Пикник без недомолвок

Вова расправил плед в последний раз, хотя углы и так лежали ровно, прижатые камнями. Солнце пробивалось сквозь кроны сосен, пятна света ложились на траву, и в одном из таких пятен стоял Илья — смотрел куда-то вверх, вдоль ствола, будто проверял, не висит ли на ветке сухая опасная ветка.

— Хорошее место, — сказал Илья, не оборачиваясь.

Вова кивнул, хотя Илья этого не видел. Место было хорошим. Они нашли его в прошлом году случайно — съехали с дороги, потому что Вове показалось, что они пропустили поворот, и уткнулись в эту поляну. Тогда они посидели здесь полчаса, попили чай из термоса, и Илья сказал, что надо запомнить. Вова запомнил.

Он раскрыл корзину и начал выкладывать еду. Сыр, нарезанный ещё утром. Хлеб, который он сам купил в пекарне, потому что Илья берёт в магазине нарезной, а он резиновый. Яблоки. Вода. Илья говорил, что можно взять газировку, но Вова настоял на воде.

— Голодный? — спросил Илья, подходя ближе.

— Не очень.

— А я бы поел.

Вова протянул ему бутерброд. Илья взял, сел на край пледа, и они затихли. Вова слышал, как Илья жуёт, как где-то далеко стучит дятел, как ветер шевелит траву. Звуки были отчётливыми и слишком громкими, потому что между ними не было слов.

Он знал, что так будет. Он готовился к этому три дня: перебирал формулировки, записывал их в блокнот, а потом вырывал страницы, потому что написанное казалось или слишком резким, или слишком жалким. В итоге остался один лист, сложенный вчетверо, и сейчас он лежал в кармане куртки, и Вова чувствовал его вес даже сквозь ткань.

— Ты чего не ешь? — спросил Илья.

— Ем.

Вова откусил от бутерброда. Хлеб был суховат, хотя он покупал его в хорошей пекарне. Или это у него во рту пересохло.

Илья доел, отряхнул руки и огляделся. Вова знал этот взгляд: Илья искал, чем заняться. Сейчас он найдёт палку, начнёт её строгать или ломать, и разговор снова отложится.

— Илья.

— А?

— Мы не за этим приехали.

Илья замер. Рука, уже потянувшаяся к лежащей рядом ветке, остановилась. Он не убрал её, просто держал на весу, будто забыл, зачем тянулся.

— Я знаю, — сказал он тихо.

— Тогда зачем ты делаешь вид, что мы просто поели и поедем обратно?

Илья отдёрнул руку и положил её на колено. Посмотрел на Вову — впервые за всё время, кажется, с тех пор, как они вышли из машины.

— Я не делаю вид. Я просто… не знаю, с чего начать.

Вова выпрямился. Сутулиться ему хотелось ужасно — спрятать лицо, уткнуться в колени, сделать вид, что ничего не случилось. Но он знал, что если сейчас сгорбится, то не скажет ничего.

— Я начать могу, — сказал Вова. — Если ты не против.

Илья кивнул.

Вова вытащил из кармана лист. Бумага была мятая — он комкал её, разворачивал, гладил и складывал снова. Он развернул её сейчас, хотя строки знал наизусть.

— Я написал, — начал он и остановился, потому что голос дрогнул. — Я написал, чтобы не забыть и не перепутать. Потому что когда я злюсь, я говорю не то. Или молчу. А потом жалею.

Илья смотрел на лист, но молчал.

— Ты сорвал поездку, — сказал Вова. — Я готовился две недели. Я взял отгулы. Я… — он запнулся, — я хотел, чтобы это было только наше. А ты сказал, что у тебя появились дела, и уехал помогать знакомому. И даже не извинился. Ты просто сказал: «Извини, так вышло».

Илья дёрнул головой, будто его ударили.

— Я думал, ты поймёшь.

— Я понял, — ответил Вова. — Я понял, что твой знакомый важнее. Что мои планы можно отменить, потому что я пойму. Я всегда понимаю. А в этот раз не понял.

Он замолчал. Лист в руках дрожал, и Вова положил его на плед, чтобы Илья не видел.

— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Илья.

— Ты не хотел. Но обидел.

Илья отвёл взгляд. Он снова потянулся к ветке — на этот раз взял её, покрутил в руках, но ломать не стал. Просто держал, будто это могло его успокоить.

— Я дурак, — сказал он.

Вова не ответил.

— Правда, дурак. Я когда увидел, что ты написал, — Илья кивнул на лист, — я подумал: блин, он даже это записал. А я даже не позвонил потом. Думал, ну, встретимся, поговорим, всё само рассосётся.

— Само не рассосалось.

— Вижу.

Илья отбросил ветку в сторону. Она стукнулась о ствол сосны и затихла.

— Я не знаю, как это исправить, — сказал он. — Если честно. Я могу сказать «прости», но ты же не поверишь.

— Поверю, — сказал Вова. — Если ты скажешь это так, чтобы я поверил.

Илья посмотрел на него. Долго. Вова не отводил глаз, хотя внутри всё сжималось от желания отвернуться и сделать вид, что он смотрит на белок или на облака.

— Прости, — сказал Илья. — Я был неправ. Я не должен был отменять поездку. И я должен был позвонить тебе и объяснить, а не просто написать в мессенджере. Ты для меня важнее, чем тот знакомый. Я просто… я не подумал. Решил, что ты поймёшь, а ты имел право не понимать.

Вова выдохнул. Он сам не заметил, как перестал дышать.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что сказал это.

Илья хмыкнул, но как-то растерянно.

— Я могу ещё что-то сделать? — спросил он. — Ну, чтобы ты правда поверил?

Вова подумал. В голове всплыли все те фразы, которые он записывал и выкидывал: «докажи делом», «найди время для меня», «не обещай, если не сделаешь». Но вслух он сказал другое:

— Останься здесь. Сейчас. Не уезжай, не отвлекайся на телефон, не начинай чинить то, что не сломано. Просто будь здесь. Со мной.

Илья кивнул. Он достал телефон, посмотрел на экран — Вова уже приготовился к тому, что сейчас начнутся дела, — но Илья разблокировал его, выключил звук и положил экраном в траву.

— Ладно, — сказал он. — Я здесь.

Вова снова взял бутерброд. На этот раз хлеб оказался нормальным, и сыр был вкусным, и солнце светило ровно так, чтобы не слепить глаза.

Они сидели молча, но молчание было другим — не тем, которое давит, а тем, в котором можно дышать.

Вова знал, что это не конец. Что они сказали только первую часть, а впереди ещё много того, что надо проговорить. Но сейчас, глядя на то, как Илья сидит рядом, не проверяет телефон и не ищет, чем бы заняться, Вова подумал, что, может быть, у них получится.

— Я ещё кое-что написал, — сказал он тихо.

Илья повернулся.

— Давай, — сказал он. — Я слушаю.

Вова развернул лист. Строчки расплывались в пятнистом свете, но он знал их наизусть. И начал читать.

Вова читал. Голос звучал ровнее, чем он ожидал, — будто слова, записанные на бумаге, держали его за горло и не давали сорваться. Он перечислил всё: как собирал рюкзак за три дня до поездки, как проверил маршрут, как обрадовался, когда Илья подтвердил, что едет. Как потом сидел в прихожей с сумкой и смотрел в телефон, перечитывая сообщение: «Извини, так вышло».

— Я не злился, — сказал Вова, поднимая глаза от листа. — Сначала. Я думал, ну бывает. А потом понял, что злюсь. И что злость не проходит.

Илья сидел неподвижно. Руки лежали на коленях, и он сжимал их в кулаки, разжимал и снова сжимал, будто проверял, слушаются ли пальцы.

— Я не знал, — сказал он.

— Ты не спрашивал.

Илья дёрнулся, будто Вова ударил его по лицу. Отвернулся, посмотрел на деревья, на небо, на траву — куда угодно, только не на Вову.

— А если бы спросил? — тихо сказал он. — Ты бы ответил?

Вова задумался. Честно задумался, потому что вопрос был правильный.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, нет. Я бы сказал, что всё нормально.

— Вот.

Илья встал. Резко, будто его подбросило. Прошёлся по поляне, остановился у сосны, упёрся ладонью в кору и стоял так, спиной к Вове.

— Я не умею читать твои мысли, — сказал он в ствол. — Я могу догадываться, но я не угадаю, если ты молчишь.

— Я знаю.

— Ты знаешь, но молчишь.

Илья обернулся. Лицо у него было странное — не злое, не обиженное, а какое-то растерянное, будто он заблудился в собственном дворе.

— Я хочу это исправить, — сказал он. — Правда хочу. Но я не знаю как. Ты говоришь, что я должен быть здесь, и я здесь. Но этого мало, да?

Вова посмотрел на лист. Там ещё было несколько строк, которые он не прочитал. О том, что ему не хватает Ильи. Не компании, не помощи, а именно его — того, как он громко смеётся, как трогает за плечо, когда проходит мимо, как говорит «норм, разберёмся», когда всё валится из рук.

— Мало, — сказал Вова.

Илья кивнул, будто ждал этого ответа. Он отошёл от дерева и направился к Вове. Шёл быстро, широкими шагами, и Вова на секунду испугался — не того, что Илья сделает ему больно, а того, что сейчас случится что-то, чего он не сможет контролировать.

Илья остановился перед ним. Секунду смотрел сверху вниз, а потом опустился на корточки, взял Вову за плечи и тряхнул. Несильно, но ощутимо — так, чтобы тот качнулся вперёд.

— Слышишь? — сказал Илья. Голос у него был низкий и напряжённый, будто он сдерживал что-то, что рвалось наружу. — Ты для меня важнее. Понял? Не тот знакомый, не работа, не дела. Ты. Я дурак, что не сказал этого раньше. Я дурак, что не понял, как тебе это нужно. Но сейчас я говорю: ты важнее. И я сделаю всё, чтобы ты в это поверил.

Он тряхнул Вову ещё раз, и Вова вдруг понял, что ему не страшно. Ему хорошо. От того, что Илья держит его за плечи, что смотрит в глаза и не отпускает, что говорит это всё — грубо, сбивчиво, но так, что каждое слово врезается в память.

— Я верю, — сказал Вова.

— Правда?

— Правда.

Илья отпустил плечи, но не отошёл. Опустился на траву, сел прямо перед Вовой, скрестив ноги. Теперь они были на одном уровне, и Вова видел его лицо совсем близко — шрам у брови, тёмные ресницы, глаза, в которых всё ещё плескалась тревога.

— Ты не врёшь? — спросил Илья.

— Не вру.

— А чего тогда у тебя лицо такое?

Вова не знал, какое у него лицо. Наверное, глупое. Потому что внутри что-то разжалось, отпустило, и теперь он сидел и смотрел на Илью и чувствовал себя так, будто они не ссорились, будто не было этих трёх недель молчания, будто они просто сидят в лесу, как в прошлом году, и пьют чай.

— Я рад, что мы приехали, — сказал Вова.

Илья хмыкнул.

— Я тоже.

Он потянулся к корзине, достал яблоко, надкусил и протянул Вове. Вова взял, откусил с другой стороны. Яблоко было кисловатым, но свежим, и сок капал на подбородок.

— У тебя сок, — сказал Илья.

— Где?

— Тут.

Илья показал пальцем на свой подбородок, и Вова вытерся рукавом. Илья засмеялся — коротко, но искренне, и Вова тоже улыбнулся.

— Ты дочитаешь? — спросил Илья, кивая на лист, который всё ещё лежал на пледе.

Вова посмотрел на бумагу. Там осталось всего несколько строк. О том, что он боялся, что Илья отдалится. О том, что он не знает, как просить о внимании, если это внимание должно быть добровольным. И о том, что он скучает.

— Дочитаю, — сказал Вова. — Но не сейчас.

— Когда?

— Вечером. Или завтра. Когда перестану бояться, что ты снова исчезнешь.

Илья кивнул. Он взял лист, аккуратно сложил его и сунул в карман своей куртки.

— Я сохраню, — сказал он. — Чтобы ты не потерял.

Вова хотел сказать, что это его список, его мысли, но почему-то не стал. Пусть лежит у Ильи. Может, так и правда лучше.

Солнце сдвинулось, и тени от сосен стали длиннее. Где-то застрекотала птица, и Вова подумал, что это, наверное, сорока. Илья поднял голову, прислушался и сказал:

— К дождю.

— Почему?

— Сороки кричат к дождю.

— Ты же не веришь в приметы.

— Не верю. Но если пойдёт дождь, я скажу, что предупреждал.

Вова засмеялся. Легко, свободно, так, как не смеялся уже давно. Илья посмотрел на него и улыбнулся — широко, открыто, будто тоже только что вспомнил, как это делается.

— Нормально всё будет, — сказал Илья. — Честно.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты меня тряхнул, и я понял.

Илья фыркнул.

— Надо было сразу тебя трясти. Сэкономили бы три недели.

— Не сэкономили бы, — сказал Вова. — Мне нужно было сначала написать.

Илья хмыкнул, но спорить не стал. Он откинулся назад, лёг на траву, закинув руки за голову, и закрыл глаза.

— Трава мокрая, — сказал Вова.

— Ничего.

— Простынешь.

— Я крепкий.

Вова посмотрел на него. Илья лежал, раскинув руки, и солнце падало ему на лицо, и он щурился, но не отворачивался. Вова вдруг подумал, что Илья доверяет ему. По-настоящему. Не как другу, с которым можно выпить пива, а как человеку, перед которым можно лечь на траву и закрыть глаза.

— Я тоже лягу, — сказал Вова.

— Ложись.

Вова лёг рядом. Трава и правда была влажной, но ему было всё равно. Он смотрел в небо, слушал, как дышит Илья, и думал о том, что, наверное, это и есть то самое — когда можно молчать и не бояться, что молчание что-то сломает.

— Вова, — сказал Илья.

— А?

— Спасибо, что не сдался.

Вова не ответил. Он просто лежал и смотрел в небо, и чувствовал, как земля под ним тёплая, и как ветер шевелит волосы, и как рядом дышит человек, ради которого он готов был писать списки, и злиться, и снова мириться.

— Не за что, — сказал он наконец.

Илья повернул голову и посмотрел на него. Вова чувствовал этот взгляд, но не оборачивался.

— Я серьёзно, — сказал Илья. — Ты мог просто перестать со мной общаться. Имел право. А ты притащил меня в лес и заставил говорить. Это… это дорогого стоит.

Вова наконец повернулся. Илья лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него так, будто видел впервые.

— Ты бы сделал то же самое, — сказал Вова.

— Сделал бы, — кивнул Илья. — Но я не уверен, что у меня бы получилось.

— Получилось бы.

Илья улыбнулся. Не широко, а как-то по-новому — тихо, будто про себя.

— Давай ещё когда-нибудь сюда приедем, — сказал он. — Без ссор. Просто посидеть.

— Давай.

— И ты возьмёшь тот хлеб, из пекарни. Он вкусный.

— Возьму.

Илья снова лёг на спину и закрыл глаза. Вова смотрел на него ещё секунду, а потом отвернулся к небу. Облака плыли медленно, и одно из них было похоже на лошадь.

— Илья, — сказал Вова.

— М?

— Я тоже скучал.

Илья не ответил. Но его рука, лежащая на траве, чуть сдвинулась и коснулась Вовиной. Легко, будто случайно. Вова замер, но руку не убрал.

Они лежали так, пока солнце не начало клониться к закату, и тени не стали совсем длинными, и где-то далеко не застучал первый дождь.

— Я же говорил, — сказал Илья, не открывая глаз.

— Говорил.

— Надо было брать палатку.

— Надо было.

Илья сел, потянулся и посмотрел на небо.

— Добежим до машины? — спросил он.

— Добежим.

Они собрали вещи за минуту — плед, корзину, остатки еды. Илья схватил Вову за руку, когда тот замешкался с термосом, и потянул за собой.

— Быстрее, — сказал он. — Сейчас ливанёт.

Они побежали через лес, и Вова смеялся, потому что ветки хлестали по лицу, и трава была скользкой, и Илья тащил его за руку, не отпуская. Дождь настиг их в десяти метрах от машины — крупный, тёплый, летний.

Илья распахнул дверь, втолкнул Вову внутрь и сам запрыгнул следом. Они сидели, мокрые, запыхавшиеся, и смотрели, как дождь барабанит по капоту.

— Ну и денёк, — выдохнул Илья.

Вова уткнулся лбом в спинку сиденья и засмеялся. Он не мог остановиться. Илья смотрел на него, сначала удивлённо, а потом тоже начал смеяться — сначала тихо, а потом в голос, до слёз.

— Ты чего? — спросил он между приступами смеха.

— Не знаю, — ответил Вова. — Хорошо просто.

Илья хлопнул его по плечу — крепко, по-дружески, и завёл мотор.

— Поехали, — сказал он. — Я тебя домой отвезу. А завтра — снова сюда. Если захочешь.

— Захочу, — сказал Вова.

Илья кивнул и вырулил на дорогу. Дождь стучал по крыше, дворники метались по стеклу, а в салоне было тепло и пахло мокрой травой.

Вова откинулся на сиденье и закрыл глаза. В кармане куртки Ильи лежал его список. А в груди — чувство, которое он не мог назвать, но которое было таким же тёплым, как летний дождь за окном.

Вова проснулся от того, что кто-то тихо стучал в окно. Он сел на кровати, на секунду растерявшись — за окном была ночь, фонарь у подъезда бросал слабый свет, а перед стеклом маячил Ильин силуэт.

Вова распахнул створку, и в лицо пахнуло влажным ночным воздухом.

— Ты чего? — спросил Вова. — Дождь что ли снова.

— Не дождь, — Илья показал рукой вниз, куда вела тропинка от подъезда. — Пошли. Я ёлку для хлеба нашёл.

Вова моргнул, всё ещё не понимая, а потом вспомнил. Илья накануне сказал про хлеб из пекарни, который Вова должен взять в следующий раз. И вот, значит, уже ночью, по этой тропинке.

— Лихорадочный хлеб, что ли? — Вова поёжился и застегнул пижаму на груди.

— На здоровье пойдём, — Илья усмехнулся. — Или вернёшься в кровать.

Вова посмотрел на него и понял, что не согласен. Точнее, не может быть согласен. Потому что вчерашний день был таким, что теперь уже всё можно. Даже идти за хлебом ночью.

— Погоди, — сказал Вова, натянул джинсы и бахилки на босу ногу. — Бельё надену.

Илья фыркнул и отвернулся.

Спустившись вниз, они вышли на узкую дорожку, которая петляла меж кустов и выводила к небольшой роще. Ночь была тёплая, звёзды виднелись сквозь просветы между деревьями, и Вова поймал себя на том, что идут молча — просто вдвоём, в ночной тишине.

— Вот, — Илья потянул его за руку, и они свернули к старой сосне с широкой кроной. Под ней, на мху, валялись несколько небольших еловых веток.

— Это что, украсть? — спросил Вова.

— А что, унёс бы? — ухмыльнулся Илья.

— Нет, но…

— Я вчера спрашивал у лесничего, можно ли срезать. Он сказал, что можно, если уберём. Поэтому мы и притащили мешки.

Действительно. Рядом лежали два прочных пакета с ручками. Илья уже подобрал ветки и аккуратно уложил их внутрь.

— Я не думал, что ты на самом деле найдёшь, — признался Вова.

— Я что, по-твоему, на обещания не способен?

Вова пожал плечами. На самом деле — да. Вчера Илья сказал «завтра», а Вова уже успел забыть, что обещание существует, пока не увидел его живым человеком за окном.

— Давай, — Илья протянул пакет. — Ты понёсёшь, раз у тебя сумка лучше.

И они снова пошли по тропинке, теперь втроём с пакетом — сосновые ветки пахли хвоей и чем-то сладковатым, земляным.

— Вчера мы вообще-то пикник заканчивали, — сказал Вова.

— Закончили. А теперь пошли к машине, а то там сдёрнемся.

Они молчали, пока не вышли на асфальт. Сквозь листву угадывались блики фонарей на парковке, и Вова вдруг понял, что реально идёт ночью с Ильёй, не потому что нужно, а потому что хочется. Точнее — потому что вчера Илья тряхнул его за плечи и сказал, что важнее всего, и теперь расстояние между ними стало вдруг не таким важным, как раньше.

Илья остановился у своей машины, открыл багажник, и Вова аккуратно положил в него пакет с ветками.

— Подожди, — Илья вдруг нагнулся и достал из багажника небольшой картонный пакет с логотипом пекарни. — Вот.

Вова взял. Тёплый, ещё пахнущий хлебом.

— Это что, тот самый? — спросил он.

— Ага. С курса. Завтра. Или когда захочешь.

Вова кивнул. Он не знал, что сказать. Просто стоял, держа пакет, и смотрел, как Илья достаёт из машины ещё один пакет — в нём был недопитый yesterday’s чай, бутерброды и остатки яблока.

— Я взял, на всякий, — сказал Илья. — Если засидимся.

— А ты не спал, что ли?

— Я? Я всегда так. Ночь — моё время.

Илья ухмыльнулся, и Вова понял, что правда — да. Ночью Илья чувствует себя увереннее. Может, поэтому он и не спит, пока остальные спят.

— Может, поедем? — спросил Вова.

Илья кивнул.

Они сели в машину. Илья включил зажигание, но не трогался с места. Просто сидел, глядя на пекарню через руль.

— Ты чего? — спросил Вова.

— Да так. Не привычно. Ночью разъезжать с тобой.

— Почему?

— Странно слышать. С тобой всё нормально.

Вова не знал, что на это ответить. Он посмотрел на пакет с хлебом. Потом на Илью.

— Ты хочешь за город? — спросил он.

— А что? Поехали. Ночь ещё длинная.

Вова улыбнулся. Он не думал, что Илья так запросто предложит. Но всё равно — предложил.

— Поехали, — сказал он.

Илья тронул машину с места. Фары разрезали ночную тьму, и Вова понял, что реально рад. Просто сидеть рядом, смотреть на трассу, на редкие фонари, на то, как Илья крутит руль, и чувствовать себя как дома. Словно и нет этих трёх недель молчания, словно не было списков и обид, словно всё это было давным-давно.

Они ехали без музыки, Илья то и дело поглядывал на Вову — то на профиль, то на пакет с хлебом.

— Тебе не холодно? — спросил он наконец.

— Нормально.

— А в пекарне-то тепло. Может, там и устроим.

— Устроим что?

— Чай. Ночной чай. Я согреться не могу.

Вова засмеялся.

— Давай.

Илья свернул на объездную, которая вела к окраине города. Вон уже была видна вывеска пекарни — «На злато», старомодная, под старославянский шрифт.

Машина встала у подъезда пекарни. Илья взял два термоса — один с чаем, другой с кофе, которые он забыл дома, пока собирался вчера.

— Ты что, ещё и кофе взял? — спросил Вова.

— А мы же ночью, — Илья пожал плечами. — Кому-то кофе, кому-то чай.

Они вошли в помещение. Пекарня была пуста — только молоденькая девушка за прилавком, которая удивилась, но узнала Илью.

— Ночью работать? — поинтересовался Вова.

— Да я просто так, — Илья потянулся к прилавку. — Нам два куска хлеба, пожалуйста.

Девушка принесла запечённую буханку с золотистой корочкой. Она лежала на деревянной доске, и пахла так, что Вове захотелось её тут же разорвать.

— С собой, — сказал Илья.

Они вышли. Теперь в городе было тихо — ни машин, ни людей, только редкие звёзды и прохладный воздух.

— Куда? — спросил Вова.

— На набережную. Если не против.

— Не против.

Они пошли по широкам улицам, мимо спящих домов. Набережная была пуста, только фонари и река, которая тихо блестела в темноте.

Илья отломал кусок хлеба и протянул Вове.

— Пробуй.

Вова взял. Хлеб был тёплый, с хрустящей корочкой и мягкой мякотью. Он откусил — кисловато-сладкий, с изюмом и орехами.

— Нормально? — спросил Илья.

— Чудо, — ответил Вова.

Они сели на лавочку, спиной к реке. Всё вокруг было в полутьме — свет фонарей, звёзды, редкие окна в ночных домах. И только хлеб и чай были реально тёплыми в этом мире.

— Ты опять тряхнёшь меня? — спросил Вова.

Илья ухмыльнулся.

— Если ещё раз будешь так задавать вопросы.

— Тогда помогу.

Вова выставил руку, и Илья тряхнул её — сначала несильно, а потом уже как тогда, вчера, у поляны. Сильно, но не больно — так, чтобы Вова качнулся вперёд, а в груди что-то снова разжалось.

— Вот, — сказал Илья. — Теперь веришь, что для меня важен?

Вова кивнул.

— Я не вру.

— Знаю.

Они молчали. Хлеб доедали уже в тишине, а Илья начал раскачиваться на лавочке, как тогда на поляне, когда лежал на спине.

— Ты не хочешь домой? — спросил Вова.

— А куда? — Илья пожал плечами. — Дома только кровать.

— А ещё?

— А ещё только стол.

— И кофе, — уточнил Вова.

— И кофе.

Они засмеялись. Потом Илья протянул руку и взял Вову за плечо — легко, но уверенно.

— Давай ещё когда-нибудь сюда придём, — сказал он. — С этим хлебом. И без ссор.

— Давай.

Илья кивнул, как тогда, у машины, когда они вернулись после дождя.

— Ночью хлеб вкуснее, — сказал он.

Вова рассмеялся. Он не знал, правда это или нет. Но если Илья так думает — почему бы и не поверить?

Они доели остатки, выкинули бумагу в мусорку и пошли обратно к машине. Ночь уже начинала бледнеть, и где-то на востоке светало.

— Ляжем спать? — спросил Вова, когда они сели в машину.

— Ага, — кивнул Илья. — Только я тебя домой закину.

— Я же могу и сам.

— Я знаю. Но я обещал.

Вова улыбнулся. Он поверил.

Машина тронулась, и Вова посмотрел на Илью — на его профиль, на руки, на шрам у брови. Всё как раньше. Только теперь он знал, что это хоть как-то реально. Значит, важно.

Когда они подъехали к дому, Илья вышел и открыл Вове дверь.

— Спасибо, — сказал Вова.

— За что?

— За ночной хлеб.

Илья хмыкнул.

— На здоровье.

Вова уже собрался зайти в подъезд, но обернулся.

— Илья.

— А?

— Ты не мог бы зайти на секунду?

Илья посмотрел на него — внимательно, как тогда на поляне, когда спрашивал, врёт ли Вова.

— Я не имею права, — сказал он наконец. — Ты ещё не говорил.

Вова кивнул.

— Давай завтра.

— Давай, — улыбнулся Илья.

Он сел в машину, и Вова остался стоять у подъезда. Ночь почти кончилась, и где-то вдалеке загудел первый трамвай. Вова подождал, пока машине скрылась за поворотом, и только тогда пошёл домой.

В лифте он прижал пакет с хлебом к груди и улыбнулся. Сегодня он знал точно: обязательно ещё будет ночное чаепитие. И кофе. И хлеб. И Илья.