он убрал руки с её лица, но не отошёл. — Я позвоню Тэцуо, скажу, что мы выезжаем. А пока — посиди со мной.

Блум кивнула. Он встал, вышел в коридор, достал телефон. Она слышала, как он говорит с братом — коротко, деловито: «Да, сейчас. Нет, всё хорошо. Да, она со мной. Будем через час».

Когда он вернулся, Блум стояла у окна, смотрела на улицу.

— Тэцуо волнуется? — спросила она.

— Он всегда волнуется. — Тоору подошёл к ней. — Но он сказал, что бабушка приготовила нам ужин. Что ждёт.

— Дедушка дома?

— Пока нет. Вернётся к девяти.

Блум кивнула. Повернулась к нему.

— Тоору.

— Да?

— Если твоя Йоко позвонит ещё раз — скажи ей, что ты женишься. Что у тебя будет ребёнок. Что ты счастлив.

Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Скажу. Если она позвонит.

— Она позвонит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она тебя не отпустила по-настоящему. Она просто ждала, когда ты передумаешь. А ты не передумаешь.

Тоору смотрел на неё. В её голосе не было ревности. Была уверенность.

— Не передумаю, — сказал он. — Никогда.

Она взяла его за руку.

— Тогда поехали. Поговорим с дедушкой.

Они вышли в прихожую. Из кухни выбежала мать Тоору — с полотенцем в руках.

— Уже уезжаете?

— Надо, мам. Разговор с дедом не ждёт.

Она подошла к Блум, обняла её крепко, как родную.

— Ты звони, если что. В любое время. Я серьёзно.

— Хорошо, — ответила Блум. — Спасибо.

— И береги себя. И малыша.

Блум кивнула.

Из коридора выбежала Лейла — с телефоном в руке.

— Вы уже уходите? Я хотела показать ей свои старые фотоальбомы!

— В следующий раз, — сказал Тоору. — Мы скоро вернёмся.

Лейла посмотрела на Блум.

— Ты держись там. С дедом. Если что — звони мне. Я приеду и буду его отвлекать вопросами.

Блум улыбнулась.

— Спасибо, Лейла.

— Не за что. — Лейла обняла её на прощание и шепнула на ухо: — Я серьёзно про Йоко. Она тебе не соперница. Ты лучше.

Блум сжала её руку.

— Я знаю.

Тоору открыл дверь. Вечерний воздух ударил в лицо прохладой. Они вышли на крыльцо, и дверь за ними закрылась.

В машине Блум молчала. Тоору завёл двигатель, но не тронулся с места — ждал.

— Ты злишься? — спросил он.

— Нет.

— Правда?

— Правда. — Она повернулась к нему. — Я хотела знать. Теперь знаю. И мне легче.

— Правда?

— Правда. — Она положила руку ему на колено. — Ты выбрал меня. Не её. И я тебе верю.

Тоору выдохнул — так, будто держал воздух все эти минуты.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что спросила. За то, что не промолчала.

Блум посмотрела в окно. Фонари проплывали мимо, освещая тёмную дорогу.

— Я больше не буду молчать, — сказала она. — Ни о чём.

— Я и не прошу.

Она повернулась к нему и улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему.

— Тогда поехали домой.

— Поехали.

Машина тронулась с места. В зеркале заднего вида таял дом Ойкавы — тёплый, светлый, где её уже ждали.

Впереди был дом Куроо. И разговор, который решит всё.

Машина мягко шла по вечерней дороге. За окном проплывали тёмные силуэты деревьев и редкие огни придорожных домов. Блум смотрела вперёд, но не видела дороги — перед глазами стояло лицо Тоору, когда он рассказывал о Йоко.

Она знала, что это глупо. Что прошлое есть у каждого. Что Тоору выбрал её, а не ту девушку из старшей школы. Но мысль застряла в голове, как заноза, и не давала покоя.

— Тоору.

— М?

— Твоя Йоко — она вообще из какой семьи?

Он покосился на неё, но не отвлёкся от дороги.

— Обычной. Средний класс. Отец работает в компании, мать домохозяйка.

— То есть у неё нет денег.

— Нет. А что?

Блум помолчала. Пальцы теребили край кофты.

— Я думаю о том, что она — обычная девушка. Без денег, без бизнеса, без всего. А я — из богатой семьи. С детства в офисе, с дедушкиными уроками, с обязательствами. Мы разные.

— Вы разные, — согласился Тоору. — И что?

— А то, что ты выбрал меня. Хотя мог бы выбрать её. Она проще. С ней не надо разбираться в семейных делах, не надо бояться дедушки, не надо думать о том, что будет с бизнесом.

Тоору сбавил скорость. Повернул голову, посмотрел на неё внимательно.

— Ты думаешь, я выбираю по деньгам?

— Нет. — Блум покачала головой. — Я думаю, что ты выбираешь не по деньгам. Но я боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь только проблемы. А на неё — простую жизнь. И захочешь обратно.

— Этого не будет.

— Откуда ты знаешь?

Он вздохнул. Свёрнул на обочину и заглушил двигатель. В машине стало тихо — только ветер шумел за стёклами.

— Послушай меня, — сказал он, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Я не знаю, откуда у тебя эти мысли. Но я хочу, чтобы ты услышала меня сейчас. Йоко — это прошлое. Ты — настоящее. И будущее. Я не смотрю назад.

— Но ты мог бы.

— Не мог бы. — Он взял её за руку. — Потому что назад — это не туда, где я хочу быть.

Блум смотрела на их сцепленные пальцы. Потом подняла глаза.

— Ты знаешь, что наша мама с Куроо — она не была богатой?

Тоору моргнул.

— Что?

— Наша мать. Она была из обычной семьи. Без денег, без связей. А наш отец — он всегда был богатым. Очень богатым. Дедушка Харуо готовил его к управлению бизнесом с детства, как меня. И отец мог жениться на любой девушке из богатых семей. Но он выбрал маму.

— И?

— И я думаю об этом постоянно. — Голос Блум дрогнул. — Потому что если мой отец смог выбрать женщину без денег, то почему ты не можешь выбрать женщину без денег? Я боюсь, что ты однажды посмотришь на меня и поймёшь, что я — это слишком сложно. Что проще найти кого-то без всего этого груза.

Тоору молчал. Долго. Так долго, что Блум уже пожалела, что заговорила.

— Ты правда так думаешь? — спросил он наконец.

— Я боюсь так думать. Но боюсь, что это может случиться.

Он отпустил её руку. Откинулся на спинку сиденья, посмотрел в потолок.

— Я не твой отец.

— Я знаю.

— И ты не его жена. Ты — Блум. И я люблю тебя не за то, что ты из богатой семьи. А за то, что ты — это ты.

— Но если бы я была обычной — ты бы тоже меня полюбил?

Тоору повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

— Если бы ты была обычной девушкой из обычной семьи, — сказал он тихо, — я бы всё равно тебя заметил. Потому что дело не в деньгах. Дело в том, как ты смотришь на мир. Как ты говоришь. Как ты молчишь. Как ты держишь чашку, когда волнуешься. Как ты сжимаешь пальцы, когда боишься.

Она моргнула. Глаза защипало.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. — Он взял её лицо в ладони. — И я не хочу, чтобы ты сравнивала себя с кем-то. Ты — лучше. Не потому, что богаче. А потому, что ты — моя.

Блум закрыла глаза. Его ладони были тёплыми. Пахли домом, который уже стал её.

— Я боюсь, что ты захочешь мне изменить, — сказала она шёпотом. — С кем-то. Не обязательно с Йоко. С любой. Которая проще. Которая не принесёт с собой весь этот груз.

Тоору убрал руки с её лица. Посмотрел на неё серьёзно.

— Посмотри на меня.

Она открыла глаза.

— Я никогда тебе не изменю. Ни с Йоко, ни с кем-то ещё. Я дал слово — и я его сдержу.

— Откуда мне знать?

— Оттуда, что я здесь. С тобой. Еду к твоему дедушке просить твоей руки. Я не делал этого ни с кем. И не сделаю.

Блум смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Я верю.

— Правда?

— Правда. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Просто мне страшно. Я никогда не была в такой ситуации. Я не знаю, как быть женщиной, которую любят. Я умею быть только девочкой, которая работает.

— Тогда учись, — сказал Тоору мягко. — Я помогу.

Он завёл двигатель. Машина снова выехала на дорогу.

Остаток пути они молчали. Но молчание было другим — не тяжёлым, а тёплым. Блум положила руку ему на колено и смотрела в окно. Считала фонари.

Когда они подъехали к дому Куроо, Блум почувствовала, как внутри всё сжалось. Дом стоял тёмный, только в окнах гостиной горел свет.

— Дедушка уже вернулся, — сказала она.

— Я вижу.

Тоору заглушил двигатель. Повернулся к ней.

— Готова?

— Нет. — Она улыбнулась. — Но всё равно пойду.

Он вышел из машины, обошёл её, открыл дверь. Блум взяла его за руку и шагнула на дорожку, ведущую к дому.

В прихожей их встретил Куроо. Он стоял, прислонившись к стене, и перебирал пальцами.

— Вы вовремя, — сказал он. — Дедушка в кабинете. Ждёт.

Блум кивнула. Сняла обувь, повесила куртку.

— Ты как? — спросил Куроо тихо.

— Нормально.

— Врёшь.

Она посмотрела на брата. В его глазах была тревога, которую он не пытался скрыть.

— Я боюсь, — призналась она. — Но я должна это сделать.

Куроо шагнул к ней, обнял за плечи.

— Я с тобой. Что бы ни случилось.

— Я знаю.

Из гостиной вышла Мидори. В руках она держала чайник.

— Блум, ты ела? Я приготовила ужин.

— Спасибо, бабушка. Мы ели у Ойкава.

Мидори посмотрела на неё внимательно. Потом перевела взгляд на Тоору.

— Вы оба молодцы. — Она помолчала. — Он в кабинете. Я не знаю, в каком он настроении. Но я на вашей стороне.

Блум подошла к бабушке, обняла её.

— Спасибо.

— Иди, девочка. Я буду ждать здесь.

Блум выпрямилась. Повернулась к Тоору. Он взял её за руку.

— Вместе, — сказал он.

— Вместе.

Они пошли по коридору к кабинету. За спиной остались Куроо и Мидори — двое, которые верили в неё больше, чем она сама.

Дверь кабинета была приоткрыта. Изнутри падал жёлтый свет настольной лампы.

Блум постучала.

— Войдите.

Голос Харуо был сухим, как всегда.

Она толкнула дверь.

Дедушка сидел за столом. Перед ним лежали бумаги — те самые сводки, которые она готовила неделями. Он не поднял головы, когда они вошли.

— Садитесь.

Блум и Тоору сели на стулья напротив стола. Харуо продолжал перебирать бумаги, делая вид, что их присутствие не имеет значения.

Блум смотрела на его руки — сухие, с выступающими венами, с аккуратным маникюром. Руки, которые учили её держать ручку. Руки, которые подписывали контракты, от которых зависели жизни сотен людей.

И руки, которые так и не обняли её ни разу.

— Дедушка, — начала она.

— Я не закончил.

— Я знаю. Но я хочу сказать.

Харуо поднял голову. В его взгляде было раздражение.

— Ты уже сказала. Ты уходишь из бизнеса. Ты беременна. Ты выходишь замуж. — Он перевёл взгляд на Тоору. — Ты просишь мою внучку. Я всё слышал.

— Тогда скажите своё решение, — сказал Тоору спокойно.

Харуо откинулся на спинку кресла. Сложил руки на столе.

— Моё решение — я не отдам бизнес чужаку.

— Я и не прошу бизнеса, — ответил Тоору. — Я прошу Блум.

— Бизнес и Блум — одно целое. Она — наследница. Она должна продолжать дело.

— Она не должна, — сказала Блум тихо, но твёрдо. — Я не хочу. Я хочу жить своей жизнью.

Харуо посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты думаешь, что знаешь, чего хочешь. Но ты не знаешь. Ты слишком молода.

— Мне столько же, сколько было вам, когда вы начинали, — ответила Блум. — Вы говорили, что в двадцать лет уже управляли филиалом.

— Я был мужчиной.

— Я — ваша внучка. Которую вы учили.

Харуо замолчал. В комнате стало тихо — только часы тикали на стене.

— Я не отпущу тебя, — сказал он наконец.

— Я не прошу разрешения. — Блум встала. — Я говорю вам, что ухожу. Не из семьи. Из бизнеса. Я буду приходить, навещать вас и бабушку. Но работать больше не буду.

Харуо смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не гнев, нет. Растерянность.

— Ты не понимаешь, что теряешь.

— Я понимаю. — Блум взяла Тоору за руку. — Я теряю деньги, статус, власть. Но я обретаю себя.

Она повернулась к двери.

— Блум.

Голос Харуо дрогнул. Впервые.

Она остановилась.

— Ты правда уходишь?

— Правда.

— И не вернёшься?

— Вернусь. — Она обернулась. — Как внучка. Не как работник.

Харуо молчал долго. Потом опустил голову.

— Иди.

Блум вышла из кабинета. Тоору — за ней.

В коридоре их ждали Куроо и Мидори.

— Ну что? — спросил Куроо.

— Я ушла, — сказала Блум. — Из бизнеса.

Мидори подошла к ней, обняла.

— Ты молодец, девочка.

— Я боюсь.

— Знаю. — Мидори погладила её по голове. — Но ты сделала правильно.

Блум посмотрела на Тоору. Он улыбался.

— Я горжусь тобой, — сказал он.

— Я тоже, — добавил Куроо.

Блум закрыла глаза.

Впереди была новая жизнь. Без дедушкиных поручений. Без ночных сводок. Без страха, что она недостаточно хороша.

С Тоору. С ребёнком. С братом и бабушкой.

И с надеждой, что однажды дедушка поймёт.

В коридоре было тихо. Мидори ушла на кухню, Куроо стоял у стены и смотрел на сестру так, будто ждал, что она упадёт. Тоору держал её за руку — крепко, но не сдавливая.

Блум смотрела на дверь кабинета. Оттуда не доносилось ни звука.

— Я не сказала ему главного, — произнесла она тихо.

Куроо шагнул к ней.

— Чего?

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, которые она сдерживала последние полчаса.

— Он ни разу в жизни не сказал, что любит нас. Ни разу. Только «сделай это», «сделай то». Всегда бизнес. Всегда работа. А мы — мы просто были рядом.

Куроо замер. Потом медленно опустил руки.

— Ты хочешь вернуться.

— Я хочу, чтобы он услышал. Хоть раз.

Тоору отпустил её руку.

— Иди, — сказал он. — Я здесь.

Куроо посмотрел на неё, потом на дверь.

— Я с тобой.

Она кивнула. Повернулась и пошла обратно по коридору.

Дверь была приоткрыта так же, как десять минут назад. Блум толкнула её и вошла.

Харуо сидел за столом, смотрел в одну точку перед собой. Бумаги лежали нетронутые. Он поднял голову, увидел её, и в его глазах мелькнуло что-то — не гнев, нет. Усталость.

— Ты забыла что-то?

— Да. — Она подошла к столу. — Я забыла сказать.

Куроо вошёл следом, закрыл дверь и остановился у стены.

Харуо перевёл взгляд с неё на внука.

— Вы оба? Что ещё?

Блум глубоко вздохнула. Голос дрожал, но она не пыталась это скрыть.

— Вы никогда не говорили, что любите нас. Ни разу. За двадцать лет.

Тишина. Харуо смотрел на неё неподвижно.

— Я не за этим сюда пришла.

— А зачем?

— За тем, что вы должны были сказать, но не сказали.

Она шагнула ближе.

— Вы учили меня бизнесу с семи лет. Вы брали меня в офис, пока другие дети играли во дворе. Вы говорили мне, что я должна быть сильной, должна быть умной, должна быть лучшей. Но вы ни разу не сказали, что я — ваша внучка. Что вы меня любите.

— Блум, — начал Харуо, но она перебила его.

— Нет, дайте сказать. Я молчала двадцать лет. Дайте мне сказать сейчас.

Он замолчал. Она продолжила:

— Я чуть не умерла от работы. Вы знали, что я не сплю ночами. Вы знали, что я не ем. Вы знали, что у меня кружится голова, когда я встаю. Но вы говорили: «доделай сводку», «подготовь отчёт», «не смей срывать совещание». Вы не говорили: «отдохни», «поспи», «ты важнее бумаг».

Голос сорвался. Она сделала паузу, собирая себя.

— Если бы я не встретила Тоору, если бы он не вытащил меня из этого дома, я бы просто упала однажды. И не встала. А вы бы сидели в этом кабинете и перебирали бумаги.

Харуо молчал. Его руки лежали на столе неподвижно.

— Я не говорю, что вы злой, — продолжала Блум. — Я говорю, что вы слепой. Вы видели во мне только продолжение бизнеса. А я — человек. Я — ваша внучка. И Куроо — ваш внук. Мы хотели, чтобы вы нас обняли. Хоть раз.

Она замолчала. В комнате стало слышно, как тикают часы.

Харуо поднял голову. Посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты закончила?

— Нет. — Она вытерла щёки. — Я хочу услышать от вас: вы нас любите? Хоть чуть-чуть?

Харуо молчал. Очень долго.

Потом он медленно встал. Подошёл к окну. Стоял спиной к ним, глядя в тёмное стекло.

— Я вырос в семье, где не говорили таких слов, — сказал он тихо. — Мой отец никогда не обнимал меня. Моя мать никогда не говорила, что любит. Я думал, что это нормально. Что забота проявляется через дело. Через то, что я даю вам.

— Что вы даёте нам? — спросил Куроо. — Деньги? Крышу над головой? Еду? Это — обязанность родителя, а не любовь.

Харуо обернулся. В его глазах мелькнуло раздражение, но он сдержался.

— Вы не понимаете, сколько я вложил в вас. В образование. В воспитание. В будущее.

— Мы не просили будущего, — ответила Блум. — Мы просили вас. А вы давали нам работу.

Харуо смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Куроо.

— Ты тоже так думаешь?

Куроо кивнул.

— Я помню, как в двенадцать лет я пришёл к вам с рисунком. Вы посмотрели на него и сказали: «Иди делай уроки». Я больше не рисовал.

Харуо замер. Потом медленно подошёл к столу, опёрся на него руками.

— Я не знал, — сказал он тихо.

— Вы не знали, потому что не смотрели, — ответил Куроо. — Вы смотрели только на цифры.

Тишина повисла в комнате. Тяжёлая, как мокрое одеяло.

Харуо сел. Опустил голову.

— Я не умею иначе, — сказал он наконец. — Меня так воспитали. Я думал, что если дам вам всё, что у меня есть — деньги, знания, связи, — вы будете счастливы.

— Мы не были счастливы, — сказала Блум. — Мы были заняты.

Харуо поднял на неё глаза. В них стояло что-то, чего она никогда не видела — сожаление.

— Я не знал, что ты так плохо себя чувствовала, — сказал он. — Ты не говорила.

— Я боялась, что вы разозлитесь. Что назовёте меня слабой.

Он сжал губы. Кивнул.

— Я бы назвал.

— Да. — Она шагнула к нему. — Поэтому я молчала. Потому что вы не оставили мне выбора.

Харуо сидел неподвижно. Его руки дрожали — первый раз на её памяти.

— Я не знаю, как это исправить, — сказал он.

— Просто скажите, что любите.

Он посмотрел на неё, потом на Куроо. Открыл рот — и закрыл.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что я не знаю, как это говорить. Я никогда не говорил.

— Тогда научитесь, — сказал Куроо. — Ради нас. Ради неё.

Харуо долго молчал. Потом медленно поднялся. Подошёл к Блум. Остановился в шаге.

— Я... — начал он и замолчал. — Я не знаю, что сказать.

— Скажите, что я — ваша внучка.

— Ты — моя внучка.

— Скажите, что вы меня любите.

Он смотрел на неё долго. Потом положил руку ей на плечо. Легко, будто боялся, что она исчезнет.

— Я тебя люблю, — сказал он хрипло. — И тебя, Куроо.

Куроо замер. Потом медленно подошёл к деду.

— Повторите.

— Я вас люблю. Обоих.

Блум закрыла глаза. Слёзы текли по щекам. Она сделала то, чего не делала никогда — шагнула к деду и обняла его.

Харуо сначала застыл. Потом медленно поднял руки и обнял её в ответ.

— Прости меня, — сказал он шёпотом. — Я был дураком.

— Да, — ответила Блум сквозь слёзы. — Но вы — наш дурак.

Куроо подошёл и обнял их обоих.

В комнате стало тихо. Но тишина была другой — не той, что давит, а той, что лечит.

Тоору стоял в дверях и смотрел на них. Он не вошёл — это был их момент.

Когда они отпустили друг друга, Харуо вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Я не обещаю, что стану другим, — сказал он. — Но я попробую.

— Это всё, что мы просим, — ответила Блум.

Она повернулась к выходу. У двери остановилась.

— Мы скоро придём с ребёнком. Вы будете прадедушкой.

Харуо кивнул.

— Я буду ждать.

Она вышла в коридор. Куроо — за ней.

Тоору ждал у стены. Когда она подошла, он взял её за руку.

— Всё хорошо?

— Да. — Она улыбнулась. — Кажется, впервые за двадцать лет — да.

Мидори стояла в конце коридора с чашкой чая в руках. Она смотрела на них и улыбалась.

— Я слышала, — сказала она тихо. — Наконец-то.

Блум подошла к бабушке, обняла её.

— Спасибо, что ждали.

— Я всегда ждала, девочка. Я знала, что однажды он скажет.

Они стояли в прихожей — четверо. Семья, которая наконец начала говорить.

Блум посмотрела на Тоору. Тот улыбался ей.

— Поехали домой? — спросил он.

— Да. — Она взяла его за руку. — Поехали.

Они вышли в ночную темноту. За спиной остался дом, где она выросла. Впереди был дом, который она построит сама.

С Тоору. С ребёнком. С надеждой.

И с чувством, что впервые за двадцать лет её услышали.

Машина мягко покачивалась на поворотах. Блум сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном проплывали тёмные силуэты деревьев и редкие огни встречных машин. Тоору вёл аккуратно, не торопился.

Она смотрела на его руки на руле — спокойные, уверенные. Пальцы лежали ровно, без нервного перебирания. Он дышал ровно, и от этого её собственное дыхание тоже начинало выравниваться.

— Ты молчишь, — сказал он негромко.

Она повернула голову, посмотрела на его профиль. В свете приборной панели черты лица казались мягче, чем днём.

— Думаю.

— О чём?

Она помолчала, собирая слова. В голове их было много, но все они путались, когда она пыталась выстроить их в ряд.

— О том, что я тебе ещё не сказала. О том, что должна была сказать раньше.

Тоору бросил на неё быстрый взгляд.

— Ты можешь сказать сейчас.

Она отодвинулась от стекла, повернулась к нему всем корпусом.

— Я тебя люблю.

Он моргнул. Руки на руле чуть дрогнули.

— Я знаю, что уже говорила, — продолжила она. — Но я хочу, чтобы ты понял. Я тебя люблю. Очень сильно. Сильнее, чем я вообще умею.

Тоору сбавил скорость. Посмотрел на неё уже дольше.

— Я тебя тоже люблю, — сказал он. — Но звучит так, будто ты хочешь сказать что-то ещё.

Она кивнула. Отвернулась к окну, чтобы собраться.

— То, что ты тогда сделал. Когда приехал в первый раз.

Он молчал. Ждал.

— Ты вытащил меня из работы, — сказала она. — Я не понимала этого тогда. Я думала, что это просто ещё один день. Ещё одна встреча. Ещё один разговор с дедом. А ты...

Она замолчала. Сглотнула.

— Ты вытащил меня из всего этого. Из дома, где я переставала быть человеком. Из кабинета, где я была только цифрой. Из головы, где я думала, что заслуживаю всего этого.

Тоору ничего не говорил. Просто вёл машину.

— Спасибо тебе большое, — сказала она тихо. — За то, что не прошёл мимо. За то, что остался. За то, что сделал меня матерью наших детей.

Он свернул на обочину и заглушил двигатель. Повернулся к ней.

— Ты серьёзно думаешь, что я мог пройти мимо?

— Тогда — да. Я не верила, что кто-то может просто так взять и помочь.

Он потянулся к ней, взял её ладони в свои.

— Я не просто так. Я потому, что ты — это ты. Я увидел тебя в первый вечер и понял, что не уйду.

Она сжала его пальцы.

— А я поняла, что хочу от тебя детей. Четверых.

Тоору замер. Потом медленно улыбнулся.

— Четверых?

— Да. — Она улыбнулась в ответ. — Я сказала деду, что будет четверо. Два мальчика и две девочки.

— Ты придумала им имена.

— Да. — Она опустила взгляд на их переплетённые пальцы. — Я хочу, чтобы ты их одобрил.

— Говори.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Никки. Луиджи. Драко. Рен. Никки и Луиджи — мальчики. Драко и Рен — девочки.

Тишина. Тоору смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось.

— Ты серьёзно?

— Да. Я думала об этом. Долго. Каждый раз, когда мне было плохо, я представляла, что однажды у меня будет семья, в которой меня услышат. И я придумывала, как их назову.

Тоору медленно кивнул. Повторил про себя.

— Никки, Луиджи, Драко, Рен.

— Тебе не нравится? — спросила она осторожно.

— Нравится. — Он поднёс её руку к губам, поцеловал костяшки. — Очень. Я просто перевариваю.

— Что?

— То, что ты уже всё решила. — Он улыбнулся. — Четверо детей. Имена. Судьба. Ты просто пришла и сказала мне — вот так будет.

Она смутилась.

— Я не хотела давить.

— Ты не давишь. Ты строишь. — Он отпустил её руку, завёл двигатель. — Я с тобой. Все четверо. И все эти имена.

Она смотрела на него, и в груди разливалось тепло.

— Правда?

— Правда. Но у меня есть условие.

Она насторожилась.

— Какое?

— Мы назовём их вместе. Ты уже придумала, я принимаю. Но я хочу быть рядом, когда ты будешь говорить им эти имена. Каждый раз.

Она улыбнулась.

— Договорились.

Машина тронулась с места.

Они ехали дальше, и свет фар выхватывал из темноты дорогу. Блум смотрела на дома, которые проплывали мимо. Чужие окна. Чужие улицы. Чужой город.

— Тоору.

— М?

— Тот дом, куда мы едем. Он пока не мой.

Он сбавил скорость. Посмотрел на неё.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что я привыкла к дому деда. Даже плохому. Я знала каждую трещину на стене в своей комнате. Знала, где скрипит пол. Знала, в какой момент бабушка приходит с чаем. А твой дом...

Она замолчала.

— Он твой. Не наш. Не мой. Я там гостья.

Тоору долго молчал. Потом свернул на тихую улицу, остановился у незнакомого ей дома.

— Вот, — сказал он. — Это наш дом.

Она посмотрела на двухэтажное здание с тёмными окнами.

— Ты купил его?

— Я снимал его последние полгода. Думал, что однажды приведу тебя сюда. — Он повернулся к ней. — Теперь он твой. Наш. Если ты хочешь.

Она вышла из машины. Подошла к калитке. Посмотрела на дом, который видела впервые.

— Здесь будут расти наши дети? — спросила она.

— Если ты захочешь.

Она обернулась. Тоору стоял позади, не подходя ближе. Ждал.

— Я хочу, — сказала она. — Я хочу, чтобы это был наш дом.

Он подошёл, открыл калитку. Они вошли во двор.

Трава была некошеная, дорожка заросла. На крыльце стоял старый велосипед, привязанный к перилам.

— Я не успел привести всё в порядок, — сказал Тоору. — Думал, будет время.

— Всё правильно. — Она взяла его за руку. — Мы будем приводить вместе.

Они поднялись на крыльцо. Тоору достал ключи, открыл дверь.

Внутри пахло пылью и деревом. Мебель стояла в чехлах. На подоконнике лежал засохший лист.

Блум прошла через гостиную, тронула чехол на диване.

— Здесь будет уютно, — сказала она.

— Да.

Она повернулась к нему.

— Я хочу, чтобы ты знал. Этот дом станет моим, потому что в нём будешь ты. И наши дети. И больше ничего не нужно.

Тоору подошёл к ней, обнял со спины, положил подбородок ей на макушку.

— Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

Она закрыла глаза. Впервые за долгое время — не от усталости. От покоя.

— Я знаю.

Они стояли посреди пустой гостиной, и ночь за окнами становилась их.

— Завтра начнём убирать, — сказал Тоору.

— Сегодня, — ответила она. — Я не могу ждать до завтра.

Он засмеялся.

— Ты невыносима.

— Ты меня такой полюбил.

Он поцеловал её в висок.

— Да.

Она взяла его за руку и повела в глубь дома — туда, где через несколько месяцев зазвучат детские голоса. Где вырастут Никки, Луиджи, Драко и Рен. Где она наконец перестанет быть гостьей.

И где начнётся её настоящая жизнь.

Блум проснулась от лёгкого холода. Через незанавешенное окно в комнату лился серый утренний свет. Она лежала на матрасе, который они с Тоору вчера стащили со второго этажа, и смотрела на высокий потолок с трещиной. В доме пахло пылью, деревом и чем-то ещё — старым текстилем, который годами не проветривали.

Рядом заворочался Тоору. Он приподнялся на локте, посмотрел на неё заспанными глазами.

— Ты чего не спишь?

— Думаю.

— Опять?

Она улыбнулась.

— Опять.

Он сел, потёр лицо ладонями.

— Давай мы составим график. Час думать, час не думать.

— Я про имена, — сказала она.

Тоору опустил руки, посмотрел на неё внимательнее.

— Мы же вроде решили.

— Я перепутала.

— Что?

Она села, подтянула колени к груди.

— Никки — это для девочки. И Луиджи — тоже для девочки. А мальчики — Драко и Рен.

Тоору замер. Потом медленно улыбнулся.

— Ты серьёзно?

— Да. Я вчера подумала, когда уже засыпала. И поняла, что перепутала.

— То есть у нас будет две девочки и два мальчика.

— Да.

Он хмыкнул.

— А я уже привык, что Никки и Луиджи — сыновья.

— Прости.

— Не извиняйся. — Он потянулся, хрустнул плечом. — Мне нравится. Девочки Никки и Луиджи. Мальчики Драко и Рен. Звучит даже лучше.

— Правда?

— Правда. — Он встал, протянул ей руку. — Пошли. Нам ещё целый дом разбирать.

Они начали с гостиной. Тоору сдёргивал чехлы с мебели, и в воздух поднимались облака пыли. Блум чихала, но не останавливалась. Она протирала подоконники, собирала засохшие листья, вытряхивала старые шторы.

К обеду они разобрали половину первого этажа. Тоору вынес на улицу сломанный стул и старую лампу. Блум мыла кухонные шкафы, когда услышала его голос из прихожей.

— Алло. Да, я слышу.

Она высунулась из-за дверного косяка. Тоору стоял у входной двери, прижимая телефон плечом к уху, и пытался открыть замок второй рукой.

— Нет, я не могу сейчас говорить. Я перезвоню.

Он сбросил вызов, сунул телефон в карман. Заметил её взгляд.

— Ничего важного.

— Кто это был?

— Куроо.

— Он что-то хотел?

Тоору помедлил. Слишком заметно.

— Сказал, что заедет вечером. Помочь с мебелью.

Блум кивнула, но внутри что-то шевельнулось. Он не договорил. Она знала это по тому, как он отвёл глаза.

Они продолжили убирать. Блум молчала, прислушиваясь к себе. К тому, как сжимается желудок. К тому, как мысли начинают бежать по кругу.

Куроо не стал бы звонить просто так. Он бы написал. Он бы приехал без предупреждения. Он не звонит, чтобы сказать «заеду вечером».

Значит, Тоору что-то скрывает.

Она выжала тряпку сильнее, чем нужно. Вода потекла по пальцам.

Тоору вернулся через час. Он нёс пакет с продуктами — успел сбегать в магазин, пока она не видела. Поставил на кухонный стол, начал раскладывать.

— Тоору.

— М?

— Что сказал Куроо на самом деле?

Он замер с пачкой гречки в руках. Поставил её на полку. Повернулся.

— Он сказал, что в городе меня ищет Йоко.

Блум почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она опёрлась на столешницу.

— Зачем?

— Не знаю. Куроо сказал, что она спрашивала обо мне у общих знакомых. Он решил, что я должен знать.

— Ты ей говорил?

— Что?

— Что ты женат. Что у тебя будет ребёнок.

Тоору подошёл ближе. Остановился в шаге.

— Я сказал ей. Когда она звонила в первый раз, я сказал, что у меня есть девушка. Во второй раз — что я сделал предложение. В третий — что мы ждём ребёнка.

— И что она?

— Сказала, что рада за меня. — Он помолчал. — А потом начала звонить чаще.

Блум сцепила пальцы, чтобы они не дрожали.

— Зачем она тебя ищет?

— Я не знаю. Правда.

— Ты ей нравишься до сих пор?

Тоору вздохнул.

— Блум.

— Ответь.

— Я не знаю, что у неё в голове. Я знаю только то, что у меня в голове. А там — ты. И наши дети. И этот дом. И больше никого.

Блум смотрела на него. На его спокойное лицо. На руки, которые он держал при себе, словно боялся, что она отшатнётся.

— Я ревную, — сказала она тихо.

— Я вижу.

— Это глупо.

— Это не глупо. Это ты.

Она закрыла глаза.

— Я боюсь, что ты однажды решишь, что со мной слишком сложно. Что с ней было проще. Что она красивее, спокойнее, что она не приносит с собой чемоданы проблем.

Тоору подошёл вплотную. Взял её лицо в ладони.

— Слушай меня внимательно.

Она открыла глаза.

— Йоко была давно. Мы расстались, потому что у нас были разные дороги. У меня — своя. У неё — своя. Я выбрал тебя. Не потому, что ты сложная, а потому, что ты — моя. Поняла?

Она кивнула.

— Скажи это вслух.

— Я поняла.

— Повтори.

— Я тебе верю.

Он убрал руки, но не отошёл.

— Хорошо. Тогда давай договоримся. Если она появится снова — я тебе скажу. Сразу. Без задержек.

— Хорошо.

— И ты мне скажешь, если будешь переживать. Не будешь молчать и умирать внутри.

Она улыбнулась.

— Договорились.

Он поцеловал её в лоб и вернулся к продуктам.

— Тогда вечером приедет Куроо. Будем решать, что делать с мебелью на втором этаже.

— И со свадьбой, — сказала она.

Тоору обернулся.

— Ты хочешь?

— Я хочу. Чем раньше, тем лучше. Пока живот не видно.

Он улыбнулся.

— Я позвоню в загс завтра.

— Сегодня.

— Блум.

— Сегодня. Я не хочу ждать.

Он поднял руки в знак капитуляции.

— Хорошо. Сегодня позвоню.

Она снова взялась за тряпку, но теперь в груди было легче. Он выбрал её. Он строил с ней дом. Он звонил в загс.

Но где-то за пределами этого дома была Йоко. И она искала Тоору.

Блум выжала тряпку и продолжила мыть пол.

Вечером приехал Куроо. Он вошёл в дом, оглядел гостиную, присвистнул.

— Вы тут уже всё привели в порядок.

— Не всё, — ответила Блум из кухни. — Но начало положено.

Куроо прошёл на кухню, сел за стол. Тоору поставил перед ним чай.

— Рассказывай, — сказал Тоору.

Куроо посмотрел на Блум. Потом на Тоору.

— Она звонила мне сегодня утром. Сказала, что хочет поговорить с тобой лично.

— Зачем?

— Не знаю. Но она сказала, что если ты не ответишь, она приедет сама.

Тишина повисла в кухне. Блум смотрела в свою чашку.

— Я ей позвоню, — сказал Тоору. — Сегодня вечером.

— Зачем? — спросила Блум.

Он повернулся к ней.

— Чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда.

— Ты будешь с ней говорить?

— Да.

— При мне?

Тоору замер.

— Если ты хочешь.

— Я хочу.

Куроо переводил взгляд с одного на другого.

— Может, мне выйти?

— Нет, — сказала Блум. — Оставайся. Ты мой брат. Ты имеешь право знать.

Тоору достал телефон. Набрал номер. Включил громкую связь.

Гудки. Потом женский голос.

— Тоору? Ты правда перезвонил?

— Да, Йоко. Я перезвонил. Что ты хочешь?

Пауза.

— Я хочу тебя увидеть. Просто поговорить.

— Мы можем поговорить сейчас.

— Я хочу лично.

— Йоко, я женат. У меня будет ребёнок. Я строю дом. Я не хочу личных встреч.

— Я знаю. Куроо сказал. Но я хочу увидеть, что ты счастлив.

— Я счастлив.

— Дай мне убедиться.

Тоору посмотрел на Блум. Она сжала губы, но кивнула.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра в кафе на углу. В три часа. Я приду не один.

— С кем?

— С женой.

Тишина на том конце. Потом короткое:

— Я поняла. До завтра.

Сброс.

Тоору убрал телефон. Посмотрел на Блум.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу видеть её. И хочу, чтобы она видела меня.

Куроо кашлянул.

— Ну, я тогда поеду. Завтра расскажете.

Он встал, обнял Блум на прощание. Крепче, чем обычно.

— Ты справишься, — сказал он тихо. — Ты сильнее, чем думаешь.

Она кивнула.

После его ухода они остались вдвоём. Тоору мыл посуду. Блум стояла у окна и смотрела, как темнеет небо.

— Ты злишься на меня? — спросил он.

— Нет. На неё.

— Она ничего тебе не сделала.

— Она ищет моего мужа. Этого достаточно.

Тоору вытер руки. Подошёл к ней.

— Завтра мы придём вместе. Я представлю вас. И всё закончится.

— А если нет?

— Что если нет?

— Если она не отстанет.

Он взял её за руку.

— Тогда я буду говорить ей это столько раз, сколько потребуется. Я твой. Точка.

Блум сжала его пальцы.

— Я тебе верю.

— Я знаю.

Она повернулась к окну. В стекле отражались их силуэты — двое, стоящие рядом.

Завтра она увидит Йоко.

Завтра она покажет ей, что Тоору не свободен.

И, может быть, завтра она наконец перестанет бояться, что его у неё отнимут.

Но не сегодня.

Сегодня она стояла в новом доме, держала его за руку и училась доверять.

Блум стояла у плиты и переворачивала блины, когда на лестнице послышался топот.

— Мама! Я не могу найти левую гольфу!

Это был голос Луиджи. Самый громкий из четырёх.

— Посмотри под кроватью, — сказала Блум, не оборачиваясь.

— Я смотрела!

— Посмотри ещё раз.

Луиджи вздохнула так, будто её просили перетащить рояль, и потопала обратно.

Блум улыбнулась. Семь лет прошло с того дня, как они с Тоору расписались в тихом районном загсе. Семь лет, полных бессонных ночей, детского плача, первых шагов и бесконечной стирки. Сейчас всё это казалось одним длинным днём.

На кухню вошёл Тоору. В домашней футболке, сонный, с взлохмаченными волосами. Он подошёл сзади, обнял её за талию и уткнулся носом в плечо.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Сколько уже проснулось?

— Трое. Рен ещё спит.

— Рен всегда спит.

Он сел за стол, потянулся за чашкой.

— Сегодня первый день школы.

— Я помню.

— Никки нервничает?

— Она не показывает. Но я вижу.

Тоору кивнул. Он знал свою старшую дочь — она была копией Блум в детстве. Та же привычка молчать, когда внутри шторм. То же умение держать лицо.

Блум сняла блины со сковороды. Поставила тарелку на стол.

— Разбуди Рена, — сказала она. — А то опоздаем.

Тоору встал, но на пороге остановился.

— Ты как?

— Я? Нормально.

— Правда?

Она обернулась. Встретилась с ним взглядом. Семь лет брака, четверо детей, переезд, ремонт, бесконечные графики — и он всё ещё спрашивал её, как она. Всё ещё замечал, когда она молчала не так.

— Правда, — сказала она. — Иди буди сына.

Он улыбнулся и вышел.

Через полчаса все четверо сидели за столом. Никки, старшая, спокойная и собранная, ела аккуратно, не проронив ни крошки. Луиджи, вечно взъерошенная, рассказывала что-то с набитым ртом, и Тоору каждые две минуты просил её жевать молча. Драко, третий по старшинству, сидел с серьёзным лицом и смотрел в окно — думал о своём. Рен, младший, клевал носом над тарелкой.

— Рен, ешь, — сказала Блум.

— Я не голодный.

— Ты хочешь в школу голодным?

— Я хочу спать.

Луиджи засмеялась.

— Он всегда хочет спать.

— Заткнись, — буркнул Рен.

— Рен, — осадил его Тоору. — Не разговаривай так с сестрой.

— Она первая начала.

— Я не видела, кто начал. Но заканчиваешь ты.

Рен насупился, но взял блин.

Блум смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Ровно то, чего ей не хватало двадцать лет назад. Ровно то, что она хотела дать своим детям.

Она дала.

Они вышли из дома без десяти восемь. Тоору нёс рюкзак Рена, Блум — сумку с формой для Никки. После школы у неё была первая тренировка по волейболу.

— Ты уверена, что хочешь попробовать? — спросила Блум у Никки, пока они шли по тротуару.

— Да, мама.

— Если не понравится, ты можешь бросить в любой момент.

— Я знаю.

Никки шла рядом, ровная, как струна. Блум смотрела на её профиль и видела себя в том возрасте, когда дедушка впервые взял её в офис. Но Никки не несла на плечах семейный бизнес. Никки несла только свою форму.

У школьных ворот они встретили Мидори. Бабушка стояла с пакетом печенья и улыбалась.

— Мои первоклассники, — сказала она, когда дети подбежали к ней. — Какие вы большие.

— Ба, мы не маленькие, — сказал Драко.

— Конечно не маленькие, — поправилась Мидори. — Вы уже школьники.

Она обняла каждого по очереди. Когда очередь дошла до Блум, Мидори задержала руку на плече.

— Потом она обняла Блум.

Мидори наконец улыбнулась Блум, который потом приехала. Она вздохнула, и в её глазах.

Она не заплакала.

— Ба, — сказала Блум.

— Пойдём, — сказал Тоору. — У тебя ещё полчаса до тренировки Никки.

— Я помню.

Они вернулись в пустой дом. Блум собрала посуду, включила воду. Тоору подошёл сзади.

— Ты плачешь?

— Нет.

— Врёшь.

Она вытерла щеку тыльной стороной ладони.

— Просто они выросли. Я не заметила, как.

— Они ещё маленькие.

— Я знаю. Но первый день школы — это первый шаг. А потом будет выпускной.

Тоору взял у неё губку.

— Давай я. А ты сядь и выпей чаю.

— Тоору.

— М?

— Спасибо. За то, что ты есть.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то подкосились ноги.

— Всегда пожалуйста.

После обеда Блум поехала в спортзал. Никки переоделась в раздевалке и вышла на площадку вместе с другими первоклассниками. Тренер, молодой парень, объяснял правила.

Блум сидела на трибуне. Смотрела, как Никки ловит мяч, как ставит блок, как улыбается, когда у неё получается подача.

— У вас талантливая дочь, — сказала женщина рядом.

— Спасибо, — ответила Блум.

— Вы её мама?

— Да.

— Вы так молодо выглядите.

Блум улыбнулась.

— Мне уже тридцать.

— Не может быть.

Может. Прошло семь лет с того дня, как она ушла из дома деда. Семь лет, как она перестала быть девочкой, которая работала по ночам и боялась сказать, что устала.

Теперь она была матерью четверых детей. Женой Тоору Ойкавы. Женщиной, которая наконец научилась доверять.

Вечером они ужинали все вместе. Тоору сидел во главе стола, Блум — напротив. Дети болтали о школе, о новых друзьях, о волейболе.

— Я хочу играть, как папа, — сказала Никки.

— Ты будешь играть лучше, — ответил Тоору.

— А я хочу готовить, как мама, — сказала Луиджи.

— Тогда ты будешь готовить, — сказала Блум.

Драко молчал. Рен засыпал над тарелкой.

После ужина Тоору уложил детей спать. Блум сидела на крыльце и смотрела на звёзды.

Он вышел к ней. Сел рядом.

— Устала?

— Немного.

— Хорошо.

— Тоору.

— М?

— Я счастлива.

Он взял её за руку.

— Я знаю.

Она положила голову ему на плечо.

— У нас всё получилось.

— Да. У нас всё получилось.

Они сидели на крыльце своего дома и смотрели, как зажигаются звёзды. Внутри спали четверо детей, которых они назвали так, как хотели. Никки, Луиджи, Драко и Рен.

Блум закрыла глаза.

И впервые за долгие годы — ничего не боялась.

Конец.