Звёздный

Чай остыл, а Хината всё ещё стояла у зеркала.

Ашборн заметил это, едва спустившись на первый этаж. Мать уже надела то платье — тёмно-синее, с открытыми плечами, которое он одобрил на прошлой неделе. Она повернулась к нему, и в движении угадывалась не прежняя робкая неуверенность, а спокойное ожидание оценки.

— Тебе идёт, — сказал он ровно. Не потому, что она ждала комплимента, а потому что это было правдой.

Хината улыбнулась — коротко, будто проверяла, заметит ли он разницу. Раньше она краснела от его слов и отводила взгляд. Сейчас держала взгляд прямо и ждала продолжения.

— Ты уверен? Мне казалось, с этим поясом слишком броско.

— Пояс убирает лишний объём. Оставь.

Она кивнула и поправила волосы. Ашборн заметил, что она сменила заколку — выбрала ту, серебряную, которую он упомянул мимоходом неделю назад. Она запомнила. И вплела в свой образ, как будто иначе и быть не могло.

— Отец уже ушёл? — спросил он, хотя знал ответ.

— Ещё затемно. Сказал, что Совет по безопасности, потом встреча с Кагекаге, потом... — Хината махнула рукой, будто перечисление было привычным и утомительным. — Он вернётся поздно.

Она произнесла это без горечи. Констатировала факт. Но Ашборн слышал, что стоит за этим: ещё один день, который она проведёт в доме, где муж появляется только чтобы переночевать.

— Ты сегодня в академию? — спросила она и шагнула ближе.

— У меня первая пара по тактике. Потом полигон.

— Может, останешься? — Хината коснулась его плеча — легко, будто случайно. — Химавари ушла к подруге, Боруто уже ломится в столовую. Я хотела... ну, мы давно не завтракали вместе. Только ты и я.

Ашборн встретил её взгляд. В этих светлых глазах, когда-то прятавшихся за чёлкой и ресницами, теперь стояло прямое, почти требовательное желание. Она не просила. Она предлагала выбор, но так, что отказ прозвучал бы предательством.

— У меня контрольная на следующей неделе, — сказал он мягко. — Я не могу пропускать.

— Я знаю. — Хината убрала руку, но не отошла. — Тогда вечером. Ты обещал посмотреть тот свиток вместе.

Обещал. Месяц назад, когда она впервые попросила его объяснить, какие техники ей стоит изучить для самозащиты. Тогда это казалось простой просьбой. Теперь каждая такая просьба превращалась в заявку на его время, и отказывать становилось всё труднее.

— Посмотрим вечером, — согласился он.

Хината улыбнулась шире и, шагнув вперёд, поцеловала его в макушку. Жест материнский, тёплый. Но Ашборн почувствовал, как её пальцы задержались на его плече на секунду дольше, чем нужно.

В столовой уже сидел Боруто. Он навалился на стол локтями и жевал рисовый колобок, не глядя на брата. Ашборн сел напротив, взял чай.

— Опять мать тебя пасёт, — буркнул Боруто, не поднимая глаз. — Ты ей вместо мужа, что ли?

Ашборн промолчал. В этом замечании было слишком много правды, чтобы её обсуждать за завтраком.

— Наруто-сан занят, — сказал он спокойно. — Она привыкает.

— Она привыкает уже десять лет. — Боруто откусил ещё и прожевал, глядя в тарелку. — Ладно, мне плевать. Только на полигоне не подведи. Сегодня спарринг, и я не хочу, чтобы ты опять выехал на том, что ты «младший и талантливый».

— Я не выезжаю. Я просто быстрее соображаю.

Боруто фыркнул, но спорить не стал. Ашборн знал: брат злится не на него, а на сравнения, которые постоянно проводят между ними соседи и учителя. «Младший сын Узумаки такой одарённый», «Ашборн схватывает на лету», «Почему Боруто не может быть таким же спокойным?». В академии это звучало каждый день.

Ашборн доел молча. Он думал о том, что знает наперёд. Каждое событие следующих лет — войны, вторжения, пробуждение Оццукики, смерть Джирайи, возвращение Саске, финальная битва, которую никто из них ещё не видел. Он знал, кто выживет, кто предаст, кто умрёт. Знал, что Боруто получит Карму от Момошики. Знал, что Наруто потеряет Кураму. Знал, что Хината останется одна, когда муж уйдёт в бой и не вернётся.

И ничего не мог изменить, не раскрыв себя.

Поэтому он молчал. И улыбался, когда мать просила его остаться. И терпел колкости брата. И скрывал глаза за чёлкой, когда чувствовал, что кто-то смотрит слишком пристально.

В академии день прошёл ровно. Спасибо.

На полигоне Ирука-сенсей разбил класс на пары. Ашборну достался Боруто. Тот вышел в центр круга, разминая плечи, и ухмыльнулся.

— Давай без фокусов. Теневые клоны и базовые удары. Никакой твоей «интуиции».

— Договорились.

Ашборн встал напротив. Он чувствовал чакру брата — неровную, горячую, с примесью нетерпения. Боруто атаковал первым — серия ударов, быстрая, но предсказуемая. Ашборн уклонился, шагнул в сторону, поймал его руку и мягко вывел из равновесия. Боруто выругался, но тут же перестроился и ударил ногой.

Они обменялись ещё десятком приёмов. Ашборн сдерживался ровно настолько, чтобы не уничтожить брата, но и не дать ему повода заподозрить, что он играет. Боруто злился, атаковал всё резче, и на третьей минуте Ашборн пропустил удар в плечо.

— Есть! — выдохнул Боруто.

— Засчитано, — кивнул Ирука. — Боруто — одно очко. Продолжайте.

Ашборн потер плечо и усмехнулся про себя. Он мог бы заблокировать этот удар. Мог бы закончить бой за десять секунд, используя хотя бы десятую часть того, что умел. Но тогда пришлось бы объяснять, откуда у младшего сына Наруто техника, которой нет в академической программе.

Он позволил Боруто выиграть раунд. Потом ещё один. К концу спарринга счёт был три-два в пользу Боруто, и тот сиял так, будто выиграл турнир.

— Неплохо, — бросил он, хлопнув Ашборна по спине. — Но я всё равно лучше.

— Поздравляю.

Боруто хмыкнул и пошёл к скамейке, а Ашборн остался стоять в кругу. Он смотрел на небо над Конохой — чистое, голубое, без единого облака. Где-то там, за этим небом, лежали другие миры. Он видел их во сне. Чёрные клинки, белые маски, бесконечные коридоры из песка и костей. Силы, которые он носил в себе, принадлежали не этому миру.

Он коснулся груди — там, под формой, пульсировала Карма. Чёрная метка, распечатанная на все сто процентов. Она не принадлежала ни одному Оццукики. Она была его собственной, и он до сих пор не знал, что именно она пробудит, когда придёт время.

Домой он вернулся затемно. Хината ждала в гостиной — переоделась в домашнее кимоно, распустила волосы. На столе стоял чай и две чашки.

— Я думала, ты придёшь раньше, — сказала она без упрёка. Но Ашборн слышал — упрёк там был, глубоко под мягкостью.

— Боруто хотел обсудить спарринг. Задержались.

— Садись, — она подвинула чашку к его месту. — Чай ещё горячий.

Он сел напротив. Хината смотрела на него через стол — долго, изучающе. Потом протянула руку и коснулась его щеки.

— Ты осунулся. В академии слишком много занятий.

— Я в порядке.

— Я знаю. — Её пальцы скользнули по его скуле, задержались на подбородке. — Ты всегда говоришь, что в порядке. Но я же вижу. Ты носишь что-то внутри. Что-то тяжёлое.

Ашборн замер. Она говорила слишком близко к правде. Слишком интуитивно.

— Мам.

— Я не слепая. — Хината убрала руку, но взгляд остался таким же прямым. — Ты мой сын. Я знаю, когда ты прячешься. И я хочу, чтобы ты знал: что бы ты ни нёс, тебе не обязательно нести это одному.

Она сказала это и улыбнулась — той новой, уверенной улыбкой, которой научилась за последние месяцы. Ашборн кивнул и взял чай.

Но про себя подумал: она даже не представляет, что именно он прячет.

И если узнает — уже не будет смотреть на него так, как сейчас.

Вопрос, оставленный в конце: как долго Ашборн сможет скрывать свою истинную силу и знание будущего, особенно когда те, кто рядом, начинают замечать слишком много?

Ашборн проснулся от света, пробивавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. В доме было тихо — Боруто ещё спал, Химавари, судя по отсутствию чакры, уже ушла. Он потянулся, сел на кровати и услышал звук воды из ванной на первом этаже.

Он спустился по лестнице, собираясь зайти на кухню и взять чай, но у двери в ванную остановился. Дверь была приоткрыта. Не на щель, не случайно — ровно настолько, чтобы проходящий мимо увидел всё, что происходит внутри.

Ашборн хотел пройти мимо. Сделал шаг — и краем глаза заметил отражение в зеркале.

Хината стояла перед раковиной в одном белье. Тонкое кружево тёмно-синего цвета, которое он видел в её шкафу неделю назад, когда она просила совета. Она поправляла волосы, поворачиваясь перед зеркалом, и в движении не было ни спешки, ни смущения. Она знала, что дверь открыта. Знала, что он идёт.

Ашборн замер на пороге. Не от неожиданности — он успел заметить её чакру ещё на лестнице. От осознания того, что это не случайность.

— Мам.

Она обернулась медленно, будто не ожидала его увидеть. Но в глазах не было удивления. Только тёплая, спокойная улыбка, от которой у Ашборна сжалось в груди.

— Ашборн. Ты уже встал? — Она повела плечом, и бретелька скользнула вниз. Хината поправила её не торопясь. — Я думала, ты поспишь подольше. Вчера был тяжёлый день.

— Я рано просыпаюсь, — сказал он ровно, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Ты не закрыла дверь.

— Правда? — Хината склонила голову, и в этом жесте было что-то новое, чего он раньше не замечал. — Наверное, задумалась. Примеряла, как буду выглядеть сегодня вечером.

Она сделала шаг к нему. Не к двери — к нему. Остановилась в полутора метрах, и теперь он видел её целиком. Тонкую талию, которую раньше скрывали свободные кимоно. Прямые плечи, которые она теперь держала с гордостью. И взгляд — прямой, без тени прежней застенчивости.

— Ты хотел зайти? — спросила она мягко. — Я почти закончила.

— Я подожду на кухне.

Ашборн развернулся и пошёл к плите, чувствуя спиной её взгляд. Сердце билось ровно — он контролировал тело лучше, чем кто-либо мог предположить. Но внутри поднималось раздражение. Не на неё. На ситуацию, которую она создавала, и на то, что он не мог её оборвать, не ранив.

Через пять минут Хината вышла в халате. Волосы были влажными, она завязала их в небрежный узел на затылке. Села напротив него, взяла чашку, которую он поставил, и улыбнулась.

— Спасибо.

— Не за что.

— Ты злишься? — спросила она прямо. — Я вижу по лицу.

Ашборн поднял на неё взгляд. Она не отводила глаз. Раньше она бы уже покраснела и уткнулась в чашку. Сейчас ждала ответа, как ждут ответа от равного.

— Я не злюсь, — сказал он. — Но дверь в ванную лучше закрывать.

— Почему? — Хината отпила чай, не отрывая от него взгляда. — Ты мой сын. Между нами не должно быть неловкости.

— Между нами её и нет, — ответил Ашборн холодно. — Но есть границы, которые не стоит нарушать. Даже в семье.

Хината замолчала. Поставила чашку на стол, провела пальцем по ободку. И вдруг сказала тихо, почти шёпотом:

— А если я не хочу, чтобы они были?

Ашборн замер. В комнате стало тихо — только часы на стене отсчитывали секунды.

— Ты меняешь тему, — сказал он жёстче, чем хотел.

— Я не меняю. Я говорю прямо. — Хината подняла на него глаза. В них не было стыда. Была решимость, которая пугала больше, чем любая угроза. — Ты изменил меня, Ашборн. Ты сделал меня такой, какая я есть. И я не хочу делать вид, что между нами всё по-прежнему.

— Ты моя мать.

— Я знаю. — Она коснулась его руки, лежащей на столе. Пальцы у неё были тёплые, мягкие. — И я благодарна тебе за каждый день. За то, что ты рядом. За то, что ты не такой, как все.

Ашборн молчал. Он знал, куда ведёт этот разговор, и знал, что не может позволить ему зайти слишком далеко. Но оборвать Хинату сейчас значило потерять её доверие. А без доверия она начнёт задавать вопросы, на которые у него нет ответов.

— Сегодня вечером, — сказала она, и голос её стал мягче, почти просящим. — Я купила новый наряд. Хочу, чтобы ты оценил. Придёшь ко мне в комнату после ужина?

Ашборн встретил её взгляд. В этих светлых глазах, когда-то прятавшихся за ресницами, теперь стояла уверенность женщины, которая знает, чего хочет. И которая привыкла получать это от него.

— Приду, — сказал он. Потому что отказать сейчас значило ранить. А раненная Хината становилась непредсказуемой.

Она улыбнулась — той новой, открытой улыбкой, от которой у него сжималось сердце. Поднялась, поцеловала его в макушку и ушла в спальню, оставив его одного за остывающим чаем.

Ашборн сидел неподвижно. В голове прокручивались варианты — как выйти из этого разговора, не сломав то, что он строил месяцами. Как сохранить дистанцию, не потеряв контроль над ситуацией.

Он не знал ответа.

Но знал, что вечером придётся выбирать: либо стать тем, кем она хочет его видеть, либо разрушить её доверие окончательно.

И ни один из этих путей не сулил ничего хорошего.

Ашборн лежал на кровати, глядя в потолок. За окном давно стемнело, дом затих — Боруто закрылся в своей комнате, Химавари уснула час назад. Он слышал, как Хината ходила по спальне, шуршала тканью, передвигала вещи. Ждала.

Он мог не пойти. Мог сказать, что устал, что завтра рано вставать, что ему нужно подготовиться к занятиям. Хината приняла бы любой ответ — с улыбкой, понимающе, но в глазах у неё осела бы та тихая обида, которую она научилась прятать за мягкостью.

Ашборн закрыл глаза.

И увидел не потолок своей комнаты, а экран — старый, с царапинами, за которым он просиживал ночи в прошлой жизни. Там, в другом мире, он смотрел, как тёмноволосая девушка с большими глазами краснела от каждого слова Наруто. Она была застенчивой, тихой, пряталась за чужими спинами и говорила так тихо, что её приходилось переспрашивать.

Он помнил, как сжималось сердце, когда она выходила в бой. Как хотелось увидеть её не за спинами других, а впереди. Как хотелось самому оказаться рядом.

Он хотел жениться на ней. Глупая, наивная мысль мальчишки из другого мира, который влюбился в персонажа аниме. Но за этими мыслями стояло что-то большее — желание увидеть её другой. Смелой. Открытой. Счастливой.

Ашборн открыл глаза.

Хината изменилась. Он сделал это — не силой, не техниками, а просто тем, что был рядом. Каждое слово, каждый совет, каждый раз, когда он выбирал остаться с ней вместо тренировки, — всё сложилось в эту новую женщину, которая ждала его в спальне.

Он хотел этого. Он сделал это. И теперь, когда она стояла на пороге и протягивала руку, он собирался отступить?

Ашборн сел на кровати. Сердце билось ровно, но в груди разрасталось странное тепло — не тревога, не страх, а предвкушение. Он знал, куда идёт. Знал, что обратной дороги не будет.

Но он прокладывал этот путь сам, шаг за шагом, день за днём.

Он встал и вышел в коридор.

Свет в спальне Хинаты горел тускло — одна лампа у кровати, и её свет падал на фигуру, стоящую у зеркала. Ашборн остановился на пороге, и дверь мягко прикрылась за ним, отсекая тишину коридора.

Хината обернулась.

Платье было тёмно-синим, почти чёрным, из тонкой струящейся ткани, которая облегала её фигуру так плотно, что казалась второй кожей. Глубокое декольте открывало плечи и ключицы, а сзади ткань заканчивалась ровно там, где начинались бёдра. Каждое движение обнажало то, что должно было оставаться скрытым. Она не носила ничего под ним — он видел это по тому, как ткань ложилась на спину, не оставляя линий белья.

— Ты пришёл, — сказала она тихо. В голосе не было удивления. Была благодарность.

Ашборн шагнул в комнату. Лампы не гасил — хотел видеть её целиком. Хината не отводила взгляда, не прикрывалась руками. Стояла прямо, позволяя ему рассматривать себя, и в этом спокойном принятии не было ни капли прежней стеснительности.

— Ты просила оценить, — сказал он, останавливаясь в двух шагах от неё. — Я оценил.

— И что скажешь?

Ашборн медленно обвёл взглядом её фигуру — от плеч до бёдер, от бёдер до щиколоток, и обратно, к лицу, которое теперь смотрело на него с той самой уверенностью, которую он хотел в ней воспитать.

— Ты знаешь, что выглядишь потрясающе, — сказал он. — Иначе не надела бы это.

Хината улыбнулась краешком губ.

— Я надела это для тебя, Ашборн. — Она сделала шаг к нему, и теперь между ними оставался всего метр. — Чтобы ты увидел, какой ты сделал меня.

— Ты сделала себя сама, — ответил он. — Я только показал направление.

— Нет. — Она покачала головой, и тёмные волосы скользнули по обнажённому плечу. — До тебя я боялась даже попросить Наруто остаться дома. А теперь я стою перед тобой в платье, которое не скрывает ничего, и не хочу отворачиваться. Это ты.

Ашборн молчал. Внутри боролись два голоса — один твердил, что это неправильно, что она его мать, что границы существуют не просто так. Второй, более тихий, но настойчивый, напоминал, что он шёл к этому моменту с того самого дня, как переродился в этом мире.

Она ждала. Смотрела на него снизу вверх, и в этих светлых глазах не было ни капли сомнения.

— Ты боишься, — сказала она вдруг. — Я вижу.

— Я не боюсь.

— Боишься. — Она коснулась его груди ладонью — тёплая, мягкая рука легла ровно туда, где билось сердце. — Я чувствую, как оно бьётся. Ты не привык, чтобы кто-то подходил так близко.

Ашборн перехватил её запястье. Не грубо — мягко, но пальцы сомкнулись плотно, не давая ей отстраниться.

— А ты привыкла подходить? — спросил он.

— К тебе — да. — Она не пыталась вырвать руку. Наоборот, подалась вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. — Я привыкла, что ты рядом. Что ты смотришь на меня так, будто видишь что-то, чего не видят другие. Что ты знаешь меня лучше, чем я сама.

— Это не делает происходящее правильным, — сказал он, но голос его дрогнул.

— А кто решает, что правильно? — Хината подняла свободную руку и коснулась его щеки. Пальцы скользнули по скуле, остановились на подбородке. — Ты изменил меня, Ашборн. Ты сделал меня смелой. И теперь я не хочу прятаться. Ни от тебя, ни от того, что чувствую.

Она потянулась к нему — медленно, давая возможность отступить. Он не отступил.

Её губы коснулись его губ — мягко, почти невесомо, будто она проверяла, разрешит ли он. Ашборн замер, чувствуя тепло её дыхания, запах духов, которые он сам посоветовал ей купить месяц назад.

Она отстранилась на сантиметр, встретила его взгляд.

— Ты можешь уйти, — сказала она шёпотом. — Я не буду держать. Но если останешься — не делай вид, что между нами ничего не изменилось.

Ашборн смотрел на неё. На женщину, которую он создал, которую любил с другой жизни и которую нашёл в этой. На ту, что стояла перед ним в платье, не скрывающем ничего, и ждала его решения.

Он шагнул вперёд, сокращая последние сантиметры, и положил ладонь ей на талию. Ткань платья была тонкой, почти невесомой, и под ней он чувствовал тепло её тела.

— Я останусь, — сказал он.

Хината выдохнула — будто всё это время не дышала, — и прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Её пальцы вцепились в его рубашку, и он почувствовал, как она дрожит.

Не от страха. От облегчения.

Ашборн обнял её в ответ, прижимая к себе, чувствуя, как её дыхание постепенно успокаивается. В комнате было тихо, только лампа у кровати отбрасывала тёплый свет на их фигуры, и за окном шумел ночной ветер, качая ветви деревьев.

Он знал, что утром всё будет иначе. Что этот шаг изменит всё — их отношения, их семью, его планы. Но в этот момент, держа в руках женщину, которую он ждал две жизни, Ашборн не жалел ни о чём.

Вопрос был только в том, что они скажут друг другу, когда ночь закончится.

Ашборна разбудил запах яичницы и зелёного чая. Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в незнакомый потолок, прежде чем вспомнил, где находится. Комната Хинаты. Её кровать. Её одеяло, которое пахло теми самыми духами, что он советовал ей месяц назад.

Рядом никого не было, но на подушке осталась вмятина, а простыня с той стороны ещё хранила тепло.

Он сел, провёл ладонью по лицу. Тело помнило ночь — каждое прикосновение, каждый вздох, каждое слово, сказанное шёпотом в темноте. Хината не была робкой. Ни тогда, в платье, ни позже, когда свет погас и остались только руки, губы и жаркое дыхание.

Ашборн откинул одеяло и встал. Его рубашка висела на спинке стула — аккуратно расправленная, будто её повесили с особой заботой. Он усмехнулся. Хината успела привести его в порядок, пока он спал.

Он оделся и вышел в коридор. Голоса доносились из кухни — Хината что-то говорила, и в ответ звенел смех Химавари.

— А где брат? — спросила Химавари.

— Спит ещё, — ответила Хината. Голос у неё был спокойный, ровный, без намёка на то, что произошло ночью. — Пусть отдохнёт.

— Он вчера поздно лёг?

— Наверное. Я не проверяла.

Ашборн вошёл на кухню. Хината стояла у плиты в лёгком халате, накинутом поверх домашнего платья, и переворачивала яичницу лопаткой. При его появлении она подняла голову, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то тёплое, интимное — только для него.

— Доброе утро, — сказала она, и в этом обычном приветствии ему послышалось что-то большее.

— Доброе утро, — ответил он, садясь за стол напротив Химавари.

Сестра тут же пододвинула к нему тарелку с рисом и поставила чашку чая, даже не дожидаясь просьбы.

— Ты сегодня поздно встал, — заметила она, с любопытством разглядывая его. — Обычно ты первый на кухне.

— Устал вчера, — коротко ответил Ашборн, принимаясь за завтрак.

Хината поставила перед ним тарелку с яичницей и, проходя мимо, на секунду задержала ладонь на его плече. Жест был почти незаметным — лёгкое прикосновение, которое Химавари могла не заметить. Но Ашборн почувствовал, как пальцы Хинаты дрогнули, будто она не хотела убирать руку.

Он взглянул на неё. Она уже отвернулась к плите, но уголок её губ был приподнят в лёгкой улыбке.

— Сегодня в академию? — спросила Химавари, жуя рис.

— Да, обычные занятия.

— Я провожу тебя до ворот, — сказала Хината, не оборачиваясь. — Мне всё равно нужно зайти в магазин.

Ашборн промолчал. Она не провожала его до ворот уже несколько месяцев.

Завтрак прошёл в обычной болтовне Химавари о её учёбе, о новом дзюцу, которое она пытается освоить, о том, что Боруто опять убежал рано утром, даже не позавтракав. Ашборн отвечал коротко, но следил за Хинатой. Она двигалась по кухне уверенно, плавно, и в каждом её жесте чувствовалась та новая смелость, которую он так долго в ней воспитывал.

Когда тарелки опустели, Химавари убежала собираться, оставив их вдвоём.

Хината подошла к столу, собрала посуду и остановилась напротив Ашборна. Вблизи он заметил лёгкую красноту на её скулах — не румянец, а след от его щетины, который она не успела скрыть.

— Ты хорошо спал? — спросила она тихо, чтобы не услышала вернувшаяся Химавари.

— Лучше, чем за последние недели, — признал он.

— Я тоже.

Она взяла его чашку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Хината не отдёрнула руку, а задержала её, будто не хотела отпускать.

— Сегодня буду ждать тебя вечером, — сказала она, глядя ему в глаза. — Не задерживайся.

Это прозвучало не как просьба. Как требование.

Ашборн кивнул.

Они вышли из дома вместе. Утро было ясным, солнечным, и на улицах уже было полно людей — торговцы открывали лавки, дети бежали в академию, ниндзя сменялись после ночного дежурства.

Хината шла рядом с ним, чуть ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались, и несколько раз она брала его под руку, будто случайно, будто чтобы удержать равновесие.

У ворот академии уже толпились ученики. Ашборн заметил среди них Боруто — тот стоял в компании своих друзей и что-то оживлённо обсуждал. Увидев брата, он нахмурился, перевёл взгляд на Хинату и удивлённо приподнял бровь.

— Мам, ты чего пришла? — спросил он, подходя ближе.

— Провожаю Ашборна, — ответила Хината спокойно. — Что-то не так?

Боруто посмотрел на неё, потом на Ашборна, потом снова на неё. В его взгляде мелькнуло что-то вроде подозрения, но он не стал ничего говорить — только пожал плечами.

— Ладно, я пошёл. Увидимся.

Он скрылся в толпе учеников, а Хината повернулась к Ашборну. Она стояла близко — слишком близко для матери, провожающей сына в академию. Её глаза блестели, и в них читалось что-то, от чего у Ашборна перехватило дыхание.

— До вечера, — сказала она и, прежде чем он успел ответить, потянулась к нему и поцеловала в щёку.

Губы задержались на секунду дольше, чем нужно для обычного прощания. Потом она отстранилась, улыбнулась и пошла обратно, не оглядываясь.

Ашборн стоял у ворот и смотрел ей вслед. Несколько учеников обернулись, кто-то шепнул что-то соседу. Он чувствовал на себе взгляды, но не оборачивался.

— Ничего себе, — раздалось сбоку.

Он повернул голову. Рядом стояла Сакура Харуно — уже не в больничном халате, а в лёгкой летней одежде, с корзинкой для покупок в руках. Она смотрела на удаляющуюся фигуру Хинаты, и на её лице застыло странное выражение — смесь удивления и понимания.

— Давно у неё это? — спросила Сакура, переводя взгляд на Ашборна.

— Что именно? — спросил он, сохраняя спокойное лицо.

Сакура усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой.

— Ты знаешь, о чём я. Я видела Хинату вчера на рынке. Она выглядела иначе. Счастливее. Увереннее. А сегодня она целует тебя у ворот академии так, будто ты ей не сын.

Ашборн молчал.

Сакура вздохнула, покачала головой.

— Я не буду лезть, — сказала она. — Но ты понимаешь, что это не останется незамеченным? В Конохе все друг друга знают. И если Хината будет так смотреть на тебя прилюдно, рано или поздно кто-то спросит.

— Пусть спрашивают, — ответил Ашборн ровно.

Сакура посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь?

Ашборн встретил её взгляд.

— Уверен.

Она ничего не ответила. Только ещё раз взглянула на него, развернулась и пошла в сторону рынка, оставив его одного у ворот.

Ашборн вошёл в академию, и весь день — лекции, тренировки, спарринги — прошёл как в тумане. Он отвечал на вопросы, выполнял упражнения, но мысли его возвращались к утру. К прикосновению её губ. К её словам: «Сегодня буду ждать тебя вечером. Не задерживайся».

После занятий, когда он собирал вещи, к нему подошёл Боруто.

— Эй, — сказал он, заслоняя выход. — Что вчера было?

— В смысле? — Ашборн поднял бровь.

— Я слышал, ты поздно вернулся. А утром мать пришла провожать тебя. Она никогда так не делает.

— Может, ей захотелось прогуляться.

Боруто прищурился.

— Ты что-то скрываешь.

— Каждый что-то скрывает, Боруто.

Брат дёрнул плечом, но не отошёл. Он смотрел на Ашборна с тем же подозрением, что и утром, и в его глазах читалось беспокойство, которое он пытался спрятать за напускной дерзостью.

— Если ты делаешь ей больно, — сказал он тихо, — я тебе этого не прощу.

Ашборн замер.

— С чего ты взял, что я делаю ей больно?

— Я не знаю, что ты делаешь. — Боруто скрестил руки на груди. — Но мать изменилась. Она стала другой. И каждый раз, когда я вижу вас вместе, у меня внутри всё переворачивается. Будто я смотрю на что-то неправильное.

Он выдержал паузу, потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Ашборн остался один в пустом классе.

Он смотрел на дверь, за которой скрылся брат, и думал о том, что Сакура права. Это не останется незамеченным. И Боруто уже начал замечать.

Вопрос был только в том, сколько времени пройдёт, пока он поймёт.

Ашборн стоял у ворот академии, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Сакуры. Её слова ещё звучали в голове: «Ты понимаешь, что это не останется незамеченным?» Он понимал. Но сейчас, под ярким утренним солнцем, его мысли ушли в другое место — в тот вечер, полгода назад, когда шумная компания собралась в его честь.

Это был день его рождения. Хината настояла на празднике, хотя он не хотел шума. Наруто заглянул на час, извинился и убежал по делам. Боруто пробыл дольше, но ушёл первым из молодёжи, сославшись на тренировку. Химавари помогала с посудой.

А потом пришли они.

Цунаде притащила три бутылки сакэ, Сакура — закуски, Ино — торт, а Темари — свой едкий смех и привычку пить наравне с мужчинами. Хината сначала держалась в стороне, улыбалась, подливала чай, но Цунаде быстро усадила её за стол и налила первую рюмку.

— Сегодня праздник, — объявила Цунаде, поднимая свою. — Пей, мать героя.

Хината пила. К полуночи она ушла спать, сославшись на головную боль, и оставила его наедине с четырьмя женщинами, которые уже давно перешли ту грань, где слова перестают контролироваться разумом.

Ашборн помнил всё. Каждую деталь.

Они сидели в гостиной. Цунаде развалилась на диване, задрав ноги на подлокотник, и смотрела на него с той откровенностью, которую даёт только опьянение. Сакура сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и крутила в пальцах пустую рюмку. Ино и Темари устроились по другую сторону стола, перешёптываясь и хихикая.

— Слушай, Ашборн, — начала Цунаде, и её голос звучал хрипло и низко. — Ты знаешь, что ты невероятно красив?

Он поднял бровь, ожидая продолжения.

— Я серьёзно, — она села прямо, уперев локти в колени. — Я видела много мужчин. Войну, мир, целые поколения ниндзя. Но таких глаз, как у тебя, не было ни у кого.

Сакура хмыкнула, не поднимая головы.

— Она права, — сказала она тихо. — Ты… другой.

— Другой — это мягко сказано, — встряла Ино, и её голос звучал пьяно и восторженно. — Я думала, после Сая меня уже ничем не удивить. Но ты… ты будто не из этого мира.

— Может, и не из этого, — усмехнулась Темари, подливая себе ещё. — Говорят, у него древние ДНК. Цунаде сама подтвердила.

Все взгляды снова сошлись на нём.

Ашборн молчал. Он сидел в кресле, сложив руки на коленях, и наблюдал за ними. Это было странное чувство — быть центром внимания четырёх сильных, взрослых женщин, каждая из которых в трезвом состоянии ни за что не позволила бы себе таких слов.

Цунаде встала. Пошатнулась, оперлась о спинку дивана и подошла к нему. Она наклонилась, и он почувствовал запах сакэ и её духов — резких, дорогих, властных.

— Знаешь, что я сделаю? — спросила она, глядя ему в глаза. — Я поцелую тебя. Потому что я старая, пьяная и мне плевать.

И она поцеловала.

Губы у неё были горячие, требовательные, и поцелуй длился ровно столько, сколько нужно, чтобы он не успел отстраниться. Потом она отпрянула, усмехнулась и, пошатываясь, вернулась на диван.

— Теперь твоя очередь, Сакура.

Сакура подняла голову. Её глаза блестели — то ли от выпитого, то ли от чего-то другого. Она встала, подошла к нему медленно, будто всё ещё решаясь. Остановилась в шаге.

— Не суди меня строго, — сказала она шепотом, который услышали все. — Ты просто… слишком.

Она поцеловала его коротко, почти стеснительно, но в этом коротком касании было что-то, от чего у него внутри дрогнуло. Она отстранилась быстрее, чем Цунаде, и отошла, не поднимая глаз.

Ино и Темари переглянулись. Ино открыла рот, будто хотела сказать что-то, но Темари положила руку ей на плечо.

— Не надо, — сказала она. — Мы и так уже наговорили лишнего.

— Я не боюсь, — возразила Ино, но голос её дрогнул. — Я просто… я замужем.

— Вот именно, — отрезала Темари. — А я нет, но я слишком гордая, чтобы признаваться в любви мальчишке, который годится мне в сыновья.

Она рассмеялась, но смех вышел натянутым.

Ашборн смотрел на них. Четыре женщины. Четыре признания. И ни одна из них наутро не вспомнила ничего, кроме смутного чувства неловкости. Цунаде ушла рано, сославшись на дела. Сакура избегала его взгляда неделю. Ино и Темари вернулись в свои семьи и больше никогда не поднимали эту тему.

Но он помнил.

Он помнил всё.

Глава заканчивалась, он стоял у ворот академии. Сакура уже скрылась за поворотом. Утренний ветер шевелил его белые волосы.

Ашборн медленно выдохнул. Прошлое не имело значения. Имело значение только то, что он делал сейчас. И то, что он собирался сделать вечером.

Он повернулся и вошёл в академию.

Он продержался до обеда. Тренировочный бой с Боруто, лекция по теории чакры, ещё один спарринг — всё это прошло мимо, будто сквозь туман. Ашборн сидел на скамейке у полигона, смотрел, как однокурсники отрабатывают связки, и чувствовал только одно — нетерпение.

Он поднялся, не дожидаясь конца занятия. Ирука обернулся, но Ашборн только показал рукой: семейное дело. Учитель кивнул — сына Хокаге отпускали без лишних вопросов.

Дом встретил его тишиной. Боруто ещё в академии, Химавари на дополнительных занятиях по медицине. Ашборн скинул сандалии у порога и прошёл в гостиную. Пусто. Он знал, что Хината дома — её сумка висела в прихожей.

Шум воды донёсся из ванной.

Он остановился в коридоре. Дверь была приоткрыта — на ладонь, ровно настолько, чтобы пар вытягивало в коридор. Сквозь щель виднелся край ванны и кафель, по которому стекали капли.

Ашборн слышал, как она дышит. Ровно, спокойно, с лёгким выдохом, когда вода попадала на лицо.

Он толкнул дверь.

Хината стояла под струями, спиной к нему. Вода стекала по её тёмным волосам, по плечам, по изгибу спины. Она не слышала его шагов — пар и шум заглушали всё.

Ашборн снял рубашку через голову. Бросил на стиральную машину. Штаны следом. Он не думал — впервые за долгое время он просто делал то, что хотел.

Он шагнул под воду.

Хината вздрогнула, обернулась, и её глаза расширились — но не от испуга. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни капли растерянности.

— Ты рано, — сказала она, и голос её звучал низко, с той хрипотцой, которую он знал уже слишком хорошо.

— Я хотел тебя видеть.

Он шагнул ближе. Вода хлестала по лицу, по груди, смешивалась с паром, делая воздух плотным и горячим. Он положил ладони ей на грудь — мокрую, скользкую, тёплую. Хината выдохнула и подалась вперёд, прижимаясь спиной к его груди.

— Сильно, — прошептала она. — Сильнее.

Он сжал. Она откинула голову ему на плечо, закрыла глаза, и из горла её вырвался звук — низкий, гортанный, не похожий на те сдержанные вздохи, которыми она встречала его раньше.

А потом она опустилась.

Это было быстро — она просто скользнула вниз по его телу, встала на колени на мокрый кафель, и вода била ей в спину, разбивалась о плечи, стекала по лицу. Она подняла голову, глядя на него снизу вверх, и в глазах её горело то, чего он никогда не видел у неё прежде — не просьба, не надежда, а чистая, голая решимость.

— Не двигайся, — сказала она.

И взяла его в рот.

Ашборн упёрся ладонью в стену. Плитка была холодной, почти ледяной, но он не чувствовал ничего, кроме её губ, её языка, её рук, сжимающих его бёдра. Она брала глубоко, не останавливаясь, не задыхаясь, и каждый её вдох отдавался у него внизу живота.

Он смотрел вниз. Вода стекала по её волосам, по лицу, смешивалась со слюной, и она не вытиралась, не отводила взгляда — смотрела на него, будто читала его реакцию, будто ждала, когда он сломается.

Он не сломался. Он дал ей вести.

Она ускорилась, и он почувствовал, как его пальцы сами вплелись в её мокрые волосы — не толкая, не направляя, просто держась за неё, будто за единственную точку опоры в этом мире.

— Хината, — выдохнул он.

Она не остановилась.

Когда всё кончилось, она поднялась на ноги, всё ещё стоя под водой, и прижалась к нему всем телом — мокрая, горячая, дрожащая. Уткнулась лицом ему в шею и замерла.

— Ты не представляешь, как я ждала, — прошептала она. — Каждую минуту. Каждую секунду.

Ашборн обнял её в ответ. Вода лилась сверху, смывая всё, что было до этого мгновения.

— Я знаю, — сказал он тихо.

И это была правда.

Он выключил воду. В наступившей тишине было слышно только их дыхание и капли, падающие с волос на кафель. Хината не отпускала его, и он не спешил отпускать её.

— Вечером придёт Боруто, — сказала она наконец. — И Химавари.

— Я знаю.

— Они не должны ничего знать.

— Я знаю.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Вода стекала по её лицу, и он не мог понять, плачет она или нет.

— Тогда поцелуй меня, — попросила она. — Прямо сейчас. А потом мы выйдем отсюда, и ты снова будешь моим сыном. Хотя бы на вечер.

Он поцеловал.

Губы у неё были солёными — от воды или от слёз, он так и не понял. Но он целовал её долго, медленно, будто запоминая, и знал, что вечером, когда дом наполнится голосами Боруто и Химавари, он снова будет сидеть напротив неё за столом, и никто не догадается, что несколько минут назад она стояла перед ним на коленях.

Но он будет помнить.

Он всегда помнил.

Утро выдалось тягучим. Ашборн вышел из дома, когда солнце уже подсушило росу на траве, и направился к академии привычным маршрутом — через жилой квартал, мимо лавки с оружием, мимо чайного домика, где старики начинали день с партии в сёги.

Он думал о Хинате. О том, как она смотрела на него утром, подавая завтрак, — спокойно, без той отчаянной нужды, что была ночью. Будто всё встало на свои места. Будто так и должно быть.

Он думал о Боруто. О том, что брат заметил перемены, но пока не сложил картину целиком. О том, что Сакура видела поцелуй у ворот и не станет молчать вечно.

Рука схватила его за запястье и дёрнула в переулок.

Рывок был резким, профессиональным — человек знал, как тащить, чтобы не дать опомниться. Ашборн уже готовил удар, уже перебирал варианты: вырваться, уйти в сторону, ударить локтем, — но в следующую секунду он увидел, кто это.

Темари.

Она прижала его к стене плечом, закрывая проход своим телом. Её зелёные глаза горели, дыхание сбилось — будто она бежала сюда через весь квартал.

— Ты где был? — спросила она, и голос её дрожал.

— В академии. — Ашборн не дёрнулся, не попытался отстраниться. Он смотрел на неё сверху вниз и ждал.

— Я вчера видела тебя. С ней. — Темари сглотнула. — У ворот. Ты дал ей поцеловать тебя.

— Она моя мать.

— Не ври мне. — Темари подалась вперёд, и он почувствовал её запах — пыль, ветер и что-то горькое, похожее на утренний кофе, который она пила в одиночестве. — Я знаю, как ты смотришь на неё. Я знаю, как она смотрит на тебя. Я не слепая.

Ашборн молчал.

Темари отступила на полшага, провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть усталость.

— Год, — сказала она тихо. — Год, Ашборн. Ты думал, я забуду? Думал, что та ночь ничего не значила?

Он помнил. Ту ночь — год назад, когда она прибежала к нему после ссоры с Шикамару, когда сидела на кухне в его комнате и плакала, а он молчал, потому что не знал, что сказать. А потом она поцеловала его сама. И он не оттолкнул.

— Я не забывал, — сказал он.

— Тогда почему ты с ней?

— Потому что она моя мать. — Он сказал это спокойно, но в голосе проступила та холодная нотка, которая обычно заставляла собеседников замолкать. — И потому что ты замужем.

Темари дёрнулась, будто он ударил её.

— Не смей, — выдохнула она. — Не смей говорить мне про брак. Ты знаешь, что у нас с Шикамару давно ничего нет. Ты знаешь, что я остаюсь только ради Шикадая.

— Я знаю.

— Тогда что?

Она шагнула к нему вплотную. Её грудь касалась его груди, и он чувствовал, как она дрожит — от злости, от отчаяния, от желания.

— Ты нужен мне, — сказала она шёпотом. — Я не могу без тебя. Я схожу с ума, когда думаю, что ты с кем-то ещё.

Она поцеловала его.

Резко, жадно, впиваясь в губы так, будто хотела выпить его до дна. Ашборн не ответил сразу — на секунду замер, оценивая, взвешивая, — но потом его руки сами легли ей на талию, и он ответил.

Темари выдохнула ему в рот, и этот выдох был похож на всхлип.

Она оторвалась от его губ и опустилась на корточки. Руки её дрожали, когда она потянулась к его поясу, но пальцы уже нащупали пряжку, уже начали расстёгивать.

— Темари, — сказал он.

— Молчи.

Она расстегнула ширинку.

Ашборн положил ладонь ей на плечо и сжал — не сильно, но достаточно, чтобы она остановилась.

— Не здесь.

Она подняла голову. В глазах её стояли слёзы — злые, отчаянные, те, что она сдерживала весь этот год.

— Где тогда? — спросила она. — Когда? Ты всегда занят. То академия, то мать, то Боруто. А я? Я жду. Я всегда жду.

Ашборн помолчал. Потом медленно, аккуратно застегнул штаны и протянул ей руку.

— Встань.

Она не взяла руку. Поднялась сама, отряхнула колени, и стояла перед ним — растрёпанная, злая, красивая до невозможности.

— Сегодня вечером, — сказал он. — Я приду.

— Куда?

— Туда же, где в прошлый раз.

Темари смотрела на него долго, будто проверяла, не врёт ли. Потом кивнула один раз — резко, отрывисто.

— Если не придёшь, я расскажу всё Шикамару. И Наруто. И всем.

— Я приду.

Она выдохнула, провела ладонью по лицу, поправила волосы. Повернулась и вышла из переулка не оглядываясь.

Ашборн остался стоять у стены. Сердце колотилось ровно, спокойно — он привык к такому ритму, к постоянному напряжению, к тому, что каждая его тайна могла рухнуть в любую минуту.

Он поправил воротник, вышел из переулка и направился в академию.

Впереди был ещё один день, когда ему придётся быть сыном, братом, однокурсником и любовником — и никто из них не должен узнать о других.

Он справится.

Он всегда справлялся.

Вечер опустился на Коноху сырым, прохладным воздухом. Ашборн шёл через старый квартал, где склады стояли пустыми уже несколько лет. Здесь не горели фонари, и только луна давала свет, пробиваясь сквозь редкие облака.

Он увидел её у стены заброшенного ангара. Темари стояла, прислонившись спиной к ржавому металлу, и курила — нервно, глубоко, будто пыталась успокоить себя дымом. Увидев его, она выдохнула, и плечи её опустились.

— Пришёл.

Она шагнула к нему, улыбнулась — той улыбкой, которую он помнил с прошлого раза, полной надежды и облегчения. Она протянула руку, коснулась его груди.

— Я думала, ты не придёшь. Я боялась, что ты передумаешь.

Ашборн смотрел на неё сверху вниз. В темноте её глаза блестели, волосы растрепались, и она была красива — по-своему, по-взрослому, той красотой, которая не прощает слабости.

— Ты угрожала мне, — сказал он тихо.

Темари замерла. Улыбка сползла с её лица.

— Я не угрожала. Я просто…

— Ты сказала, что расскажешь всем.

Она сглотнула, отступила на шаг.

— Ашборн, я не хотела. Я просто испугалась. Я думала, ты не придёшь, я…

Он шагнул к ней, и она упёрлась спиной в стену ангара. Металл глухо звякнул.

— Ты не смеешь мне угрожать.

Ладонь вошла в щёку с глухим, мокрым звуком. Темари мотнула головой, ударившись затылком о стену, и вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли. Она поднесла руку к лицу, коснулась горящей кожи, и в глазах её вспыхнул страх.

— Ты…

— Молчать.

Он схватил её за горло — не сдавливая, но фиксируя, прижимая головой к ржавому металлу. Она дышала часто, мелко, и под его пальцами бился пульс — испуганный, быстрый.

— Ты моя рабыня, — сказал он спокойно, будто объяснял ребёнку прописную истину. — Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь ждать, когда я приду. И ты никогда, слышишь, никогда не посмеешь мне угрожать.

Темари дёрнулась, попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Пусти, — выдохнула она. — Пусти меня, Ашборн.

— Нет.

Он рванул платье на плече. Ткань затрещала, обнажая ключицу и край груди. Темари ахнула, ударила его по руке, но он перехватил её запястье и заломил за спину.

— Не смей, — прошипела она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Не смей так со мной.

— Ты сама пришла, — ответил он. — Сама позвала. Теперь получай, что хотела.

Он рванул платье вниз, и ткань упала к её ногам. Темари осталась в одном белье, прижатая грудью к холодному металлу стены, и дрожала — от холода, от страха, от чего-то ещё, что она не хотела признавать.

Он поставил её задом к стене, прижал бёдрами к ржавому железу, и вошёл в неё резко, без предупреждения.

Темари вскрикнула — глухо, сдавленно, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Она попыталась оттолкнуть его свободной рукой, но он перехватил и второе запястье, прижав обе руки к стене над её головой.

— Тихо, — сказал он ей в ухо. — Тихо.

Она кусала губы, чтобы не застонать, и под её пальцами ржавчина осыпалась мелкой крошкой. Каждый толчок вбивал её в стену, и металл глухо гудел, отзываясь на ритм.

Ашборн не спешил. Он брал её так, как хотел — глубоко, сильно, без жалости. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её дыхание сбивается и переходит во всхлипы.

— Ты моя, — повторил он. — Запомни это.

Она не ответила. Только выдохнула длинно, прерывисто, и обмякла в его руках — покорно, устало, будто наконец перестала бороться.

Он закончил быстро, вышел из неё и отпустил запястья. Темари сползла по стене вниз, села на холодную землю, прикрываясь обрывками платья. Она не плакала, но взгляд её стал пустым, обращённым внутрь себя.

Ашборн поправил одежду, застегнул пояс и посмотрел на неё сверху вниз.

— Не забывай, кто ты, — сказал он. — И кто я.

Темари подняла голову. В глазах её больше не было страха — только злая, глухая пустота.

— Ты пожалеешь, — сказала она тихо. — Однажды ты пожалеешь об этом.

Ашборн усмехнулся и развернулся, уходя в темноту переулка.

— Посмотрим.

Она осталась сидеть у стены, сжимая в руках клочья разорванного платья, и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в ночи.

Вопрос, который она оставила в воздухе, повис между ними невысказанным: что она сделает с этой ночью — и с ним — когда придёт в себя?

Темари сидела у стены ангара, сжимая в руках разорванное платье. Холодный ветер обдувал её плечи, но она не торопилась подниматься. Она смотрела в темноту, куда ушёл Ашборн, и медленно, неуверенно, её губы тронула улыбка.

Она поднесла ладонь к щеке — к тому месту, куда он ударил. Кожа горела, и от этого жара по телу разливалось странное, тёплое спокойствие.

— Наконец-то, — прошептала она одними губами.

Она медленно поднялась, накинула остатки платья на плечи и пошла домой — не прячась, не стыдясь. Ветер трепал её волосы, и она улыбалась в темноту, чувствуя, как внутри разливается что-то тягучее и сладкое.

В её голове звучал его голос: «Ты моя рабыня». И она знала, что это правда. Она хотела этого. Ждала этого весь год — чтобы кто-то сильный взял её, сломал, поставил на колени. Шикамару был слишком мягким, слишком правильным. А этот мальчишка с белыми волосами и чёрными глазами знал, чего она стоит на самом деле.

Она вошла в пустой дом, сбросила лохмотья платья на пол и встала перед зеркалом. На шее — красные следы от его пальцев. На груди — царапины от ржавого металла. Она провела по ним пальцами и закрыла глаза.

— Ты мой господин, — сказала она вслух. — Я сделаю всё, что ты скажешь.

Ашборн шёл через ночную Коноху быстрым шагом. Воздух после дождя был влажным и тяжёлым, но внутри него не было ни усталости, ни сожаления. Темари получила то, что заслужила. Она просила этого — и он дал.

Дом Узумаки стоял тёмным, только в окне его комнаты горел тусклый свет. Он вошёл тихо, снял обувь у порога и поднялся на второй этаж. В коридоре было пусто, но из-под двери его спальни пробивалась полоска света.

Он толкнул дверь.

Хината лежала на его кровати, опираясь на локти. Чёрное кружевное бельё облегало её тело, подчёркивая грудь и бёдра. Ткань была полупрозрачной, и в тусклом свете лампы её кожа казалась фарфоровой. Она смотрела на него прямо, без тени смущения, и медленно развела колени в стороны.

— Я ждала тебя, — сказала она тихо. — Заходи.

Ашборн остановился на пороге. В груди шевельнулось что-то тёплое — не усталость, не раздражение, а предвкушение. Он закрыл дверь за спиной и шагнул к кровати.

Хината протянула руку, коснулась его пояса, потянула вниз.

— Ты пахнешь другой женщиной, — сказала она, и в голосе её не было обиды — только любопытство. — Но я не спрашиваю.

— И не спрашивай, — ответил он, наклоняясь к ней.

Он провёл ладонью по её бедру, чувствуя тепло кружева под пальцами. Хината выдохнула, запрокинула голову, подставляя шею. Он поцеловал её в ключицу, спускаясь ниже, к краю кружева.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Каждую минуту. Каждую ночь.

Он не ответил. Он отодвинул тонкую ткань трусиков в сторону и вошёл в неё одним движением — глубоко, сразу, без подготовки. Хината ахнула, вцепилась пальцами в простыню и выгнулась навстречу.

— Да, — выдохнула она. — Да, Ашборн…

Он двигался ритмично, не торопясь, чувствуя, как её тело принимает его, обхватывает, тянет глубже. Хината кусала губы, чтобы не закричать, и под её пальцами простыня сбивалась в тугие складки.

— Ты мой, — шептала она. — Только мой.

— Заткнись, — сказал он спокойно, и она послушно замолчала, только дышала чаще, громче, срываясь на всхлипы.

Он взял её жёстко, как брал Темари час назад, — но с Хинатой это было иначе. Она не сопротивлялась, не пыталась бороться. Она принимала всё, что он давал, и просила ещё.

Когда он кончил, она обмякла под ним, тяжело дыша, и провела ладонью по его спине.

— Останься, — попросила она. — Не уходи сегодня.

Ашборн лёг рядом, глядя в потолок. За окном ветер качал ветви деревьев, и тени скользили по стене.

— Я никуда не уйду, — сказал он.

Хината прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо и затихла. Её дыхание выровнялось, стало ровным и спокойным.

Ашборн смотрел в темноту и думал о том, что теперь у него две женщины, две тайны и одна семья, которая вот-вот треснет по швам. Но он не боялся. Он знал, что справится.

Вопрос, который остался висеть в ночи, был прост: сколько ещё женщин окажется в его постели, прежде чем Коноха узнает правду?

Ашборн спал, когда чья-то ладонь легла ему на плечо и мягко сжала. Он открыл глаза — в комнате было темно, только лунный свет падал из окна узкой полосой на пол. Хината стояла рядом с кроватью, и в этом серебристом свете он увидел её.

На ней был чёрный лакированный костюм — облегающий, с высокими разрезами на бёдрах, с кошачьими ушками на голове и узкими прорезями для глаз, которые блестели в темноте. Ткань туго обтягивала грудь, талию, бёдра, оставляя открытыми плечи и шею. На шее — широкий чёрный ошейник с металлической пряжкой, от которого свисал тонкий кожаный поводок.

Она протянула ему поводок.

— Выгуляй меня, — сказала она шёпотом, и в голосе её не было просьбы. Было требование. — Прямо сейчас.

Ашборн сел на кровати, взял поводок в руку. Кожа была тёплой — она держала его в ладони, пока ждала.

— Ты с ума сошла, — сказал он, но встал.

— Я сошла с ума по тебе, — ответила она. — И хочу, чтобы все знали, что я твоя.

Он натянул штаны, рубашку, сунул ноги в сандалии. Хината ждала у двери, опустив голову, и в лунном свете её фигура в облегающем костюме казалась вырезанной из чёрного стекла.

Они вышли в ночную Коноху.

Улицы были пусты. Только ветер гонял сухие листья по мостовой, и где-то далеко лаяла собака. Хината шла впереди, на шаг впереди него, и поводок слегка натягивался между ними. Она ступала мягко, почти бесшумно, и в темноте её кошачьи ушки покачивались в такт шагам.

Она вела его к старому парку — туда, где густые кусты скрывали скамейки и фонари не горели. Ашборн молча следовал за ней, чувствуя, как внутри поднимается знакомое тепло. Она играла — и он позволял ей играть, потому что знал, чем это кончится.

В парке было темно. Хината остановилась под развесистым деревом, обернулась к нему и медленно, не торопясь, оперлась руками о ствол, прогнувшись в спине. Костюм натянулся на бёдрах, обрисовывая каждую линию.

— Здесь, — сказала она. — Сейчас.

Ашборн шагнул к ней, провёл ладонью по её бедру, нащупал край трусиков — тонкую полоску ткани, которая почти ничего не скрывала. Он отодвинул её в сторону, приставил член к её входу и вошёл одним движением — глубоко, без предупреждения.

Хината ахнула, вцепилась пальцами в кору дерева и закусила губу, чтобы не закричать. Он двигался резко, ритмично, чувствуя, как её тело принимает его, сжимается, пульсирует. Она подавалась назад навстречу каждому толчку, и поводок болтался между ними, звеня металлической пряжкой о её ошейник.

— Да, — выдохнула она. — Да, Ашборн…

Он взял её жёстко, как брал прошлой ночью, — и она принимала всё, не прося пощады, только дышала чаще, громче, срываясь на всхлипы.

— Ты моя, — сказал он ей в ухо.

— Твоя, — ответила она. — Вся твоя.

Он кончил в неё глубоко, и она обмякла, опираясь на ствол, тяжело дыша. Поводок выскользнул из его пальцев и упал на землю.

И в этот момент из-за угла старого склада, метрах в десяти от них, вышла Сакура.

Она стояла в свете единственного уличного фонаря, в домашнем халате, накинутом поверх пижамы. Её розовые волосы были растрёпаны, но глаза — ясные, внимательные — смотрели прямо на них.

— Я так и знала, — сказала она.

Хината замерла. Её пальцы всё ещё впивались в кору, и она не оборачивалась.

Ашборн медленно выпрямился, поправил штаны и поднял поводок с земли. Он смотрел на Сакуру спокойно, без страха, без смущения.

Сакура шагнула вперёд, и на её губах появилась улыбка. Не злая, не насмешливая — понимающая.

— Я ждала, когда ты проколешься, — сказала она, обращаясь к Хинате. — Ещё с того утра у ворот академии.

Хината медленно обернулась. Костюм кошки сбился на плече, ошейник блестел в темноте, но она не пыталась прикрыться. Она смотрела на Сакуру прямо, и в её глазах не было стыда.

— Ты никому не расскажешь, — сказала она тихо.

Сакура усмехнулась.

— Не расскажу, — ответила она. — Но ты мне должна. За то, что я прикрывала тебя перед Ино, когда ты сбегала с обеда. За то, что врала Шикамару, когда он спрашивал, где Темари. И за то, что сейчас стою здесь в халате в третьем часу ночи, вместо того чтобы спать.

Она перевела взгляд на Ашборна. В её глазах мелькнуло что-то — не осуждение, а скорее любопытство.

— Ты, — сказала она. — Ты вообще понимаешь, во что ввязался?

— Понимаю, — ответил он.

Сакура покачала головой, но улыбка не исчезла с её лица.

— Ладно. Я пойду спать. Но завтра вечером жду тебя у себя, Ашборн. Нам есть о чём поговорить.

Она развернулась и пошла обратно, в темноту переулка. Её шаги стихли за поворотом.

Хината выдохнула и прислонилась лбом к дереву.

— Она не расскажет, — сказала она. — Я знаю её.

Ашборн смотрел в ту сторону, куда ушла Сакура, и думал о том, что теперь у него три женщины, три тайны и одна семья, которая треснет по швам, когда хотя бы одна из них даст слабину.

Вопрос, который остался висеть в ночи, был прост: что Сакура потребует взамен своего молчания?

Вечер опустился на Коноху серыми сумерками. Ашборн шёл по пустынной улице, и в воздухе пахло сыростью — днём прошёл дождь, и мостовая ещё не просохла. Он миновал поворот, где вчера ночью стояла Сакура в халате, и остановился у невысокого дома с тёмными окнами.

Он постучал. Дверь открылась сразу — будто его ждали, прижавшись ухом к дереву.

Сакура стояла на пороге. На ней было чёрное кружевное бельё — бюстгальтер, едва придерживающий грудь, и такие же трусики на тонких завязках, завязанных бантами на бёдрах. Волосы были распущены, и в сумеречном свете розовые пряди казались почти белыми. Она опиралась плечом о косяк, скрестив руки под грудью, и улыбалась.

— Заходи, — сказала она. — Не стой на пороге.

Ашборн переступил порог и замер.

У ног Сакуры, на коленях, сидела Шизуне. На ней был розовый облегающий костюм из блестящей ткани — короткие рукава, открывающие плечи, глубокий вырез на груди, и такие же розовые уши на голове. На шее — широкий чёрный ошейник с металлическим кольцом, от которого свисал тонкий кожаный поводок. Из-за спины торчал закрученный розовый хвостик. Она смотрела в пол, и её лицо было спокойным, без тени смущения.

Сакура шагнула в комнату, и Шизуне поползла за ней на коленях, не поднимая головы.

— Закрой дверь, — сказала Сакура.

Ашборн закрыл. В комнате горела только одна лампа — на низком столике у дивана, и свет падал мягким жёлтым пятном, оставляя углы в тени.

— Ты хотела поговорить, — сказал он.

— Я хотела предложить, — поправила Сакура. Она села на диван, откинулась на спинку и положила ногу на ногу. Шизуне осталась на коленях у её ног, опустив голову. — Ты удивился?

Ашборн смотрел на Шизуне. Она работала с Цунаде, была серьёзной, собранной женщиной — и сейчас сидела на полу в костюме свиньи, с поводком на шее, не поднимая глаз.

— Давно? — спросил он.

— Полгода, — ответила Сакура. — После твоего дня рождения. Она пришла ко мне на следующее утро и сказала, что не может забыть тебя. Что готова на всё. Я сначала смеялась. А потом подумала — почему нет?

Она наклонилась, взяла поводок в руку и слегка дёрнула. Шизуне подняла голову и посмотрела на Ашборна. В её глазах было что-то тёплое, почти благодарное.

— Мы обе станем твоими женщинами, — сказала Сакура. — Я не расскажу про Хинату. Никому. Ни про тебя, ни про неё, ни про то, что видела в парке.

Она помолчала, и улыбка исчезла с её лица.

— Но ты будешь приходить сюда. Когда я скажу. И делать то, что я попрошу.

Ашборн стоял в двух шагах от дивана и смотрел на них. Сакура — в кружевном белье, с властным выражением лица, держащая поводок. Шизуне — на коленях, в розовом костюме, с ошейником на шее, готовая подчиниться.

— И что ты хочешь прямо сейчас? — спросил он.

Сакура улыбнулась — медленно, довольно.

— Разденься, — сказала она. — И покажи ей, что она не зря ждала полгода.

Шизуне вздрогнула, но не отвела взгляда. Она смотрела на Ашборна, и в её глазах горело ожидание.

Ашборн медленно расстегнул рубашку, снял её через плечи и бросил на спинку стула. Сакура смотрела на его грудь, на метку Кармы, пульсирующую чёрными линиями, и не отводила взгляда.

— Красиво, — сказала она. — Подойди.

Он шагнул к дивану. Сакура протянула руку, провела пальцами по его животу, ниже, к поясу штанов. Шизуне подползла ближе и замерла у его ног, глядя снизу вверх.

— Ты знаешь, чего я хочу, — сказала Сакура. — Но сначала — она.

Она дёрнула поводок, подтягивая Шизуне ближе к Ашборну.

— Покажи ей, что она твоя.

Шизуне подняла руки и расстегнула его ремень. Её пальцы дрожали, но она не останавливалась. Ашборн смотрел сверху на её розовые уши, на ошейник, на поводок, который держала Сакура, и чувствовал, как всё происходящее затягивает его в новую игру — с новыми правилами, с новыми женщинами, с новыми тайнами.

Сакура откинулась на спинку дивана, наблюдая, и на её губах играла та самая улыбка — понимающая, довольная, опасная.

Вопрос, который повис в комнате вместе с запахом духов и лампового масла, был прост: сколько ещё женщин окажутся в его постели, прежде чем Коноха узнает правду?

— Стой, — сказал Ашборн.

Шизуне замерла, не убирая пальцев с его ремня. Она подняла голову, и в её глазах мелькнуло замешательство.

Сакура на диване выпрямилась, улыбка сползла с её лица.

— Что-то не так?

Ашборн взял Шизуне за подбородок, поднял её лицо выше и посмотрел в глаза.

— Ты хочешь быть моей? — спросил он.

Шизуне кивнула, не разжимая губ.

— Тогда ты будешь делать то, что я скажу. Не Сакура. Я.

Он отпустил её подбородок и повернулся к Сакуре. Та смотрела на него с любопытством, без испуга.

— Позови Хинату, — сказал Ашборн.

Сакура моргнула.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она помедлила секунду, потом встала с дивана, подошла к окну и открыла ставни. В комнату влетел вечерний воздух, пахнущий мокрой листвой. Сакура сложила пальцы особым знаком, и через мгновение у её плеча появилась маленькая птица из зелёной чакры.

— Передай Хинате Узумаки: приходи в мой дом. Срочно. И одна.

Птица сорвалась с её пальца и исчезла в темноте. Сакура закрыла ставни и вернулась на диван, но теперь села не откидываясь — прямая, настороженная.

— Что ты задумал? — спросила она.

— Узнаешь.

Они ждали молча. Шизуне осталась на коленях, но теперь смотрела не в пол, а на Ашборна, и в её взгляде было что-то новое — не покорность, а ожидание приказа.

Хината вошла через десять минут. Она была в лёгком халате, накинутом поверх ночной рубашки, волосы растрёпаны, но глаза ясные и встревоженные. Увидев Шизуне на коленях в розовом костюме и Сакуру в кружевном белье, она остановилась на пороге.

— Что здесь происходит? — спросила она тихо.

— Закрой дверь, — сказал Ашборн.

Хината закрыла. Она перевела взгляд с Шизуне на Сакуру, потом на Ашборна, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Ты позвал меня, чтобы я смотрела? — спросила она.

— Чтобы ты участвовала.

Он подошёл к Хинате, взял её за руку и подвёл к дивану. Она не сопротивлялась. Когда он остановился рядом с Сакурой, Хината подняла на него глаза — и в них уже не было тревоги, только ожидание.

— Сними халат, — сказал Ашборн.

Хината сбросила халат на пол. Ночная рубашка была тонкой, и сквозь ткань проступали очертания её тела.

— Встань на колени рядом с Шизуне.

Хината опустилась на колени без колебаний. Шизуне подвинулась, освобождая место, и Хината встала рядом, глядя на Ашборна снизу вверх.

Сакура смотрела на них, и на её лице появилась та самая улыбка — медленная, понимающая.

— Ты хочешь, чтобы мы обе были твоими? — спросила она.

— Все три, — поправил Ашборн. — Ты, Хината, Шизуне. С сегодняшней ночи вы мои женщины. Вы будете делать то, что я скажу. Приходить, когда я позову. И не задавать вопросов.

Он перевёл взгляд на Сакуру.

— Ты согласна?

Сакура встала с дивана, подошла к нему вплотную и провела рукой по его груди, по метке Кармы, пульсирующей чёрными линиями.

— Саске нет дома уже много лет, — сказала она тихо. — Я ждала кого-то, кто будет сильнее меня. Кого-то, кто возьмёт контроль.

Она подняла на него глаза.

— Ты — мой идеал. С той самой ночи, полгода назад.

Она опустилась на колени рядом с Хинатой и Шизуне, выпрямила спину и сложила руки на коленях.

— Я согласна.

Ашборн смотрел на трёх женщин перед ним. Сакура — в кружевном белье, с влажным блеском в глазах. Хината — в тонкой рубашке, с доверием на лице. Шизуне — в розовом костюме, с ошейником на шее, готовая выполнить любой приказ.

— Тогда покажите, что вы мои, — сказал он.

Хината потянулась первой — расстегнула его ремень, потянула штаны вниз. Шизуне помогла ей, и их пальцы встретились на ткани. Сакура не двигалась — она смотрела на Ашборна снизу вверх, и в её глазах горело то, чего он не видел ни у одной женщины до неё: полная, добровольная капитуляция.

Хината взяла его в рот первой. Шизуне ждала своей очереди, касаясь губами его бедра, а Сакура подползла ближе и провела рукой по его спине, вниз, к пояснице, оставляя на коже горячий след.

Ашборн закрыл глаза. Три женщины на коленях. Три тайны. Три тела, готовых подчиниться.

Он открыл глаза и посмотрел вниз. Хината смотрела на него, не отрываясь, и в её взгляде не было ни тени сомнения.

— Быстрее, — сказал он.

Она подчинилась.

Когда всё кончилось, они лежали на полу — Хината и Шизуне по бокам от него, Сакура у его ног, положив голову ему на бедро. В комнате пахло потом и духами, и ламповое масло догорало, бросая на стены длинные тени.

Сакура подняла голову и посмотрела на него.

— Что теперь? — спросила она.

Ашборн провёл рукой по её волосам, розовым в тусклом свете.

— Теперь вы будете ждать. Я скажу, когда вы мне понадобитесь.

Она улыбнулась и опустила голову обратно ему на бедро.

Хината прижалась к его плечу и закрыла глаза. Шизуне лежала с другой стороны, и её розовые уши касались его щеки.

Ашборн смотрел в потолок. Три женщины. Три тайны. И вопрос, который он задавал себе каждую ночь: сколько ещё их будет, прежде чем Коноха узнает правду?

Ответа не было.

Ашборн открыл глаза, когда за окном уже серело. Ламповое масло давно догорело, и комнату освещал только бледный рассвет, пробивающийся сквозь щели в ставнях.

Сакура спала у него на бедре, раскинув розовые волосы по его ноге. Шизуне прижималась к его боку, и её дыхание было ровным и глубоким. Хината лежала с другой стороны, уткнувшись лицом ему в плечо, и её пальцы всё ещё сжимали его руку, даже во сне.

Ашборн осторожно высвободил руку. Хината вздохнула во сне, но не проснулась. Он сел, перешагнул через Сакуру и поднял с пола свои штаны.

— Уходишь? — спросила Сакура, не открывая глаз.

— Скоро рассвет, — сказал он, застёгивая ремень. — Хинате нужно быть дома до того, как проснутся дети.

Сакура открыла глаза и села, потянувшись. Кружевной бюстгальтер сполз с одного плеча, и она поправила его ленивым движением.

— Ты всегда такой предусмотрительный?

— Всегда.

Он наклонился и коснулся её подбородка, заставляя поднять лицо.

— Ты помнишь, что сказала вчера?

— Я помню каждое слово, — ответила Сакура, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Я твоя. Мы все твои.

Ашборн отпустил её и подошёл к Хинате. Та уже открыла глаза и смотрела на него снизу вверх, лёжа на боку.

— Пора, — сказал он.

Хината кивнула и села, поправляя ночную рубашку. Она выглядела уставшей, но довольной — той глубокой удовлетворённостью, которая не требует слов.

Шизуне пошевелилась, приоткрыла глаза и, увидев, что Ашборн оделся, тоже села.

— Ты вернёшься? — спросила она тихо.

— Когда скажу.

Он не добавил ничего. Шизуне опустила голову, и розовые уши дрогнули.

Ашборн взял Хинату за руку и повёл к двери. Сакура проводила их взглядом, но ничего не сказала — только улыбнулась той медленной, понимающей улыбкой, которая уже стала привычной.

На улице было холодно. Туман стелился по земле, и фонари ещё горели, хотя небо уже светлело. Хината шла рядом, кутаясь в халат, и молчала.

Они прошли половину пути, когда она остановилась.

— Ашборн.

Он обернулся.

— Ты будешь приходить к ней? — спросила Хината. — К Сакуре?

— Буду.

Она опустила глаза, и в её голосе появилась та нотка, которую он узнавал — ревность, спрятанная за тихими словами.

— И к Шизуне?

— И к ней.

Хината подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— А ко мне?

— К тебе — чаще, чем к ним.

Она шагнула к нему и коснулась его груди, там, где под рубашкой пульсировала Карма.

— Я не хочу делить тебя, — сказала она тихо. — Но я согласилась. Потому что ты этого захотел.

— Я знаю.

Он взял её руку и поднёс к губам, поцеловав пальцы.

— Ты — первая. Ты останешься первой. Но ты будешь не единственной.

Хината кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то — не смирение, а принятие.

— Тогда не забывай обо мне, — сказала она. — Когда будешь с ними.

— Не забуду.

Они пошли дальше. У ворот дома Узумаки Хината остановилась и поправила халат, пригладила волосы.

— Я войду первой, — сказала она. — Подожди пару минут.

Она открыла калитку и вошла во двор. Ашборн остался на улице, прислонившись к столбу, и смотрел, как свет зажигается в окнах первого этажа.

Через минуту он вошёл следом.

В доме пахло утром — свежим чаем и чем-то сладким. Из кухни доносился голос Химавари.

— Мама, ты рано встала. Я думала, ты ещё спишь.

— Не могла уснуть, — ответила Хината. — Решила приготовить завтрак.

Ашборн прошёл на кухню. Химавари сидела за столом с чашкой чая и, увидев его, улыбнулась.

— Ашборн! Ты тоже рано встал.

— Не спалось.

Он сел напротив неё. Хината стояла у плиты, спиной к ним, и её плечи были напряжены.

— Ты вчера поздно вернулся, — сказала Химавари, глядя на него с любопытством. — Я слышала, как ты заходил.

— Был у Сакуры, — сказал Ашборн ровно. — Обсуждали кое-что.

— О чём?

— О медицине. Она хотела показать новую технику.

Химавари кивнула, принимая объяснение, и перевела разговор на учёбу. Ашборн отвечал коротко, но Хината молчала всю дорогу до академии.

Она проводила его до ворот, как делала каждое утро, но сегодня не поцеловала в щёку. Только коснулась его руки и сказала тихо:

— Вечером я буду ждать.

— Я приду.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь.

Ашборн смотрел ей вслед. Три женщины. Три тайны. И одна утренняя сцена, где всё выглядит как обычно, но ничего уже не будет прежним.

Он вошёл в академию, и первым, кого он увидел, был Боруто, стоящий у входа с сумкой на плече.

— Ты чего такой хмурый? — спросил Боруто, глядя на него с подозрением. — Опять ночью не спал?

— Спал, — ответил Ашборн, проходя мимо. — Просто задумался.

— О чём?

Ашборн остановился и обернулся. Боруто смотрел на него с тем же выражением, что и в прошлый раз — смесь любопытства и настороженности.

— О том, сколько всего может измениться за одну ночь, — сказал Ашборн. — И как мало нужно, чтобы это заметили.

Боруто нахмурился, но ничего не сказал.

Ашборн вошёл в класс первым. Сел за парту у окна и посмотрел на пустую улицу за стеклом.

Три женщины. Три тайны. И вопрос, который он задавал себе каждое утро: когда одна из них заговорит?

Ответа не было. Но он знал, что рано или поздно это случится. И тогда ему придётся выбирать.

Ашборн вернулся домой после полудня. В академии он продержался до обеда, но мысль о трёх женщинах, о трёх тайнах, которые он нёс, не давала сосредоточиться. Он сказал Ируке, что плохо себя чувствует, и тот отпустил его без лишних вопросов.

Дом встретил его тишиной. В прихожей пахло деревом и пылью — утром Хината открывала окна. Ашборн снял сандалии и прошёл в гостиную, намереваясь подняться в свою комнату и переодеться.

Он остановился на пороге.

Химавари стояла на коленях посреди комнаты. Руки лежали на бёдрах, спина прямая, голова опущена. Хината стояла над ней — в домашнем халате, с чашкой чая в руке, и смотрела на дочь сверху вниз.

Ашборн замер.

— Что здесь происходит? — спросил он, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.

Хината повернула голову. В её глазах не было ни стыда, ни растерянности — только спокойная уверенность, которую он узнавал.

— Ты рано, — сказала она. — Я думала, ты вернёшься вечером.

— Я ушёл с занятий. Что ты делаешь?

Хината поставила чашку на подоконник и поправила халат. Химавари не поднимала головы, но Ашборн видел, как дрожат её плечи.

— Она видела нас, — сказала Хината. — Той ночью, когда ты водил меня в парк.

Ашборн шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

— Откуда ты знаешь?

— Она сама сказала. Сегодня утром, когда ты ушёл. Химавари пришла ко мне и спросила, что я делала с тобой в парке.

Он перевёл взгляд на Химавари. Та подняла голову, и в её глазах стояли слёзы — не от обиды, а от страха.

— Я не хотела подглядывать, — сказала она тихо. — Я проснулась ночью и увидела, что вы выходите. Я пошла за вами.

Ашборн медленно подошёл к ней. Опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне.

— Что ты видела?

Химавари опустила глаза.

— Всё.

Он молчал несколько секунд. Хината стояла у окна и не вмешивалась.

— И что ты теперь думаешь? — спросил Ашборн.

Химавари подняла голову. В её взгляде мелькнуло что-то, чего он не ожидал — не отвращение, не страх, а решимость.

— Я хочу быть с тобой, — сказала она. — Как мама.

Ашборн выпрямился. В комнате повисла тишина.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он.

— Понимаю.

Хината шагнула вперёд и встала рядом с ним.

— Я уже всё объяснила ей, — сказала она. — Она видела нас. Она знает, что между нами. И она хочет того же.

— Ты серьёзно?

Хината посмотрела ему в глаза.

— Я дала ей разрешение.

Ашборн перевёл взгляд на Химавари. Та стояла на коленях, но в её позе больше не было покорности — только ожидание.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Да, — ответила Химавари твёрдо. — Я хочу быть твоей.

Он молчал. В голове проносились варианты — отказать, уйти, сделать вид, что ничего не произошло. Но он знал: если он откажет сейчас, Химавари не забудет. Она будет помнить, что он выбрал её мать, но не её.

— Встань, — сказал он.

Химавари поднялась. Она была ниже его на голову, но смотрела прямо, не отводя взгляда.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

Ашборн повернулся к Хинате.

— Ты действительно согласна?

Хината шагнула к нему и коснулась его груди.

— Я знаю, что ты не будешь принадлежать только мне, — сказала она тихо. — Я уже приняла это. И если Химавари хочет быть с тобой, я не буду ей мешать.

Ашборн смотрел на них обеих. Мать и дочь. Обе ждали его решения.

— Тогда подойди, — сказал он Химавари.

Она шагнула вперёд. Ашборн взял её за подбородок и поднял её лицо.

— Ты знаешь, что это изменит всё? — спросил он. — Между тобой и матерью. Между тобой и Боруто.

— Знаю.

— И ты готова?

Химавари посмотрела ему в глаза, и в её взгляде не было ни тени сомнения.

— Да.

Ашборн отпустил её подбородок и повернулся к Хинате.

— Тогда сегодня вечером. В твоей комнате.

Хината кивнула.

Ашборн вышел из комнаты, оставив их вдвоём.

Он поднялся к себе, закрыл дверь и сел на кровать.

Три женщины стало четырьмя. И одна из них — его сестра.

Он закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.

Вопрос теперь был не в том, сколько ещё женщин окажется рядом. Вопрос был в том, когда эта тайна разрушит всё, что он построил.

Вечер опустился на Коноху тихо, без ветра. Ашборн сидел на кровати в своей комнате и смотрел, как за окном гаснет свет. Он ждал.

Внизу хлопнула входная дверь — Боруто ушёл к Шикамару. Химавари сказала за ужином, что брат предупредил её: он вернётся только завтра утром. Ашборн кивнул тогда и не добавил ни слова.

Теперь он поднялся, поправил рубашку и вышел в коридор.

В доме было темно. Только из спальни Хинаты пробивалась полоска света под дверью.

Он постучал.

— Войди.

Голос Хинаты звучал спокойно. Ашборн толкнул дверь и шагнул внутрь.

Хината сидела на коленях на татами, в том же халате, что днём. Рядом с ней, тоже на коленях, стояла Химавари. На ней была короткая ночная рубашка — белая, с кружевом по подолу. Волосы распущены. Она подняла глаза, когда Ашборн вошёл, и сжала пальцы в кулаки.

— Ты пришёл, — сказала Хината. Не вопрос — утверждение.

— Я обещал.

Ашборн закрыл дверь и задвинул засов. В комнате стало тихо, только лампа на тумбочке гудела едва слышно.

— Боруто ушёл, — сказал он. — До утра.

— Я знаю.

Хината встала, подошла к нему и коснулась его плеча.

— Ты нервничаешь.

— Я проверяю.

Она улыбнулась — мягко, но в глазах горело что-то острое.

— Всё будет так, как мы решили.

Ашборн перевёл взгляд на Химавари. Та сидела неподвижно, но дыхание сбилось, и грудь поднималась часто.

— Ты всё ещё хочешь этого? — спросил он.

— Да.

Голос дрогнул, но не сломался.

Он подошёл к ней. Опустился на колени напротив. Взял её лицо в ладони — кожа была горячей.

— Тогда не отводи взгляд.

Химавари посмотрела ему в глаза. В её зрачках дрожал свет лампы.

Ашборн поцеловал её.

Она ответила неуверенно, но сразу приоткрыла губы, словно ждала этого движения. Он углубил поцелуй, и Химавари выдохнула ему в рот — коротко, со всхлипом.

Хината села на татами в метре от них. Подтянула колени к груди и смотрела.

Ашборн оторвался от губ Химавари и потянул рубашку вверх. Она подняла руки, помогая, и ткань скользнула по лицу, по волосам, упала на пол.

Тело под ней было тонким, ещё не сформированным до конца, но кожа светилась в полутьме, и соски стояли твёрдыми от холода или от страха.

— Ложись, — сказал он.

Химавари легла на спину, развела колени. Ашборн навис над ней, опираясь на локти, и провёл ладонью по её животу, ниже, к бедру.

Она вздрогнула.

— Не бойся.

— Я не боюсь.

Он вошёл в неё медленно, и Химавари закусила губу, чтобы не закричать. Тело выгнулось, пальцы вцепились в покрывало.

Ашборн ждал, пока она привыкнет. Смотрел на её лицо — глаза зажмурены, зубы стиснуты.

— Смотри на меня, — сказал он тихо.

Она открыла глаза. В них стояли слёзы, но она кивнула.

Он двинулся глубже, и Химавари застонала — коротко, сдавленно. Потом ещё раз, громче. И ещё.

Первый крик вырвался у неё, когда Ашборн нашёл ритм. Она закинула голову, открыла рот, и звук пошёл из горла — высокий, ломающийся, незнакомый ей самой.

— Да! — выкрикнула она. — Ещё!

Ашборн сжал её бёдра и ускорился. Химавари забилась под ним, перестала сдерживаться, закричала в голос, не думая, кто услышит.

Хината сидела в метре от них. Халат распахнулся, и её пальцы двигались между ног быстро, в такт его толчкам. Она не отводила взгляда от дочери — смотрела, как та извивается, как слёзы текут по вискам, как тело ходит ходуном.

— Давай, — прошептала Хината. — Ещё.

Химавари выгнулась дугой и закричала — длинно, на одной ноте, до хрипоты. Тело сотрясала дрожь, и она вцепилась в плечи Ашборна, не разжимая пальцев.

Хината застонала следом, громко, откинув голову назад, и её крик разнёсся по дому, смешиваясь с голосом дочери.

Ашборн кончил в неё глубоко, прижавшись к самому основанию, и замер, чувствуя, как пульсирует внутри.

Тишина вернулась не сразу. Дыхание троих наполняло комнату — частое, рваное.

Химавари лежала под ним, мокрая, растрёпанная, с размазанной по щекам тушью. Она улыбалась.

— Я твоя, — прошептала она.

Ашборн вышел из неё и сел. Хината подползла к ним, обняла дочь за плечи и поцеловала в лоб.

— Ты молодец, — сказала она.

Химавари прижалась к матери и закрыла глаза.

Ашборн смотрел на них. Мать и дочь. Теперь обе его.

Он знал, что это не конец. Утром Боруто вернётся, и надо будет смотреть ему в глаза. Надо будет делать вид, что ничего не случилось.

Но сейчас, в этой комнате, он был хозяином положения.

Вопрос оставался только один: кто следующая.

Солнце только поднялось, когда Ашборн спустился на кухню. В доме пахло рисом и мисо — Хината встала рано.

Боруто уже сидел за столом, навалившись на локти, и ковырял палочками омлет. Он поднял голову, когда Ашборн вошёл, и коротко кивнул.

— Выспался?

— Достаточно.

Ашборн сел напротив. Между ними стояла миска с рисом и тарелка с рыбой. Хината хлопотала у плиты, и халат на ней был не домашний, а шёлковый, тёмно-вишнёвый, с глубоким вырезом, открывающим плечи и ключицы. Она не завязывала пояс плотно, и ткань расходилась при каждом движении, показывая полоску живота и кружево белья.

Боруто уставился в тарелку. Щёки его горели.

— Мам, ты чего так оделась? — буркнул он, не поднимая глаз.

— А что такого? — Хината обернулась, держа половник. — Жарко.

— Не жарко. Утро.

Она улыбнулась и ничего не ответила. Поставила перед Ашборном чашку с чаем и задержала ладонь на его плече на секунду дольше, чем нужно.

Боруто этого не видел — он смотрел в стол.

На лестнице послышались шаги. Лёгкие, быстрые.

Химавари спустилась в гостиную, и Боруто поднял голову — и замер.

На ней было платье. Короткое, белое, с тонкими бретельками, едва прикрывающее бёдра. Ткань облегала фигуру, и декольте было глубоким — настолько, что Боруто дёрнулся, поперхнулся воздухом и уставился в стену.

— Химавари, — выдавил он. — Ты где это взяла?

— Мама купила, — она села за стол, поправила волосы и положила ногу на ногу. Платье задралось выше. — Нравится?

— Ты в школу в этом собралась?

— Нет. Это домашнее.

Боруто открыл рот, закрыл и уткнулся в чашку. Уши его горели алым.

Хината села рядом с Ашборном, почти вплотную. Колено коснулось его колена под столом.

Химавари сидела напротив, и её босые ступни скользнули вперёд по татами. Одна нашла его ногу, прошлась по щиколотке, поднялась выше.

Ашборн не дёрнулся. Он взял палочки, отломил кусок рыбы и отправил в рот.

Химавари смотрела на него поверх чашки. Глаза блестели.

Её ступня поднималась по его голени, медленно, с нажимом. Пальцы цеплялись за ткань штанов, гладили, сжимали.

— Как спалось? — спросила она.

— Хорошо, — сказал Ашборн ровно.

— Мне тоже.

Она улыбнулась и опустила взгляд.

Боруто молчал, уткнувшись в тарелку. Он не видел, что происходит под столом, но чувствовал что-то неладное — слишком тихо было, слишком спокойно.

— Вы какие-то странные сегодня, — сказал он, не поднимая головы.

— С чего ты взял? — Хината налила себе чай.

— Не знаю. Обе молчите. И одеты…

— Мы просто хотим выглядеть хорошо, — сказала Химавари. — Это преступление?

Боруто промолчал.

Под столом её ступня сжалась на его бедре. Пальцы впились в ткань, и Ашборн ощутил тепло её кожи сквозь тонкую материю. Она не останавливалась. Двигалась медленно, настойчиво, и дыхание её стало чуть глубже.

Ашборн положил руку на стол и сжал чашку.

Хината перевела взгляд с него на дочь и обратно. Улыбнулась краешком губ.

— Боруто, ты сегодня на занятия?

— Да, — буркнул он. — А что?

— Просто спросила.

Химавари убрала ногу — резко, когда Боруто поднял голову, чтобы допить чай. Но улыбка осталась на её лице.

Ашборн допил чай и встал.

— Я готов.

— Я провожу, — сказала Хината.

— Я тоже, — подхватила Химавари, вскакивая.

Боруто смотрел, как они выходят из кухни — мать в шёлковом халате, сестра в коротком платье, обе с лёгкой походкой, обе ближе к Ашборну, чем должны быть.

Он остался один за столом.

— Что за чертовщина, — сказал он тихо.

И пошёл собираться следом.

Сарада заметила их первой.

Ашборн стоял у ворот академии, и рядом с ним были Хината и Химавари. Хината — в лёгком платье цвета лаванды, с распущенными волосами, падающими на плечи. Она держалась прямо, почти вызывающе, и улыбалась так, будто всё утро ждала этой минуты. Химавари — в короткой юбке и облегающей блузке, прижималась к брату плечом, поправляла ему воротник, смеялась чему-то, что он сказал.

Они о чём-то говорили. Хината коснулась его руки, задержала ладонь на предплечье. Химавари взяла его за локоть, привстала на носки, шепнула что-то на ухо.

Сарада нахмурилась.

Рядом стояла мать. Сакура улыбалась — спокойно, уверенно, будто знала что-то, чего не знали другие.

— Красивая семья, — сказала Сакура.

Сарада промолчала.

— Ты так не считаешь?

— Считаю. Просто...

— Что?

— Ничего.

Она не могла объяснить. Что-то в этой картине было не так. Слишком близко. Слишком... интимно. Хината смотрела на Ашборна не как на сына — дольше, мягче, с улыбкой, которую Сарада видела у женщин, ждущих вечера. Химавари льнула к нему, будто он был не братом, а кем-то другим. И сам Ашборн стоял между ними расслабленно, уверенно, принимая их внимание как должное.

Она отогнала мысль.

Мимо прошёл Боруто. Он взглянул на мать и сестру, нахмурился так же, как Сарада, и буркнул что-то неразборчивое.

— Идём, — сказал он Ашборну. — Опоздаем.

Ашборн кивнул, сказал что-то Хинате, и та отпустила его руку. Химавари чмокнула его в щёку и отступила.

Сарада перевела взгляд на мать.

Сакура всё ещё улыбалась.

— Ты видела? — спросила Сарада.

— Что именно?

— Их. Как они смотрят на него.

— Видела.

— И тебя это не смущает?

Сакура пожала плечами.

— Каждая семья живёт по-своему.

Сарада хотела возразить, но не нашла слов.

Вечером, когда они остались вдвоём в гостиной, Сакура заварила чай и села напротив. Сарада ждала, что мать заговорит о работе или о завтрашних занятиях, но та молчала, помешивая чай ложечкой.

— Ты весь день молчала, — сказала Сакура наконец. — Думала о нём.

Сарада подняла голову.

— О ком?

— Об Ашборне.

— Я не думала.

— Врёшь.

Сарада сжала чашку. Тёплая керамика обожгла ладони.

— Он тебе нравится? — спросила Сакура прямо.

Сарада вздрогнула.

— Он просто одноклассник.

— Ты смотрела на него весь день. В академии, на полигоне, на перемене. Ты следила за ним, когда он разговаривал с Шикадаем.

— Я наблюдала.

— За чем?

Сарада молчала.

Сакура поставила чашку на стол. Села ближе.

— Я знаю, что он необычный. Я знаю, что в нём есть что-то, что притягивает. Я видела, как на него смотрят женщины. Но ты — моя дочь. И я хочу, чтобы ты была осторожна.

— Я не собираюсь...

— Я не говорю, что ты должна отворачиваться, — перебила Сакура. — Я говорю, что если хочешь узнать его — узнай правильно.

Сарада подняла голову.

— Что ты имеешь в виду?

Сакура помолчала. Взяла чашку, сделала глоток, поставила обратно.

— У меня есть план.

Сарада ждала.

— Завтра после занятий я приглашу его в гости. Скажу, что хочу обсудить его медицинские показатели — Цунаде-сама просила проверить кое-какие данные. Ты будешь дома. Я найду повод оставить вас вдвоём.

— Зачем?

— Чтобы ты поговорила с ним. Не как одноклассница, а как человек, который хочет понять, что он из себя представляет.

Сарада молчала.

— Ты боишься? — спросила Сакура.

— Нет.

— Тогда соглашайся.

Сарада посмотрела в окно. За стеклом темнело, и в отражении она видела своё лицо — напряжённое, неуверенное.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Сакура улыбнулась и подняла чашку.

— Вот и отлично.

Сакура ждала его у калитки.

Ашборн заметил её ещё издалека — стояла, скрестив руки, глядя куда-то мимо прохожих. Когда он подошёл, она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, будто она репетировала её целый день.

— Спасибо, что согласился прийти, — сказала она. — Цунаде-сама просила проверить твои показатели, но я подумала, что дома удобнее, чем в госпитале.

Он кивнул и пошёл за ней.

Внутри пахло травами и чем-то сладким. В гостиной горел свет, на столе стоял чайник и две чашки. Сакура закрыла дверь, задвинула засов.

— Проходи, садись.

Ашборн сел. Сакура осталась стоять, глядя на него сверху.

— Я хотела поговорить с тобой о Сараде, — сказала она. — Ты заметил, как она на тебя смотрит?

— Она смотрит на меня как на угрозу.

— Нет. Она смотрит на тебя как на загадку. И это хуже. Она не отстанет, пока не разгадает.

Ашборн ждал.

Сакура прошлась по комнате, остановилась у двери в соседнюю комнату.

— Я решила, что проще показать тебе, чем объяснять.

Она толкнула дверь.

Ашборн поднялся и заглянул внутрь.

Сарада сидела на стуле посреди комнаты. Руки были привязаны к подлокотникам ремнями, ноги — к ножкам. Она была одета — в домашнюю футболку и шорты, — но поза была унизительной: голова опущена, плечи напряжены. Когда она подняла глаза, в них полыхнула ярость.

— Мама, — сказала она глухо. — Это не то, о чём мы договаривались.

Сакура зашла следом, остановилась у него за спиной.

— Мы договаривались, что ты поговоришь с ним, — сказала она спокойно. — Я не обещала, что разговор будет добровольным.

Сарада дёрнула руками. Ремни держали крепко.

— Ты не имела права.

— Я имею право делать то, что считаю нужным для своей дочери.

Ашборн смотрел на них обеих. Сакура стояла позади, дышала ровно, будто ничего необычного не происходило. Сарада сжимала кулаки, вжималась в спинку стула, но не отводила взгляда.

— Зачем ты это сделала? — спросил он, не оборачиваясь.

— Потому что она упрямая, — ответила Сакура. — Она не скажет того, что чувствует, пока её не заставят. А ты — единственный, кто может заставить.

— Я не буду её трогать.

— Я и не прошу трогать. Я прошу поговорить.

Сарада дёрнула головой.

— Я не буду с ним говорить, пока ты не отвяжешь меня.

— Будешь, — сказала Сакура. — Потому что если не ты, то я найду другой способ.

Ашборн шагнул в комнату. Остановился в двух шагах от стула. Сарада смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было всё: злость, страх, любопытство.

— Оставь нас, — сказал он Сакуре.

Сакура помедлила, но вышла и закрыла дверь.

В комнате стало тихо. Ашборн смотрел на Сараду, Сарада — на него. Ремни на её запястьях чуть ослабли — она перестала дёргаться.

— Твоя мать хочет, чтобы ты перестала меня подозревать, — сказал он. — Я не знаю, что она тебе обещала, но это не моя игра.

— А чья?

— Твоей матери. Она боится, что ты узнаешь правду.

Сарада молчала.

— Я не собираюсь тебя убеждать, — продолжил он. — Ты либо поверишь мне, либо нет. Но если ты продолжишь следить за мной, она найдёт другой способ тебя остановить. И в следующий раз он может быть жёстче.

Сарада опустила голову.

— Ты тоже часть этого, — сказала она тихо. — Ты стоишь здесь и смотришь на меня привязанной. Ты мог бы уйти.

— Мог бы.

— Почему не ушёл?

Ашборн помолчал.

— Потому что хочу, чтобы ты поняла: я не враг. Но я и не друг, пока ты ищешь во мне угрозу.

Он шагнул к ней, наклонился и ослабил один ремень на правой руке. Потом второй. Сарада не двигалась.

— Я отпускаю тебя не потому, что боюсь последствий, — сказал он. — А потому, что не хочу, чтобы ты думала, будто я действую как твоя мать.

Он выпрямился и отошёл к двери.

— Решай сама, что делать дальше. Но помни: следующий раз, когда твоя мать решит тебя «расслабить», меня рядом может не быть.

Он вышел.

В гостиной Сакура стояла у окна, сжимая чашку так, что побелели костяшки.

— Ты её отвязал, — сказала она.

— Да.

— Зачем?

— Потому что насилие не сделает её моей.

Сакура повернулась. В её глазах мелькнуло что-то — разочарование? Облегчение?

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Она слишком умна. Она докопается.

— Пусть докопается, — ответил Ашборн. — Тогда я решу, что с этим делать.

Он направился к выходу, но остановился у двери.

— Предупреди меня, когда решишь повторить. Я выберу, быть здесь или нет.

Сакура молчала.

Ашборн вышел в ночь, оставив за спиной тишину и вопрос, который Сарада теперь задаст себе сама: кому из них можно верить.

Ночная улица была пуста. Фонари горели через один, и тени ложились длинными полосами на дорогу. Ашборн шёл не торопясь, прокручивая в голове разговор с Сакурой и привязанную Сараду. Она отвяжет себя сама, как только он уйдёт, — в этом он не сомневался. Вопрос был в том, что она решит дальше.

Дверь распахнулась, когда он поравнялся с цветочным магазином Ино.

Чья-то рука схватила его за запястье и дёрнула внутрь. Он не сопротивлялся — дал себя затащить, оценивая обстановку. Внутри было темно, пахло сушёными травами и пыльцой.

— Тихо, — сказал голос Ино. — Это мы.

Она закрыла дверь и задвинула засов. Вторая фигура стояла у окна — ТенТен, сжимая в руке свиток.

— Ты думал, мы не помним? — спросила Ино. — Тот вечер. Твой день рождения. Мы были пьяны, но не настолько.

Ашборн молчал, давая им выговориться.

— Я помню каждый твой взгляд, — продолжила Ино. — Каждое слово. Как ты смотрел на нас, когда мы целовали тебя. Как будто знал, что мы вернёмся.

ТенТен шагнула вперёд.

— Мы не хотим быть просто воспоминанием, — сказала она. — Мы хотим быть твоими. По-настоящему.

Ашборн перевёл взгляд с одной на другую. Ино стояла прямо, не пряча глаз. ТенТен сжимала свиток, но пальцы дрожали.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он.

— Да, — ответила Ино. — Мы знаем, что у тебя есть другие. Нам всё равно.

— Нам не всё равно, — поправила ТенТен. — Но мы выбираем это.

Ашборн шагнул к ним. Медленно, давая каждой возможность отступить. Ни одна не отошла.

— Тогда докажите.

Ино подошла первой. Она расстегнула верхнюю пуговицу своей рубашки, потом вторую. ТенТен последовала её примеру, но двигалась быстрее, будто боялась передумать.

Ашборн остановил их жестом.

— Не торопитесь, — сказал он. — Если вы хотите быть моими, вы будете делать так, как я скажу.

Ино замерла. ТенТен опустила руки.

— Раздевайтесь, — сказал он. — Медленно. Я хочу видеть, как вы это делаете.

Они подчинились.

Ино расстегнула рубашку до конца, сбросила её на пол. ТенТен стянула через голову футболку, запутавшись в рукаве на секунду. Ашборн ждал.

Когда обе остались в нижнем белье, он подошёл к Ино. Провёл пальцем по её ключице, по плечу, остановился на застёжке бюстгальтера.

— Ты хочешь этого?

— Да, — выдохнула она.

— Скажи это.

— Я хочу тебя, Ашборн. Я хочу быть твоей.

Он расстегнул застёжку. Бретельки скользнули вниз, и он убрал ткань, касаясь её груди ладонью. Ино закрыла глаза, выдохнула.

ТенТен стояла рядом, наблюдая. Он перевёл взгляд на неё.

— Ты тоже?

— Да, — сказала она твёрже, чем, наверное, чувствовала.

— Тогда иди сюда.

ТенТен шагнула к нему. Он развернул её спиной к себе, прижал к груди. Одной рукой сжал её грудь, другой продолжал гладить Ино.

— Вы обе хотите одного и того же, — сказал он им в затылок. — Я дам вам это. Но запомните: с этого момента вы принадлежите мне. Не мужьям, не деревне. Мне.

Ино кивнула. ТенТен выдохнула согласие.

Он уложил их на пол, на ковёр из сухих лепестков, которые осыпались с букетов. Ино легла на спину, ТенТен — рядом, на бок, лицом к ней.

Ашборн встал между ними на колени.

— Смотрите друг на друга, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы видели, как я беру каждую из вас.

Он начал с Ино. Она подалась ему навстречу, обхватила ногами его талию. Он вошёл в неё медленно, давая почувствовать каждое движение. Ино вцепилась пальцами в ковёр, выгнулась, запрокинула голову.

ТенТен смотрела, не отрываясь.

Когда он перешёл к ней, она была готова — влажная, дрожащая, открытая. Он вошёл в неё так же медленно, и она выдохнула его имя.

Он брал их по очереди, меняя темп, заставляя ждать, просить. Ино кричала, не сдерживаясь. ТенТен кусала губы, но стоны вырывались всё равно.

Когда всё кончилось, они лежали рядом, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Ашборн поднялся, нашёл свою одежду, оделся.

— Завтра я приду снова, — сказал он. — Если вы захотите.

Ино приподнялась на локте.

— Мы будем ждать.

ТенТен молча кивнула.

Ашборн вышел в ночь.

Улица встретила его тишиной. Он пошёл к дому, чувствуя на коже запах двух женщин и понимая, что сеть становится всё плотнее. Каждая новая нить приближала момент, когда паутина порвётся.

Вопрос был только в том, кто дёрнет первой.

Ашборн вернулся домой под утро. В доме было тихо — Хината и Химавари ещё спали, Боруто не вернулся с ночной тренировки. Он скинул куртку, прошёл в свою комнату и лёг, не раздеваясь.

Проснулся он от стука в дверь. Резкого, настойчивого.

Он открыл глаза. Солнце стояло уже высоко — полдень, maybe позже. Стук повторился.

Ашборн поднялся, поправил рубашку и открыл дверь.

На пороге стояла Цунаде. Она была в лёгком летнем платье, волосы распущены, взгляд прямой и спокойный. Рядом с ней — Сарада, сжатая, напряжённая, сцепившая пальцы перед собой.

— Нам нужно поговорить, — сказала Цунаде. — Не здесь.

Она развернулась и пошла к калитке, не проверяя, идёт ли он следом. Сарада бросила на него быстрый взгляд и пошла за ней.

Ашборн закрыл дверь и двинулся за ними.

Цунаде привела их в пустой зал старой больницы — здания, которое давно не использовали. Внутри пахло пылью и сухими травами. Она закрыла дверь и повернулась к Ашборну.

— Сарада пришла ко мне сегодня утром, — сказала она. — Рассказала, что видела в парке. Тебя и Хинату.

Ашборн молчал.

— Она думала, я удивлюсь, — продолжила Цунаде. — Или возмущусь. Но я знаю тебя, Ашборн. Я знаю, как ты действуешь на женщин.

Она шагнула ближе.

— Я сказала ей, что это нормально. Что ты необычный. Что любая женщина, которая оказывается рядом с тобой, хочет того же.

Сарада стояла у стены, не поднимая глаз.

— А потом я заметила кое-что ещё, — сказала Цунаде. — Она смотрела на тебя не как на подозреваемого. Она смотрела на тебя как на того, кого хочет.

Ашборн перевёл взгляд на Сараду. Она покраснела, но не отвернулась.

— Это правда? — спросил он.

Сарада подняла голову. В её глазах была решимость, смешанная со страхом.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала она. — Но я не могу перестать думать о тебе. После того, что случилось с мамой. После того, как ты освободил меня.

Цунаде усмехнулась.

— Она ещё сопротивляется, — сказала она. — Но я вижу. Я знаю этот взгляд.

Она подошла к Ашборну вплотную.

— Я предлагаю тебе нас обеих, — сказала она прямо. — Себя и её. Ты согласен?

Ашборн посмотрел на Сараду. Она была молода — слишком молода для того, что он обычно делал. Но в её глазах горел тот же огонь, что у Хинаты, Сакуры, Темари. Она хотела этого. Сама.

— Сарада, — сказал он. — Ты понимаешь, что это значит?

— Да, — ответила она. — Я хочу этого. Я хочу тебя.

— Ты уверена?

— Да.

Ашборн шагнул к ней. Она не отступила. Он взял её за подбородок, поднял её лицо к себе.

— Ты будешь моей, — сказал он. — Но ты запомнишь этот день. Ты сама выбрала это.

Сарада кивнула.

Цунаде наблюдала за ними с лёгкой улыбкой.

— Я знала, что ты согласишься, — сказала она. — Ты не отказываешь женщинам, которые сами приходят к тебе.

— Ты тоже хочешь этого? — спросил Ашборн, не отпуская Сараду.

Цунаде шагнула к нему с другой стороны.

— Я хочу этого с того самого дня, как ты родился, — сказала она. — Я видела, как ты рос. Как ты менялся. Как ты становился тем, кем стал. И я хочу быть частью этого.

Ашборн развёл их в разные стороны. Сараду — к стене, Цунаде — к старому медицинскому столу.

— Раздевайтесь, — сказал он.

Они подчинились.

Цунаде сняла платье медленно, с достоинством женщины, которая знает себе цену. Сарада стянула футболку через голову, дрожащими пальцами расстегнула джинсы.

Когда обе остались обнажёнными, Ашборн подошёл к Сараде первой. Она прижалась спиной к стене, глядя на него снизу вверх.

— Ты боишься? — спросил он.

— Немного, — призналась она.

— Это нормально. Но ты хотела этого.

Он провёл рукой по её плечу, по груди, по животу. Сарада выдохнула, закрыла глаза.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты видела, кто тебя берёт.

Она открыла глаза.

Он вошёл в неё медленно, давая ей привыкнуть. Сарада вцепилась пальцами в его плечи, выдохнула сквозь зубы. Цунаде смотрела на них, не отрываясь, и её рука скользнула между собственных ног.

Ашборн двигался размеренно, не торопясь. Сарада прикусила губу, чтобы не закричать, но стоны вырывались всё равно. Когда он почувствовал, что она близка, он остановился.

— Не смей, — сказал он. — Ты кончишь, когда я разрешу.

Сарада замерла, тяжело дыша.

Он вышел из неё и перешёл к Цунаде. Она ждала его на столе, раздвинув ноги, готовая. Он вошёл в неё с первого толчка, и она выгнулась, запрокинув голову.

— Да, — выдохнула она. — Вот так.

Он брал её жёстко, не сдерживаясь. Цунаде вцепилась в край стола, стонала, не скрываясь. Сарада смотрела на них, сжимаясь от возбуждения.

Когда Цунаде кончила, Ашборн вернулся к Сараде. Он вошёл в неё снова и на этот раз довёл до конца. Она закричала, впиваясь ногтями в его спину, и он кончил следом, прижав её к стене.

Они лежали на полу — Цунаде на спине, Сарада рядом, уткнувшись лицом в плечо Ашборна. Он смотрел в потолок, чувствуя, как сеть становится плотнее.

— Что теперь? — спросила Сарада.

— Теперь ты моя, — сказал Ашборн. — Как и все остальные.

Цунаде усмехнулась.

— Ты собираешь всю Коноху, мальчик.

— Не всю, — ответил он. — Только тех, кто сам этого хочет.

Сарада прижалась к нему теснее.

— Я не пожалею, — сказала она.

Ашборн промолчал.

Он знал, что пожалеют многие. Вопрос был только в том, когда.

Вилла стояла на скалистом выступе за пределами Конохи — старый особняк, который сняли на имя подставного торговца. Ашборн приехал первым, проверил комнаты, распахнул окна на втором этаже. С моря тянуло солью и нагретым камнем.

К полудню начали прибывать.

Первой пришла Цунаде — в платье из тонкого шёлка, разрезанном до бедра. Она несла маленькую сумку и бутылку вина. Следом — Темари, в кожаном корсете поверх голого тела, с распущенными волосами и тёмной помадой.

— Ты сказал — открыто и развратно, — усмехнулась она, остановившись перед ним. — Я поняла буквально.

Ашборн провёл пальцем по краю корсета.

— Ты поняла правильно.

К вечеру собрались все. Хината пришла в кружевном белье, прикрытом полупрозрачным халатом, — она долго колебалась у входа, но переступила порог с поднятой головой. Сакура выбрала короткое платье без спины, Шизуне — сетчатый боди, поверх которого ничего не было. Ино явилась в латексе, ТенТен — в военной форме, перешитой так, что каждый шов подчёркивал тело.

Они стояли в гостиной — девять женщин, одетых так, как он научил. Открыто. Вызывающе. Каждая знала, зачем пришла.

Ашборн сел в кресло у камина.

— Подойдите.

Они двинулись к нему — не толпой, а по одной, каждая на своём месте. Хината опустилась на колени слева, Цунаде — справа. Темари встала за креслом. Остальные расположились полукругом на полу, на ковре.

— Неделя, — сказал Ашборн. — Семь дней. Вы будете делать то, что я скажу, носить то, что я выберу, и не задавать вопросов. Если кто-то захочет уйти — уйдёт сейчас.

Никто не пошевелился.

— Хорошо.

Он поднялся и прошёлся между ними, касаясь плеч, затылков, обнажённых ключиц.

— Вы все красивы, — сказал он. — Но красивы по-моему. Я сделал вас такими. И эту неделю вы будете помнить всю жизнь.

Он остановился у Ино.

— Ты первая.

Она подняла на него глаза, уже влажные от ожидания. Он взял её за руку, поднял с колен и повёл в спальню на первом этаже.

Остальные остались ждать.

Ночь тянулась долго. Ашборн брал их по очереди — каждую в своём темпе, каждую так, как она хотела и как он решал. Ино — быстро, у стены, пока остальные смотрели. ТенТен — на полу, жёстко, заставив её считать вслух. Шизуне — медленно, почти нежно, до слёз. Сакура попросила, чтобы её связали, и он выполнил просьбу.

Темари пришла сама — села на него верхом и двигалась, не спрашивая разрешения. Ашборн позволил ей это, а потом перевернул и взял контроль обратно.

Цунаде он отложил напоследок. Она лежала на кровати, глядя на него с вызовом, и он принимал этот вызов каждым движением.

— Ты не устал? — спросила она, когда всё кончилось.

— Я не устаю, — ответил он.

Хината ждала дольше всех. Когда остальные разошлись по комнатам, она осталась стоять в дверях спальни — в кружевном белье, с ошейником, который он подарил ей месяц назад.

— Ты злишься? — спросила она.

— За что?

— Что я не первая.

Ашборн подошёл к ней, провёл рукой по её волосам.

— Ты — первая, — сказал он. — Ты всегда будешь первой. Но сегодня я хочу, чтобы ты была последней. Чтобы запомнила, как ждать.

Он уложил её на кровать и взял медленно, с каждым движением напоминая, кому она принадлежит. Хината выгибалась, шептала его имя, впивалась пальцами в простыни.

Когда он кончил, она долго не отпускала его.

— Ещё шесть дней, — выдохнула она.

— Шесть дней, — подтвердил он.

Утром он разбудил их всех на рассвете. Они стояли на террасе в том, в чём спали, — растрёпанные, сонные, но послушные. Ашборн спустился к морю, и они пошли за ним.

— Сегодня вы будете учиться ждать, — сказал он, остановившись у воды. — И просить.

Он выбрал Темари.

— Ты. Подойди.

Она подошла, и он опустил её на колени в песок.

— Попроси.

Темари подняла голову, глядя на него снизу вверх.

— Возьми меня, — сказала она.

— Громче.

— Возьми меня!

— Ещё.

— ВОЗЬМИ МЕНЯ!

Он усмехнулся и поднял её.

Остальные смотрели. Ино облизнула губы. Сакура сжала бёдра. Хината улыбнулась.

Неделя только начиналась.

На третий день Ашборн понял, что прежние правила больше не работают.

Они стояли на коленях в гостиной — девять женщин в белье, которое он выбрал для каждой. Утро только начиналось, и море за окнами было серым, сливалось с небом.

Ашборн обошёл их по кругу, касаясь макушек, затылков, оголённых плеч. За два дня он взял каждую не меньше четырёх раз — по-разному, в разных комнатах, иногда при остальных. Они привыкли. Перестали вздрагивать, когда он входил без стука. Научились ждать.

Но этого было мало.

Он остановился перед Ино.

— Ты помнишь, о чём мы говорили ночью?

Она подняла голову. Под глазами — тени, на губах — следы укусов. Но взгляд был ясным.

— Да.

— Повтори.

— Ты хочешь, чтобы я ушла от Сая. — Она сказала это спокойно, будто речь шла о смене причёски. — Чтобы забрала вещи и не возвращалась.

— И?

Ино помолчала. Пальцы её сжались в кулаки на коленях.

— И чтобы я оставила Иноджина ему.

— Ты согласна?

Она посмотрела ему в глаза. Долгую секунду в ней ещё боролось что-то — мать, жена, женщина, которой она была раньше. Ашборн ждал. Он не давил, не торопил. Решение должно было родиться в ней самой.

— Да, — сказала она наконец. Голос дрогнул, но не сломался. — Я согласна.

Ашборн перевёл взгляд на Темари. Та сидела справа от Ино, в чёрном кружевном белье, с распущенными волосами, падающими на голые плечи.

— Ты слышала.

— Слышала.

— Твоё решение?

Темари усмехнулась — жёстко, почти зло.

— Я ненавижу Шикамару уже пять лет. Он умный, скучный и вечно занят. — Она провела языком по губам. — А ты — нет.

— Это не ответ.

— Я разведусь. — Она сказала это так, будто речь шла о покупке хлеба. — Шикадай останется с ним. Шикамару хороший отец. А я… — Она помолчала. — Я хочу быть только твоей.

Ашборн кивнул.

Он подошёл к Хинате. Она стояла на коленях первой слева — в ошейнике, который он надел на неё ещё в первую ночь.

— Ты слышала, что я требую от них.

— Да.

— Что думаешь?

Хината подняла на него глаза. В них не было ревности — только спокойная уверенность женщины, которая знает своё место.

— Я думаю, что они сделают правильный выбор, — сказала она. — Как сделала я.

Ашборн провёл рукой по её волосам.

— Умница.

Он вернулся в центр комнаты.

— Тогда слушайте мой приказ. — Голос его стал жёстче, холоднее. — Вы все — мои. Не любовницы, не подруги. Мои. С сегодняшнего дня вы не принадлежите никому, кроме меня. Ни мужьям, ни детям, ни деревне. Если кто-то из вас не готова к этому — встаньте и уйдите сейчас. Никто не осудит.

Тишина.

Цунаде сидела справа от Хинаты, скрестив руки на груди. Она усмехнулась.

— Я думала, ты скажешь что-то новое.

— Ты согласна?

— Я согласна, — сказала Цунаде. — Мне семьдесят два года. Я пережила три войны, похоронила двух мужчин и вырастила целое поколение ниндзя. Если я решила, что хочу закончить жизнь на коленях перед мальчишкой, который годится мне во внуки — это моё решение.

Она сказала это с вызовом, но в глазах её не было насмешки. Только усталость и облегчение.

Сакура молча кивнула. Шизуне опустила голову. ТенТен сжала губы и кивнула тоже.

Сарада, стоявшая с краю, подняла руку.

— Ашборн.

— Говори.

— Я не замужем. Мне не от кого уходить. — Она помолчала. — Но я хочу услышать, что ты чувствуешь ко мне. Хоть что-то.

Ашборн подошёл к ней. Опустился на корточки, взял её лицо в ладони.

— Ты красива. Ты умна. Ты сильнее, чем думаешь. — Он провёл большим пальцем по её скуле. — И ты моя. Этого достаточно?

Сарада закрыла глаза.

— Достаточно.

Ашборн поднялся.

— Тогда поднимитесь все.

Они встали. Девять женщин — в белье, с распущенными волосами, со следами его рук на телах. Они смотрели на него, и в каждой глазах было одно и то же: ожидание.

— Сегодня вы поедете в деревню, — сказал он. — Ино и Темари — решать вопросы с мужьями. Остальные — собрать вещи и вернуться сюда. К закату вы должны быть здесь. Все.

— А если кто-то спросит? — спросила ТенТен.

— Скажете, что у вас отпуск. Что вы решили отдохнуть за городом. Ни слова правды. — Он обвёл их взглядом. — Если хоть одна из вас проболтается — я узнаю. И вы пожалеете, что родились на свет.

Он сказал это спокойно, без угрозы в голосе. Но каждая поняла: это не шутка.

К вечеру они вернулись.

Первой пришла Ино — с одной сумкой, в тёмных очках, с красными глазами. Она молча прошла в спальню и закрыла дверь.

Темари явилась через час — на ней было то же платье, что утром, только разорванное у ворота.

— Шикамару не поверил, — сказала она, остановившись перед Ашборном. — Сказал, что я сошла с ума. Что мне нужен врач.

— И что ты ответила?

— Сказала, что врач ему нужнее. — Она усмехнулась. — Потом собрала вещи и ушла.

— Шикадай?

Темари помолчала. Впервые за весь день в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль.

— Он плакал, — сказала она тихо. — Я сказала ему, что уезжаю надолго. Что папа будет заботиться о нём. — Она сглотнула. — Он не понял.

Ашборн подошёл к ней. Обнял за талию, притянул к себе.

— Ты сделала правильный выбор.

— Я знаю.

— Тогда не плачь.

— Я не плачу. — Она вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Уже нет.

Он поцеловал её — жёстко, требовательно, напоминая, кому она принадлежит. Темари ответила, впиваясь пальцами в его плечи.

К полуночи все были в сборе.

Ашборн сидел в кресле у камина, и они стояли перед ним полукругом — девять женщин в одинаковых чёрных ошейниках, которые он приготовил для каждой.

— С этой ночи вы — мои, — сказал он. — Не на день, не на неделю. Навсегда. Вы будете жить там, где я скажу, носить то, что я выберу, и делать то, что я прикажу. Если кто-то из вас захочет уйти — я отпущу. Но обратно не приму.

Он поднялся.

— Вы знаете правила. Нарушите — будете наказаны. Сделаете всё правильно — будете вознаграждены.

Он подошёл к Хинате. Снял с неё ошейник, надел новый — с маленьким кулоном в форме звезды.

— Ты — первая. Ты всегда будешь первой.

Потом он надел ошейник на Цунаде. На Сакуру. На Шизуне. На Темари. На Ино. На ТенТен. На Сараду.

Последней была Химавари. Он надел ошейник на неё, и она подняла на него глаза — влажные, блестящие.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

Он вернулся в кресло.

— А теперь — встаньте на колени.

Они опустились — все девять, в ряд, как солдаты перед командиром. Ошейники блестели в свете камина.

Ашборн откинулся на спинку кресла и смотрел на них.

Неделя только начиналась. Но он уже знал: они его. Все до одной.

Вопрос оставался только в том, что делать с этим дальше.

Утро седьмого дня встретило Коноху серым небом и влажным воздухом после ночного дождя.

Ашборн шёл к академии один. Сарада задержалась у ворот — её встретила Сакура, и они говорили о чём-то негромко, склонив головы друг к другу. Он не стал ждать.

Женщины разъехались накануне. Ино и Темари сняли дом в восточном квартале — небольшой, с глухими ставнями и высоким забором. Хината вернулась к детям. Цунаде — в больницу. Сакура и Шизуне — к своим обязанностям. ТенТен заперла оружейную лавку и уехала к родственникам в Страну Чая.

Неделя кончилась.

Но ничего не кончилось.

Ашборн толкнул дверь академии и сразу услышал голоса — громкие, возбуждённые, с нотками скандала. Он остановился в коридоре, прислушиваясь.

— …моя мать сказала, что Темари собрала вещи и ушла. Просто ушла. Оставила Шикадая.

— А Ино? Моя видела, как она выходила из дома Сая с одной сумкой.

— Они что, сговорились?

— Да нет, ты слышал? Я слышал, что у них мужик один на двоих.

— Да ну брось.

— А кто тогда? Шикамару — ходячий калькулятор, Сай вообще молчит годами…

Ашборн вошёл в класс.

Разговор стих на секунду — ровно настолько, чтобы все успели заметить его. Потом зашелестел снова, но тише, с оглядкой.

Он сел за свою парту. Сарада вошла следом, скользнула на место рядом, не глядя на него.

Боруто уже сидел впереди, сжав челюсть так, что желваки ходили под кожей. Он смотрел в стол и делал вид, что не слышит.

Но слышали все.

— А вы видели мать Боруто вчера на рынке? — донеслось с задней парты.

— Видел. Она в том платье была, синем, с разрезом.

— У неё фигура — огонь. Для женщины, родившей троих…

— А сестру его видели? Химавари. Она в парке была с подругами, в шортах таких коротких…

— Да она вообще красотка. Не зря говорят, что у Узумаков кровь особая.

Боруто вскочил.

— Заткнитесь!

Парень на задней парте — кто-то из класса Б — поднял брови.

— Чего ты? Мы ж ничего такого.

— Я сказал — заткнитесь!

Боруто рванул через ряд. Кто-то вскрикнул. Парта с грохотом съехала в сторону, когда он врезался в говорившего, сбивая его с ног.

— Ты охренел?! — заорал тот, пытаясь высвободиться.

Боруто сидел на нём верхом, вцепившись в воротник.

— Ещё раз скажешь про мою мать или сестру — я тебе зубы пересчитаю!

Класс взорвался шумом. Кто-то свистел, кто-то пытался растащить, кто-то просто орал.

Ашборн остался сидеть.

Он смотрел на брата — на его красное лицо, на побелевшие костяшки, на то, как дрожали его руки. Боруто не просто злился. Он был унижен. Стыд и ярость смешались в нём в такую гремучую смесь, что он уже не соображал, что делает.

— Прекратите! — в дверях стоял преподаватель — Ивамото, сухой мужчина с седыми висками. — Боруто Узумаки — немедленно прекрати!

Боруто отпустил воротник, откатился в сторону. Встал, отряхивая колени. Говоривший поднимался с пола, вытирая разбитую губу.

— В кабинет директора, — сказал Ивамото. — Оба.

Боруто вышел, не оборачиваясь.

В классе повисла тишина. Потом кто-то хмыкнул.

— Ну и псих.

— А чего он? Мы ж правду сказали.

— Мать у него и правда красивая. И сестра. Что ж теперь — не говорить?

Ашборн поднялся.

— Хватит.

Голос его был спокоен, но в нём прорезалась та холодная нотка, от которой разговоры затихали сами собой.

Он обвёл класс взглядом.

— У кого-то есть ещё вопросы по поводу семьи Узумаки?

Никто не ответил.

— Вот и хорошо.

Он сел обратно.

Сарада покосилась на него, но ничего не сказала.

До звонка оставалось десять минут. Ашборн смотрел в окно на серое небо и думал о том, что Боруто теперь точно начнёт копать. Вопрос только — в какую сторону.

Когда занятия закончились, он нашёл брата во дворе. Боруто сидел на скамейке у входа, сжимая в руках скомканный свиток.

— Ты как?

— Нормально.

— Не похоже.

Боруто поднял на него глаза — злые, усталые.

— Ты слышал, что они говорили. Про маму. Про Химавари.

— Слышал.

— И тебе плевать?

Ашборн сел рядом.

— Мне не плевать. Но дракой ты ничего не докажешь. Только подтвердишь, что они задели тебя.

— А что мне делать? Молчать?

— Да.

Боруто дёрнулся, будто его ударили.

— Ты серьёзно?

— Если будешь реагировать на каждую сплетню — они будут множиться. Если пропустишь мимо ушей — утихнут сами.

— Легко тебе говорить. Ты вообще на всё смотришь сверху вниз.

Ашборн промолчал.

Боруто встал, швырнул свиток на скамейку.

— Знаешь что? Я не хочу быть таким, как ты. Холодным. Расчётливым. — Он посмотрел на брата в упор. — Я хочу быть тем, кто защищает семью. Даже если для этого нужно набить кому-то морду.

Он развернулся и ушёл.

Ашборн остался сидеть.

Скамейка была холодной. Ветер тянул с запада, принося запах пыли и увядших цветов.

Он закрыл глаза.

Брат прав. Он — холодный и расчётливый. Но Боруто не знает, кого на самом деле нужно защищать. И от кого.

Ашборн поднялся, подобрал свиток и пошёл к выходу.

Вечером его ждали. Все девять.

Он знал это, не проверяя.

Месяц прошёл с тех пор, как женщины разъехались с виллы у моря.

Воздух стал прохладнее. Листья на деревьях вдоль главной улицы начали желтеть, и рынок уже торговал хурмой вместо летних дынь. Коноха жила своей жизнью — ровной, привычной, не замечающей того, что творилось под поверхностью.

Ашборн шёл к академии один. Утро было ясным, и солнце уже поднималось над крышами, обещая жаркий день. Он миновал Хокаге-башню, где Наруто, по слухам, ночевал вторую ночь подряд в кабинете. Ничего не изменилось. Никогда не менялось.

Инцидент с Нуэ случился три недели назад.

Ашборн вспоминал его как череду событий, которые он наблюдал со стороны, зная наперёд каждое следующее. Сумире Какей оказалась в центре — девочка, выращенная в тени чужого эксперимента, с существом, которое носила в себе. Её простили. Восстановили в академии. Спрятали правду под ковёр бюрократии.

Всё шло по сценарию.

Кроме одного.

Он завернул за угол и увидел их у ворот. Боруто стоял рядом с Сумире, что-то рассказывал, размахивая руками. Она смеялась — открыто, легко, запрокинув голову. Её пальцы коснулись его плеча, когда она поправляла воротник его куртки.

Ашборн остановился.

В его памяти Сумире оставалась тихой, незаметной девочкой, которая исчезала из сюжета после инцидента. Но здесь — здесь она стояла рядом с его братом, и между ними было то, чего он не предусмотрел.

Они встречались.

Не просто дружили. Не просто работали в паре. Встречались.

Ашборн моргнул, переваривая эту мысль.

Боруто поднял голову и заметил его.

— Эй, Аш!

— Брат.

Сумире поклонилась, сложив руки перед собой. — Доброе утро, Узумаки-сан.

— Какей-сан.

Он прошёл мимо, не замедляя шага.

В классе было шумно. Кто-то перекрикивался через ряд, кто-то листал свитки, кто-то жевал на ходу. Ашборн сел на своё место у окна и положил сумку на парту.

Дверь открылась.

И тишина упала такой плотной стеной, что стало слышно, как за окном воркуют голуби.

Сарада Учиха вошла в класс, и это была не та Сарада, которую все знали.

Юбка — едва прикрывающая бёдра. Блузка расстёгнута на три пуговицы, открывая ключицы и начало груди. Волосы распущены и уложены волнами, которых у неё никогда не было. Губы — ярко-красные. Глаза подведены так густо, что взгляд казался тяжёлым, почти хищным.

Туфли на каблуках. Она никогда не носила каблуки.

Сарада прошла к своей парте, цокая по деревянному полу. Села. Закинула ногу на ногу. Достала учебник.

Класс молчал.

Кто-то сзади выдохнул — слишком громко, слишком растерянно.

— Это Сарада?

— Да быть не может...

— Ты видел её юбку?

— Она как... как те женщины из квартала развлечений.

— Заткнись, она услышит.

Сарада медленно повернула голову и посмотрела на говорившего в упор. Взгляд её был спокойным, но в нём читалось что-то новое — уверенность, которой раньше не было.

— Я слышу, — сказала она ровно. — И мне всё равно, что вы думаете.

Парень покраснел и уткнулся в стол.

Ашборн смотрел на неё со своего места.

Она не обернулась. Не посмотрела в его сторону. Сидела прямо, с идеальной осанкой, и делала вид, что читает. Но он видел, как её пальцы чуть дрожали, переворачивая страницу.

Она нервничала. Просто прятала это за краской и тканью.

— Учиха-сан... — начал кто-то с первой парты, но договорить не успел — вошёл преподаватель.

Урок начался.

Но никто не слушал.

Взгляды то и дело возвращались к Сараде. К её оголённым плечам. К короткой юбке. К ярким губам. Она сидела, не реагируя, и только раз, когда учитель отвернулся к доске, позволила себе короткий взгляд в сторону Ашборна.

Он встретил его. Не кивнул. Не улыбнулся. Просто смотрел.

Она отвела глаза первой.

После занятий Ашборн вышел во двор и остановился у скамейки. День был жарким, и тень от старого дуба давала прохладу. Он сел, расстегнул верхнюю пуговицу куртки и закрыл глаза.

Рядом зашуршала трава.

— Ты не сказал ни слова.

Он открыл глаза. Сарада стояла перед ним, скрестив руки на груди. Солнце светило ей в спину, и её тень падала на его лицо.

— О чём?

— О том, как я выгляжу.

— А должен был?

Она прикусила губу — жест, который выдавал её с головой. Под всей этой краской и короткой юбкой она оставалась той же Сарадой, которая не выносила неопределённости.

— Все пялились. Все шептались. А ты сидел и смотрел в окно.

— Я заметил.

— И?

Ашборн поднялся. Теперь они стояли лицом к лицу, и он был выше ровно настолько, чтобы ей приходилось поднимать подбородок.

— Ты сделала это для себя или для меня?

Сарада замерла.

— Я... — она запнулась. — Я сделала это, потому что хотела.

— Тогда зачем тебе моё одобрение?

Она открыла рот. Закрыла. Отвела взгляд.

— Мать сказала, что ты собираешь всех. Что у тебя теперь есть... — она сделала паузу, подбирая слово, — круг. И я подумала, что если я буду выглядеть как они, ты заметишь меня быстрее.

Ашборн молчал.

— Глупо, да? — спросила она тихо.

— Нет.

Она подняла глаза.

— Это честно.

Он шагнул ближе. Один шаг. Достаточно, чтобы между ними осталось полметра.

— Ты не должна становиться кем-то другим, чтобы быть в моём кругу. Ты уже там.

Сарада сглотнула.

— Тогда зачем ты смотрел на меня так, будто я чужая?

— Потому что ты удивила меня. — Он позволил себе лёгкую усмешку. — Это редко случается.

Она выдохнула — с облегчением, с тенью улыбки.

— Значит, тебе нравится?

— Мне нравится, что ты решилась.

Она кивнула, принимая ответ, и развернулась, чтобы уйти. Но остановилась на полпути.

— Ашборн.

— Да?

— Сумире и Боруто теперь вместе. Ты знал?

— Узнал сегодня утром.

— Это странно, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думала, Боруто будет вечно бегать за мной. А он нашёл кого-то другого.

— Люди меняются.

— Да. — Она оглянулась через плечо. — Я знаю.

И ушла.

Ашборн остался стоять под дубом.

Ветер нёс запах пыли и увядшей листвы. Где-то вдалеке кричали дети, гоняя мяч по тренировочному полю. Жизнь в Конохе шла своим чередом.

Он подумал о Боруто. О том, как брат улыбался у ворот. О том, как Сумире касалась его плеча. О том, что он этого не предвидел.

Потом подумал о Сараде. О её короткой юбке и ярких губах. О том, как она искала его взгляда в классе.

Они менялись. Все они.

Вопрос был в том, что будет, когда перемены станут заметны не только ему.

Он поднял сумку и пошёл к выходу из академии. Вечером его ждали. Все девять. И ещё две, которые пока не знали, что уже принадлежат ему.

Он улыбнулся — одними уголками губ.

Месяц прошёл. Но это было только начало.

Утро в академии начиналось с привычного шума. Ашборн сидел на подоконнике в холле второго этажа, наблюдая, как ученики заполняют коридоры. Солнце уже поднялось, и в открытые окна тянуло теплом и пылью с тренировочных полей.

Боруто появился у входа вместе с Сумире.

Они шли рядом — ближе, чем просто одноклассники. Сумире что-то рассказывала, и Боруто слушал, наклонив голову, не перебивая, не размахивая руками. Он улыбался — открыто, по-мальчишески, и в этой улыбке не было ни следа прежней настороженности.

Ашборн смотрел, как они проходят мимо лестницы. Боруто даже не поднял головы. Не оглянулся. Не искал его взглядом.

Раньше он всегда знал, где стоит Ашборн. Чувствовал его присутствие, как занозу, которую не мог вытащить. Теперь он держал Сумире за руку, и весь мир для него сузился до её пальцев.

Ашборн позволил себе короткую усмешку.

Хорошо.

Он спрыгнул с подоконника и направился к лестнице. Боруто больше не следил за ним. Не замечал, как поздно Ашборн возвращается домой. Не прислушивался к разговорам матери и сестры. Его голова была занята другим — девушкой, которая смотрела на него так, будто он был единственным человеком в комнате.

Идеально.

После первого урока Ашборн вышел во двор. Дуб у западной стены давал густую тень, и он сел на скамью, расстегнув куртку. Ветра не было. Воздух стоял плотный, нагретый, и листья на ветвях висели неподвижно.

Голоса за спиной он услышал не сразу.

— Сарада! Подожди!

Чочо.

Ашборн не обернулся. Он сидел достаточно далеко, чтобы его не заметили сразу, но достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Он замер, прикрыв глаза, делая вид, что дремлет.

Шаги остановились в нескольких метрах от него.

— Что ты хотела? — голос Сарады звучал напряжённо.

— Я хотела поговорить. Без свидетелей.

— Мы на школьном дворе.

— Значит, без лишних ушей.

Пауза. Ашборн слышал, как Чочо переступила с ноги на ногу.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она. — Совсем иначе.

— Я просто сменила стиль.

— Сарада. — Чочо вздохнула. — Я знаю тебя с детского сада. Ты никогда не носила каблуки. Ты никогда не красила губы так ярко. И ты никогда не расстёгивала блузку до груди, даже на тренировках в жару.

Молчание.

— Это из-за него? — спросила Чочо тихо.

— Из-за кого?

— Не притворяйся. Ты знаешь, о ком я.

Сарада молчала долго. Ашборн слышал, как она дышит — прерывисто, сбивчиво.

— Я не знаю, о чём ты говоришь.

— Врёшь, — Чочо сказала это без злости, скорее устало. — Ты врёшь, и у тебя это плохо получается. Твой голос дрожит.

— Чочо...

— Я не осуждаю. Я просто хочу понять. Ты меняешься ради него? Чтобы он заметил?

Сарада выдохнула — резко, будто сбрасывая груз.

— Я не знаю, — сказала она. — Честно. Я просто... я почувствовала, что хочу быть другой. Хочу, чтобы он увидел меня. Не как одноклассницу. Не как дочь Саске. А как...

— Как женщину? — подсказала Чочо.

— Да.

Тишина повисла между ними, плотная, как воздух перед грозой.

— Он опасен, — сказала Чочо. — Ты это знаешь?

— Знаю.

— И ты всё равно хочешь быть с ним?

— Я не знаю, хочу ли я быть с ним, — голос Сарады стал твёрже. — Я знаю только, что не хочу быть в стороне. Не хочу смотреть, как другие получают то, что я могла бы иметь.

— Другие?

— Ты видела его мать? — спросила Сарада вдруг. — Видела, как она на него смотрит? Как она одета? Как ведёт себя рядом с ним?

Чочо молчала.

— И Химавари, — продолжила Сарада. — Она тоже изменилась. Они все изменились. И я хочу понять, почему.

— Ты хочешь стать одной из них.

— Я хочу знать, что это даёт.

Ашборн открыл глаза.

Он поднялся со скамьи и шагнул в сторону девушек. Они стояли у старого клёна — Чочо скрестив руки на груди, Сарада спиной к нему.

— Хороший вопрос, — сказал он негромко.

Обе вздрогнули.

Сарада резко обернулась. Глаза её расширились, щёки вспыхнули под слоем румян. Чочо напряглась, готовая защищать подругу.

— Ты подслушивал? — спросила она.

— Я сидел здесь первым.

— Это не ответ.

— Это факт.

Чочо шагнула вперёд, заслоняя Сараду.

— Слушай, Узумаки. Я не знаю, что ты делаешь с женщинами, но Сараду я не дам в обиду. Она моя подруга, и если ты причинишь ей боль...

— Ты остановишь меня? — Ашборн посмотрел на неё спокойно. — Чем?

Чочо открыла рот, но не нашла слов.

— Не надо, — Сарада коснулась её плеча. — Чочо, не надо.

— Но...

— Я сама.

Сарада вышла вперёд и встала перед Ашборном. Теперь между ними не было никого. Она подняла подбородок, встречая его взгляд.

— Ты слышал, что я сказала.

— Да.

— И что ты думаешь?

Ашборн смотрел на неё. На яркие губы. На открытую шею. На пальцы, сжатые в кулаки, чтобы скрыть дрожь.

— Я думаю, что ты смелее, чем кажешься.

Сарада моргнула.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Он шагнул в сторону, обходя её.

— Ты хочешь знать, что это даёт. Приходи сегодня вечером в старую больницу. Узнаешь.

Он пошёл к выходу со двора, чувствуя их взгляды на своей спине.

Чочо что-то зашептала — быстро, взволнованно. Сарада ответила коротко, и Ашборн не расслышал слов. Но он знал, что она придёт.

Они все приходили.

Он вышел за ворота академии и остановился, глядя на небо. Облака плыли медленно, и где-то вдалеке кричали ястребы. День обещал быть долгим.

Боруто больше не следил за ним. Сарада сделала выбор. Вечером его ждали девять, и скоро их станет десять.

Вопрос был не в том, сколько ещё женщин войдут в его круг.

Вопрос был в том, кто заметит это первым — и что сделает, когда заметит.

Ашборн улыбнулся и пошёл домой, где его ждал обед, приготовленный Хинатой, и разговор, которого он ждал весь день.

Дом встретил его тишиной и запахом жареного лука. Ашборн стянул куртку в прихожей и прислушался: из кухни доносился ровный стук ножа, и он узнал его — Хината резала овощи, не торопясь, с той спокойной уверенностью, что появилась у неё за последние месяцы.

Он прошёл на кухню и остановился в дверях.

Хината стояла у стола в лёгком домашнем платье, перехваченном поясом. Волосы были собраны в низкий хвост, и она чуть повернула голову, услышав его шаги.

— Ты рано.

— Уроки кончились.

— Химавари ещё в академии. Боруто сказал, что задержится с Сумире.

Ашборн кивнул и сел за стол. Хината поставила перед ним чашку чая — горячего, с мятой, как он любил. Её пальцы задержались на его плече на секунду дольше, чем нужно, и он чувствовал это прикосновение даже после того, как она отошла.

— Что-то случилось? — спросила она, не оборачиваясь.

— С чего ты взяла?

— Ты молчишь. Обычно ты молчишь, когда думаешь о чём-то важном.

Ашборн отпил чай.

— Сегодня я разговаривал с Сарадой.

— Я знаю. Сакура сказала.

Он поднял бровь.

— Она заходила утром, — пояснила Хината. — Сказала, что ты пригласил её дочь в старую больницу.

— И ты не спрашиваешь, зачем?

Хината повернулась к нему. В её глазах не было тревоги — только спокойное ожидание.

— Я знаю, что ты делаешь. Ты собираешь тех, кто готов тебе принадлежать. Сарада сделала выбор. Я не буду его оспаривать.

Ашборн смотрел на неё и думал о том, как сильно она изменилась. Год назад она бы спросила, не больно ли ему, не устал ли он, не хочет ли поговорить. Теперь она принимала его решения как свои собственные.

— Но дело не только в Сараде, — добавила Хината, возвращаясь к нарезке. — Ты о чём-то ещё.

Ашборн молчал, глядя в чашку.

Он думал о Чочо.

Не о её словах — о том, как она их сказала. Как стояла перед ним, заслоняя подругу, готовая драться за неё, хотя понимала, что проиграет. Как смотрела — не со страхом, а с оценкой. Она видела его. Не маску гениального мальчика, не сына Хокаге, не красавчика с белыми волосами. Она видела то, что он скрывал — и не испугалась.

Большинство людей в Конохе принимали его за то, чем он казался. Одарённый ребёнок, немного высокомерный, немного странный. Учителя хвалили его успехи, одноклассники завидовали внешности, взрослые женщины задерживали взгляды на его лице.

Но Чочо смотрела иначе.

Она видела угрозу. Видела власть. Видела сеть, которую он плел вокруг её подруги, и пыталась эту сеть разорвать.

Ашборн усмехнулся.

— Что? — спросила Хината.

— Ничего. Просто вспомнил одну разговорчивую девушку.

— Чочо?

Он поднял взгляд.

— Ты следишь за моими мыслями?

— Я слежу за тем, что происходит в деревне, — поправила Хината. — Темари сказала, что Чочо видела вас во дворе. И что она выглядела расстроенной.

— Темари слишком много болтает.

— Она беспокоится. Мы все беспокоимся.

Ашборн отставил чашку.

— Чочо умна. Она заметила то, что другие пропустили. И она не боится говорить об этом.

— Это опасно?

— Пока нет. Но она наблюдательна. А наблюдательные люди рано или поздно начинают задавать вопросы.

Хината положила нож и вытерла руки полотенцем.

— Ты хочешь её остановить?

— Нет. — Ашборн покачал головой. — Я хочу понять, откуда в ней это.

Он замолчал, и в тишине кухни вдруг отчётливо прозвучала мысль, которую он гнал от себя весь день.

Чочо была дочерью Чоуджи и Каруи.

Каруи.

Женщина из Скрытого Облака, которая вышла замуж за наследника клана Акимичи и осела в Конохе. Ашборн видел её несколько раз — на праздниках, в лавке мясника, у ворот деревни, когда она провожала мужа в патруль. Высокая, смуглая, с резкими чертами лица и острым взглядом. Она держалась прямо, говорила громко и не боялась спорить с мужчинами.

Она была сильной.

И она была матерью Чочо.

Ашборн провёл пальцем по краю чашки.

Каруи перешла из Облака в Коноху, оставила свою деревню ради мужа. Она знала, что такое быть чужой. Знала, что такое выбирать. И она вырастила дочь, которая не боялась смотреть правде в глаза.

Если Чочо унаследовала её наблюдательность, то Каруи...

— Ты о чём-то задумался, — сказала Хината тихо.

— Да.

— Хочешь рассказать?

Ашборн поднял на неё взгляд. Чёрные склеры, красные зрачки с пульсирующими звёздами — она смотрела в них без страха, без отвращения, без вопросов. Она просто ждала.

— Я подумал о Каруи, — сказал он.

Хината замерла.

— Жене Чоуджи?

— Да.

— Ты хочешь...

— Я хочу встретиться с ней. Поговорить.

Хината опустила глаза на свои руки. Она молчала долго, и Ашборн видел, как она переваривает его слова, примеряет их к себе, ищет в них угрозу.

— Она замужем, — сказала наконец Хината.

— Я знаю.

— У неё дочь.

— Я знаю.

— И она старше тебя.

Ашборн улыбнулся — не насмешливо, скорее устало.

— Это никогда не было помехой.

Хината поджала губы, но не стала спорить. Она подошла к столу, села напротив него и взяла его руки в свои.

— Ты знаешь, что делаешь, — сказала она. — Я верю тебе. Но будь осторожен. Чоуджи — не Шикамару. Он не простит.

— Я знаю.

— И Каруи — не Темари. Она не будет молчать, если ей что-то не понравится.

— Я знаю.

Хината сжала его пальцы.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Ашборн посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, и тени от деревьев удлинялись, ложась на траву чёрными полосами.

— Потому что я хочу понять, — сказал он. — Чочо видит то, что другие не замечают. И я хочу знать, от кого у неё этот дар.

— Ты хочешь её мать.

— Я хочу её узнать.

Хината отпустила его руки и встала. Она вернулась к столу, взяла нож, и через секунду на доску снова полетели ровные кружки моркови.

— Тогда приведи её, — сказала она не оборачиваясь. — Сегодня вечером. Я приготовлю ужин на всех.

Ашборн смотрел на её спину, на прямую линию плеч, на спокойные движения рук.

Она не спрашивала, зачем. Не просила объяснений. Она просто приняла его решение и сделала его частью своего дня.

Женщины, которые его окружали, привыкали к его правилам.

Но Каруи была другой.

Она не привыкнет.

И это делало игру интереснее.

Ашборн поднялся, взял куртку и направился к выходу.

— Я вернусь к ужину, — сказал он.

— Я буду ждать.

Он вышел на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо прохладой. Вдалеке зажигались огни, и где-то в квартале Акимичи горел свет в окнах второго этажа.

Ашборн поправил воротник и пошёл в ту сторону.

Десять.

Сегодня их станет десять.

В квартале Акимичи пахло жареным мясом и специями. Ашборн подошёл к двухэтажному дому с широкими окнами и тёмной черепицей — добротное строение клана, где каждая деталь говорила о достатке и основательности. Он постучал.

Дверь открыла Чочо.

Она удивлённо моргнула, узнав его, и сразу напряглась — плечи поднялись, взгляд стал колючим.

— Ты чего пришёл?

— К тебе, — спокойно ответил Ашборн. — Поговорить.

— Мы уже говорили.

— Не обо всём.

Чочо прищурилась, но посторонилась, пропуская его внутрь. В прихожей горел тусклый свет, пахло деревом и старой мебелью. Из глубины дома доносился приглушённый звук — что-то ритмичное, похожее на стук.

— Отец на дежурстве, — сказала Чочо, закрывая дверь. — Мать дома, но она занята.

— Чем?

Чочо повела плечом.

— Сказала, не мешать. Она часто закрывается в своей комнате по вечерам.

Ашборн кивнул и шагнул в коридор.

— Эй, — окликнула его Чочо. — Ты куда?

— Хочу поздороваться с твоей матерью.

— Она не любит гостей без предупреждения.

— Я ненадолго.

Он прошёл мимо неё, и Чочо, поколебавшись, двинулась следом. Коридор уходил вглубь дома, мимо кухни, мимо лестницы на второй этаж. Звук становился отчётливее — ритмичный, с присвистом, и Ашборн узнал его.

Удар плётки.

Чочо остановилась у двери в конце коридора.

— Она там, — тихо сказала она. — Но я не советую...

— Подожди здесь.

Ашборн толкнул дверь.

Комната оказалась спальней — широкой, с тяжёлыми шторами на окнах и кроватью у стены. Свет горел только от лампы на тумбе, бросая длинные тени на пол.

Каруи стояла спиной к двери.

На ней был обтягивающий чёрный костюм из латекса, плотно облегающий каждую линию тела. Высокие сапоги на шнуровке, перчатки до локтя, ошейник с шипами. В правой руке она держала короткую плётку, и Ашборн видел, как она заносит её для очередного удара.

Плётка хлестнула по собственной спине — резко, со свистом. Каруи выдохнула сквозь зубы, и в этом выдохе слышалось не боль, а что-то другое.

— Я хочу быть рабыней, — прошептала она. — Хочу быть шлюхой. Хочу, чтобы меня взяли.

Она опустила плётку и потянулась к тумбе, где лежали игрушки — несколько разных форм и размеров. Её пальцы сжали одну, и она, не разгибаясь, начала вводить её в себя, тихо постанывая.

Ашборн стоял в дверях, не двигаясь.

Он видел её лицо в зеркале на стене — глаза закрыты, губы приоткрыты, на лбу испарина. Она была полностью поглощена собой, своим ритуалом, своей нуждой.

Она не слышала, как он вошёл.

Ашборн шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал отчётливо, и Каруи замерла.

Она медленно обернулась.

Увидев его, она не вскрикнула. Не отдёрнула руку. Не попыталась прикрыться. Она просто смотрела на него — широко распахнутыми глазами, в которых мелькнуло узнавание, а потом что-то тёмное и жадное.

— Ты, — выдохнула она.

— Я.

Каруи медленно выпрямилась, не убирая игрушку. Латекс скрипнул при движении.

— Как долго ты стоял?

— Достаточно.

Она усмехнулась — криво, зло, с вызовом.

— И что ты думаешь?

Ашборн шагнул ближе. Свет лампы упал на его лицо, и Каруи увидела его глаза — чёрные склеры, красные зрачки с пульсирующими звёздами.

Она не отвела взгляд.

— Я думаю, — сказал он тихо, — что ты давно этого ждала.

Каруи сглотнула.

— Ты не ошибся.

Плётка выпала из её руки на пол.

Каруи смотрела на него снизу вверх, не пытаясь прикрыться, не пытаясь оправдаться. Латекс блестел в тусклом свете лампы, и Ашборн видел, как тяжело и часто поднимается её грудь.

— Ты красивый, — сказала она вдруг, и голос её дрогнул. — Самый красивый мужчина, которого я видела. Ты годишься мне в сыновья, но я хочу, чтобы ты стал моим господином.

Ашборн наклонился и поднял плётку с пола. Кожаный рукоятка легла в ладонь удобно, будто была сделана для его руки.

— Ты уверена?

— Да.

Он шагнул к ней, и Каруи не отступила. Плётка свистнула в воздухе и опустилась на её спину — резко, точно. Латекс взвизгнул, и Каруи выдохнула, но не отдёрнулась.

— Ещё, — попросила она.

Ашборн ударил снова. И снова. Каруи прикусила губу, но не издала ни звука — только дыхание стало чаще, а пальцы вцепились в край кровати.

— Ты хочешь быть моей?

— Да, — выдохнула она.

Он отбросил плётку в сторону и рванул латекс на её бёдрах. Ткань треснула, обнажая кожу, влажную от пота и смазки. Каруи ахнула, когда он толкнул её вперёд, заставляя опереться на кровать.

— Ты будешь делать, что я скажу, — сказал он, проводя рукой по её спине.

— Всё, что скажешь.

Ашборн прижался к ней сзади, и Каруи выгнулась навстречу, принимая его вес, его движение, его напор. Она застонала, уткнувшись лицом в покрывало, и в этом звуке слышалось не страдание, а освобождение.

— Ты должна забеременеть от меня, — сказал он ей на ухо, и голос его был низким и твёрдым. — Ты хочешь этого?

— Да, — прошептала она. — Да, хочу.

Он двигался ритмично, глубоко, и Каруи отвечала каждым движением, каждой дрожью тела. Она сжимала покрывало пальцами, и по щеке её текла слеза — не боли, а счастья.

Наконец она получила господина.

Она почувствовала, как он напрягся, и вскрикнула, принимая его семя, чувствуя, как оно заполняет её, горячее и густое. Она хотела этого. Она хотела носить его ребёнка.

Ашборн остался внутри неё, тяжело дыша, и Каруи не шевелилась, боясь спугнуть момент.

— Ты мой, — прошептала она. — Теперь ты мой господин.

Он медленно вышел из неё, и Каруи почувствовала пустоту, но вместе с ней — удивительную полноту. Она перевернулась на спину и посмотрела на него снизу вверх, не скрывая слёз.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что пришёл.

Ашборн поправил одежду и протянул ей руку.

— Вставай. Чочо ждёт в коридоре.

Каруи взяла его руку и поднялась, не заботясь о разорванном костюме.

— Я скажу ей, что ухожу с тобой, — сказала она просто. — Она поймёт.

Ашборн кивнул и открыл дверь.

Чочо стояла в коридоре, прислонившись к стене. Она посмотрела на мать в разорванном латексе, на её счастливое лицо, на спокойное выражение Ашборна — и не сказала ни слова.

— Я ухожу с ним, — сказала Каруи, проходя мимо дочери.

Чочо проводила её взглядом, а потом посмотрела на Ашборна.

— Ты знаешь, что делаешь?

— Знаю.

— Отец убьёт тебя, когда узнает.

— Не узнает, — ответил Ашборн. — Если ты не скажешь.

Чочо долго смотрела на него, а потом опустила глаза.

— Я не скажу.

Ашборн вышел за Каруи на улицу, и ночная Коноха приняла их в свою темноту. Впереди был долгий разговор с Хинатой — и ещё одна женщина в его кругу. Он знал, что число будет расти, пока не станет слишком большим, чтобы скрывать.

Но это будет потом.

Сейчас он вёл Каруи к дому Узумаки, и впервые за долгое время чувствовал, что контроль остаётся за ним.

Дом Узумаки встретил их приглушённым светом в окнах первого этажа. Ашборн открыл дверь и пропустил Каруи вперёд. Она ступила через порог босиком — туфли остались в её спальне, — и латексный костюм, разорванный на бёдрах, блестел в прихожей под лампой.

Хината вышла из гостиной и остановилась. Она перевела взгляд с разорванного латекса на счастливое лицо Каруи, потом на Ашборна, и брови её дрогнули.

— Уже? — спросила она тихо.

— Да, — ответил Ашборн.

Хината помолчала, рассматривая Каруи так, будто видела её впервые. Каруи не пряталась — стояла прямо, подняв подбородок, и смотрела на хозяйку дома без вызова, но и без стыда.

— Ты быстро, — сказала Хината, и в голосе её послышалось удивление, смешанное с чем-то похожим на уважение. — Я думала, она будет сопротивляться дольше.

— Я ждала этого, — отозвалась Каруи. — Просто не знала, как попросить.

Хината шагнула ближе и коснулась плеча Каруи — осторожно, будто проверяла, настоящая ли она.

— Пойдём. Я приготовила чай.

Они прошли в гостиную. Ашборн сел в кресло у окна, наблюдая, как две женщины устраиваются на диване. Каруи села на край, сцепив руки на коленях, и латекс скрипнул при каждом движении.

Хината разлила чай и села напротив.

— Ты давно хотела этого?

— С того дня, как увидела его на улице, — призналась Каруи. — Я думала, это пройдёт. Не прошло.

— Я знаю, — кивнула Хината. — Я тоже думала, что пройдёт.

Каруи подняла чашку, но не отпила. Она смотрела на Хинату, и в глазах её мелькнуло узнавание.

— Ты изменилась, — сказала она вдруг. — Я помню тебя другой. Тихой. Ты пряталась за спиной Наруто и говорила шёпотом.

— Я была другой, — согласилась Хината. — Он меня изменил.

Каруи посмотрела на Ашборна, потом снова на Хинату.

— Ты не злишься, что я пришла?

— Нет. — Хината отпила чай и поставила чашку на стол. — Я знала, что рано или поздно он приведёт ещё кого-то. Я первая, но не единственная.

Каруи медленно кивнула, и в этом кивке было понимание.

— Твоя дочь, — сказала Хината, меняя тему. — Чочо. Она видит людей насквозь. Я заметила это ещё в академии.

Каруи улыбнулась — впервые с тех пор, как вошла в дом.

— Это от меня. Я всегда чувствовала, кто чего стоит. И кто чего хочет на самом деле.

— Поэтому ты сразу согласилась, — поняла Хината.

— Поэтому я сразу согласилась, — подтвердила Каруи. — Я увидела в нём то, что искала. И не стала ждать.

Она помолчала, глядя в чашку, а потом подняла глаза на Хинату.

— У меня есть подруга. Самуи. Она была на войне — та, что с жёлтыми волосами и высокой грудью. Она давно ищет такого, как он. Сильного. Того, кто скажет, что делать, и не даст усомниться.

Хината взглянула на Ашборна.

— Ты знаешь её?

— Видел в деревне, — ответил он. — Не говорил с ней.

— Она придёт, если я позову, — сказала Каруи. — Она мне доверяет.

В комнате стало тихо. Хината смотрела на Каруи, и в её взгляде читалось не ревность, а любопытство.

— Ты хочешь привести её сюда?

— Если ты позволишь, — ответила Каруи. — И если он захочет.

Обе женщины посмотрели на Ашборна.

Он поднялся с кресла и подошёл к окну. Ночная Коноха лежала перед ним — тёмная, тихая, полная домов, где спали женщины, которые ещё не знали, что будут принадлежать ему.

— Приведи её, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра.

Каруи выдохнула, и в этом выдохе слышалось облегчение.

Хината подошла к нему сзади и положила руку ему на плечо.

— Ты знаешь, что делаешь, — сказала она тихо.

— Знаю.

Она помолчала, а потом добавила:

— Я рада, что ты привёл её сюда. Что ты не прячешь это от меня.

Ашборн повернулся и встретил её взгляд.

— Ты всегда будешь первой.

Хината улыбнулась — мягко, почти благодарно, — и отпустила его плечо.

— Я приготовлю комнату для Каруи.

— Я останусь с ним, — сказала Каруи, и в голосе её прозвучала твёрдость, которой не было минуту назад.

Хината посмотрела на неё, потом на Ашборна, и кивнула.

— Тогда я принесу полотенца.

Она вышла, и Каруи поднялась с дивана. Латекс скрипнул, когда она подошла к Ашборну и остановилась в шаге от него.

— Ты не пожалеешь, — сказала она. — Самуи — хорошая женщина. Сильная. Она будет служить тебе верно.

— Посмотрим, — ответил Ашборн.

Каруи коснулась его груди кончиками пальцев, и в этом жесте было обещание.

— Я покажу ей дорогу к тебе. А ты покажешь ей, куда идти.

Ашборн взял её руку и поднёс к губам.

— Завтра, — сказал он. — А сегодня ты принадлежишь мне.

Каруи улыбнулась, и в её улыбке было то, чего не было прежде, — покой.

Утром Ашборн проснулся от света, пробивавшегося сквозь шторы. Каруи спала рядом, её дыхание было ровным, а латексный костюм съехал с плеча, открывая кожу со следами вчерашней ночи.

Он поднялся, не разбудив её, и прошёл на кухню. Хината уже была там — стояла у плиты с чашкой чая и смотрела в окно.

— Она ещё спит? — спросила Хината, не оборачиваясь.

— Да.

— Я постелила ей в комнате для гостей. Но она не пришла.

Ашборн сел за стол.

— Она осталась со мной.

Хината повернулась и посмотрела на него. В её взгляде не было обиды — только принятие.

— Ты сегодня идёшь встречать Самуи?

— Каруи приведёт её.

Хината кивнула и поставила чашку.

— Я подготовлю дом.

Через час Каруи ушла. Ашборн ждал в гостиной, глядя на улицу сквозь тонкую занавеску. День начинался ясным — солнце поднималось над Конохой, заливая крыши золотом.

Она пришла ближе к полудню.

Самуи вошла в дом следом за Каруи — высокая, с жёлтыми волосами, собранными в пучок, и спокойным, внимательным взглядом. На ней была тёмная куртка и брюки — одежда путешественницы, привыкшей к дороге.

Она остановилась на пороге гостиной и посмотрела на Ашборна. В её глазах мелькнуло узнавание — она видела его раньше, в деревне, но не решалась подойти.

— Каруи сказала, ты хотел меня видеть, — произнесла Самуи. Голос у неё был низким и ровным.

— Да, — ответил Ашборн. — Раздевайся.

Самуи не дрогнула. Она расстегнула куртку и скинула её на пол, затем стянула брюки. Под одеждой оказалось крепкое, тренированное тело — тело куноичи, прошедшей войну. Она стояла перед ним в одном белье, не пряча взгляда.

— Ты не боишься? — спросил Ашборн.

— Я ждала этого, — ответила она. — С того дня, как увидела тебя в городе. Я чувствовала, что ты тот, кто мне нужен.

Ашборн подошёл к ней и провёл пальцем по её ключице. Самуи выдохнула, но не отстранилась.

— Ты знаешь, что, войдя в мой дом, ты уже не уйдёшь?

— Знаю, — ответила она.

— Ты готова подчиняться?

— Да.

Он взял её за подбородок и поднял её лицо. Самуи смотрела на него прямо, без страха, без сомнения.

— Тогда докажи.

Самуи опустилась на колени. Она расстегнула его ремень и потянула ткань вниз. Ашборн смотрел на неё сверху — на жёлтые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на спокойное лицо, в котором не было ни тени принуждения.

Она действовала уверенно, как человек, принявший решение и не сомневающийся в нём. Ашборн запустил руку в её волосы и слегка сжал — Самуи не остановилась, только выдохнула носом и продолжила.

Позже он поднял её и повёл к дивану. Самуи легла на спину, глядя на него снизу, и развела ноги. Ашборн вошёл в неё медленно, давая привыкнуть, и она выгнулась, вцепившись пальцами в обивку.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она подняла глаза и встретила его взгляд. В её глазах не было страха — только желание и покорность.

После они лежали на диване, и Самуи прижималась к его груди, тяжело дыша. Ашборн гладил её по волосам, распуская жёсткий пучок.

— Ты переедешь в Коноху, — сказал он. — Будешь жить с Ино и Темари.

— Хорошо, — ответила она, не поднимая головы.

— Завтра Каруи покажет тебе дом. Ты будешь делать то, что я скажу, и не задавать вопросов.

Самуи подняла голову и посмотрела на него.

— Я поняла, — сказала она. — Я сделаю всё, что ты прикажешь.

Ашборн кивнул и отпустил её. Она поднялась, собрала одежду и оделась, не торопясь. У двери она обернулась.

— Я вернусь завтра.

— Знаю.

Когда Самуи ушла, в гостиную вошла Каруи. Она села на подлокотник кресла и посмотрела на Ашборна.

— Она твоя, — сказала она. — Я знала, что так будет.

— Ты хорошо её знаешь.

— Мы прошли войну вместе. Она не предаст.

Ашборн помолчал, глядя в окно.

— Твоя дочь, — сказал он. — Чочо.

Каруи напряглась, но не отвела взгляда.

— Что ты хочешь с ней сделать?

— Она видит людей насквозь. Это редкий дар. Я хочу, чтобы ты научила её использовать это — для меня.

Каруи ждала продолжения, и Ашборн заметил это.

— Не то, что ты думаешь, — сказал он. — Пока. Она должна научиться слушать, наблюдать, запоминать. Когда подрастёт, я решу, как её использовать.

Каруи выдохнула — с облегчением или с разочарованием, Ашборн не понял.

— Я поговорю с ней, — сказала она.

— Сегодня. Скажи ей правду — что ты теперь живёшь здесь, что твоя жизнь изменилась. Не больше.

Каруи кивнула и встала.

— Я сделаю, как ты сказал.

Она вышла, и Ашборн остался один. За окном Коноха жила своей жизнью — люди шли по улицам, дети бежали в академию, торговцы открывали лавки. Никто из них не знал, что в доме Узумаки решалась судьба ещё одной женщины.

Ашборн закрыл глаза. Круг расширялся. Скоро в нём не останется места для тайн.

Каруи вышла из дома Узумаки, когда солнце уже перевалило за полдень. Она шла быстро, почти бежала, и ветер трепал её короткие волосы. В голове крутились слова Ашборна: «Она должна научиться слушать, наблюдать, запоминать».

Она знала, что скажет Чочо. Знала и то, что должна сделать.

Чоуджи встретил её на пороге их дома. Он жевал чипсы, и его лицо расплылось в улыбке, когда он увидел жену.

— Каруи! Ты вернулась. Я думал, ты ушла надолго.

— Я ушла навсегда, Чоуджи.

Он замер. Чипсы посыпались из его руки на пол.

— Что?

— Я развожусь с тобой. Сегодня. Я уже отправила заявление в канцелярию Хокаге.

— Каруи... — он шагнул к ней, но она подняла руку, останавливая его. — Это из-за того парня? Из-за Ашборна?

— Не подходи ко мне.

Он остановился. Его глаза наполнились болью, но он не стал спорить. Чоуджи знал её достаточно, чтобы понять: если Каруи решила, её не переубедить.

— Чочо знает? — спросил он тихо.

— Сейчас узнает.

Она прошла мимо него в дом. Чочо сидела в своей комнате, уткнувшись в книгу. Когда мать вошла, она подняла голову, и её лицо напряглось.

— Мама? Ты чего такая?

Каруи села на край кровати. Чочо отложила книгу и посмотрела на неё внимательно.

— Я ухожу от отца, — сказала Каруи. — Я развожусь с ним.

— Что? — Чочо вскочила. — Из-за Ашборна? Из-за того, что случилось в твоей комнате? Мама, ты с ума сошла!

— Нет, Чочо. Я впервые за долгое время знаю, что делаю.

Каруи взяла дочь за руку. Чочо дёрнулась, но не отняла ладонь.

— Ашборн — не просто красивый мальчик, — сказала Каруи тихо. — Он тот, кто видит людей такими, какие они есть. Он увидел меня. И он видит тебя.

Чочо сглотнула.

— Что он видит?

— Он видит, что ты умнее, чем хочешь казаться. Что ты замечаешь то, что другие пропускают. Он хочет, чтобы ты использовала это — для него.

— Для него? — Чочо выдернула руку. — Ты хочешь, чтобы я работала на него? Как ты?

— Я не работаю на него, Чочо. Я принадлежу ему. И это лучший выбор, который я сделала в жизни.

Чочо смотрела на мать широко раскрытыми глазами. Каруи видела, как в них борются страх и любопытство.

— Он не тронет тебя, пока ты не будешь готова, — сказала Каруи. — Но он хочет, чтобы ты училась. Наблюдала. Слушала. А когда придёт время, ты сама решишь, хочешь ли быть частью его мира.

— А если я не хочу?

— Тогда ты останешься здесь. С отцом. Будешь жить обычной жизнью. Но я знаю тебя, Чочо. Ты не создана для обычной жизни.

Чочо молчала долго. Каруи не торопила её. Она ждала, чувствуя, как в груди бьётся сердце.

— Что я должна делать? — спросила Чочо наконец.

Каруи улыбнулась.

— Пока — просто слушать. Запоминать, что говорят люди. Кто с кем встречается, кто о чём шепчется. Ты будешь моими глазами и ушами в академии.

— Шпионить?

— Наблюдать. Это другое.

Чочо закусила губу. Потом кивнула.

— Хорошо. Я попробую.

Каруи обняла её. Чочо напряглась, но потом расслабилась и уткнулась лицом в плечо матери.

— Я не подведу тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — ответила Каруи. — Ты не подведёшь.

Она вышла из комнаты, оставив Чочо одну. В коридоре её ждал Чоуджи. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол.

— Ты правда уходишь? — спросил он.

— Да.

— И заберёшь Чочо?

— Нет. Она останется с тобой. Пока.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнула надежда.

— Пока?

— Пока не решит сама.

Каруи развернулась и вышла из дома. На улице было тепло, и ветер пах летом. Она шла к дому Узумаки, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть спадает с плеч.

Ашборн ждал её в гостиной. Он сидел в кресле и смотрел в окно. Когда Каруи вошла, он повернул голову.

— Всё сделано?

— Да. Я поговорила с Чочо. Она согласилась наблюдать.

— А Чоуджи?

— Развод оформлен. Он не будет мешать.

Ашборн кивнул. Каруи подошла к нему и опустилась на колени, положив голову ему на колени. Он провёл рукой по её волосам.

— Ты хорошо справилась, — сказал он.

— Я сделала то, что ты просил.

— Нет. Ты сделала то, что было нужно.

Каруи закрыла глаза. В доме было тихо, и только ветер шумел за окном. Она знала, что это только начало. Но она была готова.

Ашборн смотрел на неё сверху, и в его глазах пульсировали звёзды.

— Завтра мы начинаем готовить Чочо, — сказал он. — Но сегодня ты отдохнёшь.

— А ты?

— Я буду думать.

Каруи не стала спрашивать, о чём. Она просто осталась лежать у его ног, чувствуя тепло его руки на своих волосах.

Утром Каруи вернулась в дом Акимичи, когда Чоуджи уже сидел на кухне. Перед ним стояла гора пустых упаковок от чипсов, и он жевал, не глядя на дверь.

Она вошла тихо, но он всё равно услышал. Поднял голову, и его глаза налились болью.

— Ты пришла забрать вещи?

— Я пришла поговорить с Чочо.

Он кивнул и снова уставился в стол. Каруи задержалась в дверях, глядя на него. Она знала этого человека пятнадцать лет. Он никогда не умел злиться — только грустить. И сейчас он грустил так, что это чувствовалось в воздухе.

— Это из-за него? — спросил Чоуджи в пустоту. — Из-за того парня?

Каруи молчала.

— Нет, — ответил он сам себе. — Он же ребёнок. Вы и виделись-то пару раз. Я просто... я слишком много работал. И мало был дома.

Он взял новую пачку чипсов, разорвал зубами и начал жевать, глядя в одну точку.

Каруи ничего не сказала. Она поднялась на второй этаж.

Чочо сидела на кровати, обхватив колени руками. Увидев мать, она напряглась.

— Ты пришла забрать меня?

— Нет. Я пришла дать тебе кое-что.

Каруи закрыла дверь и подошла к шкафу. Она достала платье — тонкое, тёмно-вишнёвое, с глубоким вырезом и разрезом до бедра. Ткань струилась в руках, как вода.

Чочо уставилась на него.

— Это что?

— Твоё новое платье.

— Мам, я такое не надену. Я...

— Наденешь.

Каруи положила платье на кровать. Рядом поставила маленький флакон с таблетками.

— Это ускорит обмен веществ. За три дня ты сбросишь столько, сколько не могла сбросить годами.

Чочо смотрела на таблетки, и её лицо менялось. Страх сменялся любопытством, любопытство — сомнением.

— Зачем тебе это? Зачем ему?

— Он хочет, чтобы ты стала той, кем можешь быть. Не дочерью Акимичи. Не толстой девочкой, которую никто не замечает. А женщиной, на которую смотрят.

— Я не хочу, чтобы на меня смотрели.

— Врёшь.

Чочо замолчала. Каруи взяла её за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.

— Ты хочешь, чтобы он заметил тебя. Чтобы он увидел в тебе не просто дочку своей женщины, а ту, кто может быть рядом. Я права?

Чочо дёрнулась, но не отвела взгляд.

— Да, — прошептала она.

— Тогда сделай это.

Каруи развернулась и вышла из комнаты, оставив платье и таблетки на кровати.

Она спустилась вниз. Чоуджи всё ещё сидел на кухне, но теперь он не жевал — он просто смотрел в стену, и чипсы лежали нетронутыми.

— Я ухожу, — сказала Каруи.

— Чочо остаётся?

— Пока да.

Он не ответил. Каруи вышла на улицу и вдохнула утренний воздух. Солнце поднималось над Конохой, и город просыпался.

Она вернулась в дом Узумаки через час. Ашборн сидел в гостиной с книгой, но когда она вошла, отложил её.

— Всё сделано?

— Я дала ей платье и таблетки. Выбор за ней.

— Она выберет правильно.

Каруи подошла к нему и села на пол, положив голову ему на колено. Он провёл рукой по её волосам.

— Ты уверен в ней?

— Она твоя дочь. Этого достаточно.

Каруи закрыла глаза. В доме было тихо, и только часы тикали на стене.

Вечером Чочо пришла сама.

Она стояла на пороге дома Узумаки, и Каруи едва узнала её. Тёмно-вишнёвое платье сидело идеально — облегало талию, подчёркивало бёдра, открывало ноги до середины бедра. Волосы были распущены и уложены мягкими волнами. Лицо похудело, скулы обозначились чётко.

Глаза Чочо горели.

— Я сделала это, — сказала она. — Я приняла их.

Каруи отошла в сторону, пропуская её в дом. Чочо вошла, и её каблуки застучали по деревянному полу.

Ашборн поднял голову от кресла. Он смотрел на неё долго, не мигая. Потом медленно улыбнулся.

— Ты красива, — сказал он просто.

Чочо вспыхнула, но не отвела взгляд.

— Я готова учиться, — сказала она. — Наблюдать. Слушать. Делать то, что ты скажешь.

— Я знаю.

Он встал и подошёл к ней. Остановился в шаге. Каруи видела, как дочь дрожит, но не от страха — от предвкушения.

— Ты будешь жить здесь, — сказал Ашборн. — Твоя комната рядом с комнатой матери. Завтра мы начнём.

Он протянул руку и коснулся её подбородка, чуть приподнимая. Чочо замерла.

— Ты сделала правильный выбор, — сказал он.

Она кивнула.

В гостиную вошла Хината. Она остановилась, увидев Чочо, и на её лице мелькнуло удивление.

— Чочо? Ты... — она запнулась. — Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, Хината-сан.

Хината перевела взгляд на Ашборна. В её глазах мелькнуло понимание — и лёгкая ревность, которую она тут же спрятала.

— Я приготовлю ужин, — сказала она и скрылась на кухне.

Ашборн отпустил подбородок Чочо и вернулся в кресло. Каруи осталась сидеть на полу, глядя на дочь.

Чочо стояла в центре комнаты, и в её глазах пульсировал тот же свет, что и в глазах Ашборна.

— С чего мы начнём? — спросила она.

— С завтрашнего утра, — ответил он. — А сегодня — привыкай к новой себе.

Чочо кивнула и села на диван напротив него. Каруи смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Её дочь стала частью этого мира. И это было только начало.

Утром Ашборн проснулся от света, пробивавшегося сквозь шторы. Хината спала рядом, прижавшись к нему спиной. Её тёмные волосы разметались по подушке, и она дышала ровно, глубоко.

Он провёл рукой по её плечу, и она сразу проснулась. Повернулась, улыбнулась сонно.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе.

Он притянул её к себе, и она не сопротивлялась. Её тело помнило прошлую ночь, и желание вспыхнуло снова, без паузы.

Ашборн перевернул её на живот, и Хината прогнулась, принимая его. Он вошёл в неё сзади, и она выдохнула, уткнувшись лицом в подушку. Комната наполнилась звуками их дыхания, и он двигался ритмично, чувствуя, как она сжимается вокруг него.

В доме было тихо. Чочо и Каруи ещё спали. Химавари ушла рано — она сказала вчера, что у неё дополнительные занятия.

Ашборн работал бёдрами, и Хината стонала, закусывая подушку. Он наклонился, целуя её шею, и в этот момент краем глаза заметил движение в дверях.

Дверь была приоткрыта. В щели стояла Сумире.

Она замерла, глядя на них широко раскрытыми глазами. Она явно не ожидала увидеть это — она искала Боруто и зашла в дом, думая, что тот уже проснулся.

Ашборн не остановился. Он продолжал двигаться в Хинате, глядя прямо на Сумире. Она покраснела до корней волос, но не убежала. Стояла, приросшая к полу, и смотрела.

— Нравится зрелище? — спросил он спокойно.

Хината дёрнулась, услышав его голос, и повернула голову. Увидела Сумире и замерла, но Ашборн сжал её бедро, заставляя остаться на месте.

— Не отвлекайся, — сказал он ей тихо.

Сумире открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Она стояла, и её щёки горели огнём. Она должна была уйти, должна была закрыть дверь и убежать, но её ноги не слушались.

Ашборн вышел из Хинаты и медленно направился к двери. Хината осталась лежать на кровати, глядя на него, но не вмешиваясь.

Он подошёл к Сумире вплотную. Она была ниже его, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. Её глаза блестели от смущения и чего-то ещё — того, что она сама не могла назвать.

— Ты ведь не просто так смотрела, — сказал он. — Ты хотела увидеть.

— Я... я искала Боруто-куна...

— Боруто здесь нет.

Он взял её за подбородок, и она вздрогнула, но не отшатнулась. Её губы дрожали.

Ашборн опустил руку и поднял подол её платья. Ткань скользнула вверх, открывая бёдра. Сумире ахнула и попыталась отступить, но он удержал её за талию.

— Тихо, — сказал он.

Он запустил руку под её трусики. Она была влажной — горячей и скользкой. Сумире всхлипнула, когда его пальцы коснулись её, и закусила губу, чтобы не закричать.

— Ты уже готова, — сказал он. — Давно хотела этого?

— Я... нет... я не...

Она не могла договорить. Его пальцы двигались внутри неё, и она цеплялась за его плечо, чтобы не упасть. Её колени подгибались, и она чувствовала, как внутри нарастает жар, как волна поднимается от живота к груди.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В его зрачках пульсировали чёрные звёзды, и она проваливалась в них, теряя себя.

Она кончила с тихим вскриком, вцепившись в его руку. Её тело выгнулось, и она прижалась лбом к его груди, тяжело дыша.

Ашборн вытащил пальцы и вытер их о её платье.

— Беги, — сказал он.

Сумире развернулась и выбежала из комнаты. Её шаги застучали по лестнице, потом хлопнула входная дверь.

Ашборн вернулся к кровати. Хината лежала на животе, глядя на него с улыбкой.

— Ты её не отпугнул, — сказала она.

— Она вернётся.

— Ты уверен?

Он лёг рядом, и Хината прижалась к нему, проводя рукой по его груди.

— Она уже хочет, — сказал он. — Она просто пока не знает, как попросить.

Хината поцеловала его в плечо.

— Ты знаешь, что делаешь.

— Знаю.

В доме снова стало тихо. За окном просыпалась Коноха, и первый луч солнца упал на пол спальни.

Ашборн закрыл глаза. Сумире убежала, но он знал, что это не конец. Она видела слишком много — и слишком много почувствовала, чтобы просто забыть.

Перемена прозвенела, и коридор академии заполнился голосами. Ашборн вышел из класса последним, и сразу увидел её.

Сумире стояла у стены, сжимая лямку сумки. Она ждала его — и когда он приблизился, шагнула навстречу.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она тихо. — Сейчас.

Она взяла его за руку и потянула в боковой коридор. Ашборн дал себя увести.

Чочо стояла у питьевого фонтана и проводила их взглядом. Она видела, как Сумире оглянулась, как дёрнула Ашборна за рукав, и как они скрылись за поворотом, где были только туалеты.

Чочо помедлила и двинулась следом, держась в тени.

Сумире затащила Ашборна в кабинку и задвинула засов. Внутри было тесно — их плечи почти соприкасались. Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы.

— Это правда? — спросила она, и голос её дрогнул. — То, что я видела утром. Ты и твоя мать. Вы... вы ведь... она же твоя мать, Ашборн.

Он смотрел на неё спокойно, не отводя взгляда.

— Да.

Слово упало между ними, и Сумире покачнулась, будто её ударили. Она прижалась спиной к стенке кабинки.

— Как ты можешь? — прошептала она. — Она же... она родила тебя. Она мать.

— Ты была с Боруто, — сказал Ашборн. — А вчера текла в руках его брата.

Сумире закрыла глаза. Краска залила её лицо — от шеи до корней волос.

— Я не знала... я не понимала, что делаю...

— Понимала. Ты пришла в дом. Ты стояла в дверях и смотрела. Ты не убежала, когда могла.

Он шагнул к ней, и она вжалась в стену. Между ними оставался ладонь расстояния.

— Ты хочешь знать правду? — спросил он. — Вот она. Я беру то, что хочу. И те, кто приходит ко мне, остаются.

Сумире дрожала. Её дыхание сбилось, и она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Я не хочу... я не такая...

— Ты уже такая, — сказал Ашборн. — Иначе ты не пришла бы.

Он протянул руку и коснулся её плеча. Она дёрнулась, но не отстранилась. Его пальцы скользнули по ключице, и она закусила губу.

— Если ты расскажешь Боруто, — сказал он тихо, — он не поверит тебе. Он мой брат. А ты — всего лишь девочка, которая стояла и смотрела, как его мать берут.

Сумире всхлипнула.

— Но я видела...

— Ты ничего не видела. Ты пришла, никого не застала и ушла.

Он наклонился к её уху, и она замерла.

— Будешь молчать — ничего не случится. Будешь говорить — я сделаю так, что твоя жизнь в этой академии превратится в ад. Ты поняла?

Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

Ашборн отступил. Отодвинул засов и вышел из кабинки, не оглядываясь.

В коридоре было пусто. Он прошёл мимо поворота и заметил край юбки, мелькнувший за углом. Чочо.

Она стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него. В её глазах было понимание — и страх.

Ашборн прошёл мимо, не замедляя шага.

Вечером он вернётся к Хинате. А пока — в классе его ждал Боруто, который ещё не знал, что его девушка только что выбрала между правдой и молчанием.

И выбрала молчание.

Второй перерыв прозвенел, когда Ашборн проходил мимо библиотеки. Он направлялся к выходу из академии, чтобы пересечь двор и оказаться ближе к воротам, но Чочо перехватила его у лестницы.

Она взяла его за руку и потянула в сторону туалетов, и её пальцы дрожали.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — выдохнула она. — Сейчас. Пожалуйста.

Она оглянулась на пустой коридор и затащила его в кабинку. Щеколда щёлкнула, и они оказались вдвоём в тесном пространстве, где пахло сыростью и дешёвым мылом.

Чочо подняла на него глаза. В них стояли слёзы и решимость.

— Я всю ночь не спала, — сказала она. — Мама сказала, что если я хочу быть с тобой, я должна показать это. Не словами.

Она опустилась на колени.

Плитка пола была холодной и грязной. Ашборн смотрел на неё сверху вниз, и её пальцы уже тянулись к ширинке его брюк. Она расстегнула её дрожащими руками и подняла взгляд, ожидая разрешения.

Он не остановил её.

Чочо выдохнула и наклонилась вперёд. Её движения были неуверенными, но она старалась — так, будто от этого зависела вся её жизнь.

Ашборн позволил ей продолжать. Он стоял неподвижно, наблюдая, как её тёмные волосы рассыпались по его бёдрам, как она дышала через нос, как её пальцы впивались в его брюки, чтобы удержать равновесие.

Время тянулось. Где-то за стеной хлопала дверь, и голоса учеников то приближались, то удалялись.

Чочо не останавливалась.

Когда она подняла голову, её глаза блестели, а губы были влажными. Она ждала его решения.

Ашборн взял её за подбородок и заставил подняться. Она встала на негнущихся ногах, и он развернул её лицом к стене.

— Ты хочешь этого? — спросил он тихо.

— Да, — выдохнула она.

Он взял её.

Грязный пол кабинки царапал её колени, когда он заставил её опереться о стену. Чочо кусала губу, чтобы не закричать, и её дыхание сбивалось в короткие всхлипы. Она вцепилась пальцами в пластиковую стенку, и кабинка качнулась от каждого его движения.

Она не просила остановиться.

Где-то за дверью кто-то крикнул: «Эй, там занято?» — и Чочо замерла, зажимая рот ладонью. Ашборн не остановился. Он ждал, пока шаги стихнут, и продолжил, не меняя темпа.

Когда всё кончилось, Чочо сползла по стене на пол. Она сидела на грязной плитке, тяжело дыша, и смотрела на него снизу вверх.

— Я... я сделала это, — прошептала она.

Ашборн поправил одежду и протянул ей руку. Она взяла её, и он помог ей подняться. Её юбка была сбита, волосы растрепаны, но она улыбалась — испуганно и счастливо одновременно.

— Мама была права, — сказала она тихо. — Я твоя.

Ашборн провёл пальцем по её щеке.

— Приведи себя в порядок, — сказал он. — И возвращайся на урок.

Он отодвинул засов и вышел из кабинки.

В коридоре было пусто. Ашборн прошёл к умывальникам и вымыл руки, глядя на себя в зеркало. За его спиной из кабинки вышла Чочо — раскрасневшаяся, но старающаяся держаться прямо.

Она подошла к раковине рядом с ним и включила воду.

— Что теперь? — спросила она, не поднимая глаз.

— Теперь ты будешь делать то, что я скажу, — ответил Ашборн. — Начнём сегодня после занятий.

Она кивнула.

Ашборн вышел из туалета первым. В конце коридора стояла Сумире — она смотрела на него, и в её глазах был страх.

Он прошёл мимо, не сказав ни слова.

Сумире проводила его взглядом, а потом повернулась к дверям туалета, откуда выходила Чочо. Чочо встретилась с ней глазами и отвела взгляд.

Сумире ничего не сказала. Она развернулась и пошла в сторону класса, сжимая лямку сумки так, что побелели костяшки.

Ашборн вышел во двор. До звонка оставалось три минуты. Он остановился у дерева и посмотрел на небо.

Чочо теперь принадлежала ему. Сумире молчала. Боруто ничего не знал.

Вечером он вернётся к Хинате и расскажет ей, что круг стал шире. А пока — в классе его ждал брат, который ещё не догадывался, что его девушка и его одноклассница уже сделали свой выбор.

И выбрали молчание.

Утром Ашборн спустился на кухню раньше обычного. Хината уже стояла у плиты, и на ней был только шёлковый халат, завязанный на поясе так, что при каждом движении открывалась полоска кожи.

Она обернулась на его шаги и улыбнулась.

— Ты рано.

— Хочу рассказать тебе, пока остальные не проснулись.

Она поставила чайник и подошла к нему, положив ладони ему на грудь.

— Говори.

— Чочо теперь со мной, — сказал он. — Вчера после занятий. Она пришла сама.

Хината не отдёрнула рук. Она смотрела ему в глаза, и на её лице не было ни удивления, ни обиды.

— Я знала, что это случится, — тихо сказала она. — Каруи говорила, что Чочо решилась.

— Она решилась, — подтвердил Ашборн. — Теперь она моя.

Хината кивнула и прижалась щекой к его плечу.

— Ты скажешь ей, какие правила?

— Скажу сегодня вечером.

Она подняла голову и поцеловала его в подбородок.

— Тогда у нас есть утро.

Ашборн взял её за талию и притянул к себе. Халат скользнул по её плечу, и она не стала его поправлять.

— На столе, — сказал он.

Хината усмехнулась и позволила усадить себя на край обеденного стола. Дерево было гладким и прохладным под её бёдрами. Она откинулась назад, опираясь на ладони, и смотрела, как он развязывает пояс.

Ашборн раздвинул её ноги и вошёл в неё без подготовки. Хината выдохнула и запрокинула голову, вцепившись пальцами в край столешницы. Чайник на плите закипал, пар поднимался к потолку, и в окно било утреннее солнце.

Он брал её размеренно, глядя, как её грудь вздрагивает при каждом толчке, как она кусает губу, чтобы не застонать слишком громко. Хината не отводила взгляда — она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было то, что она больше не прятала: голод, признание, принадлежность.

— Не останавливайся, — выдохнула она.

Входная дверь щёлкнула.

Ашборн замер. Хината замерла тоже, и они оба повернули головы к коридору.

Шаги. Тихие, неуверенные.

В дверном проёме кухни стояла Сумире. На ней была та же форма, что и вчера, но волосы растрёпаны, а под глазами — тёмные круги. Она смотрела на них — на Хинату, полуголую, запрокинутую на столе, на Ашборна, стоящего между её ног, — и её лицо медленно белело.

— Я... — начала она. — Я хотела поговорить... но вы...

Ашборн не вышел из Хинаты. Он повернул голову к Сумире и смотрел на неё спокойно, не делая попытки прикрыться или отстраниться.

— Ты вовремя, — сказал он.

Сумире попятилась, но он уже шагнул к ней, оставив Хинату на столе. Хината не шевельнулась — она смотрела на происходящее с любопытством, не делая попытки прикрыться.

Ашборн взял Сумире за руку и развернул к себе спиной. Она дёрнулась, но он уже завёл её руки за спину и расстегнул молнию на боку платья.

— Не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста, я не...

— Ты пришла сама, — сказал он. — Знала, что увидишь это. Знала, что не уйдёшь.

Платье упало к её ногам. Сумире осталась в тонком белье, и её плечи дрожали. Она стояла неподвижно, глядя прямо перед собой, не решаясь повернуться.

Ашборн расстегнул застёжку её бюстгальтера, и тот скользнул по её рукам вниз. Она переступила через него, не глядя.

Он развернул её лицом к себе.

Сумире стояла перед ним полностью обнажённая — бледная, сжавшаяся, с мокрыми ресницами. Она не поднимала глаз.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Она подняла. В её взгляде был страх, но было и что-то ещё — то, что заставило её прийти сюда утром, зная, что она найдёт.

Ашборн взял её за плечи и развернул к столу, где лежала Хината. Сумире споткнулась и оказалась прижатой грудью к груди Хинаты. Хината обхватила её за талию, удерживая, и Сумире выдохнула ей в плечо.

— Не бойся, — тихо сказала Хината. — Я знаю, как это страшно в первый раз.

Ашборн вошёл в неё сзади.

Сумире вскрикнула и вцепилась пальцами в плечи Хинаты. Она зажмурилась, дыша рвано, и её тело дрожало под его руками. Хината гладила её по спине, шепча что-то успокаивающее, и Сумире постепенно перестала вырываться.

Ашборн двигался медленно, давая ей привыкнуть. Она всхлипывала, уткнувшись лицом в шею Хинаты, но не просила остановиться.

Когда он кончил, Сумире обмякла на Хинате, тяжело дыша. Ашборн вышел из неё и поправил одежду.

Сумире не поднималась. Она лежала на Хинате, пряча лицо, и её плечи вздрагивали.

Хината обнимала её, поглаживая по голове, и смотрела на Ашборна поверх её макушки.

— Она теперь твоя? — спросила она тихо.

— Если захочет остаться, — ответил он.

Сумире подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, но в глазах уже не было страха — только растерянность и что-то похожее на облегчение.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, что делать.

— У тебя есть время решить, — сказал Ашборн. — Но помни: если ты выберешь молчание, ты выбираешь и это.

Он повернулся и вышел из кухни, оставив двух женщин на столе.

Хината притянула Сумире к себе и укрыла её полой халата.

— Всё будет хорошо, — сказала она. — Я помогу тебе разобраться.

Сумире молчала, глядя в пустой дверной проём, и не знала, что ответить.

Наверху хлопнула дверь — кто-то из детей проснулся.

Сумире вздрогнула и начала поспешно собирать одежду с пола.

Хината не спешила. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Ашборн, и улыбалась.

Ашборн стоял у окна в своей комнате, когда дверь приоткрылась. Он не обернулся — узнал шаги. Неуверенные, босые, с остановкой на пороге.

— Я согласна, — сказала Сумире.

Он повернулся. Она стояла в дверях, закутанная в его рубашку, слишком большую для неё. Волосы ещё влажные после душа, глаза красные, но взгляд уже не бегает.

— Ты решила быстро.

— Я думала об этом всю дорогу домой, — она шагнула в комнату и закрыла за собой дверь. — Всю ночь. И утром, когда шла сюда, уже знала, что не смогу сделать вид, будто ничего не было.

Она подошла к нему близко, но не коснулась.

— Я хочу быть с тобой. Но я боюсь Боруто.

— Правильно боишься, — сказал Ашборн. — Он не простит тебе предательства. И мне не простит, если узнает.

Сумире опустила голову.

— Тогда что мне делать?

— Продолжай быть его девушкой, — сказал Ашборн. — Встречайся с ним, ходи на свидания, позволяй себя провожать. Чтобы он был занят тобой и не замечал, что происходит вокруг.

Она подняла глаза.

— Ты хочешь, чтобы я ему врала?

— Каждый день. Каждую минуту, пока мы рядом. Ты будешь принадлежать мне, а он будет думать, что ты его. Это единственный способ сохранить тайну.

Сумире молчала долго. Потом кивнула.

— Я смогу.

Ашборн взял её за подбородок и приподнял её лицо.

— Если он заподозрит, если он хоть раз увидит в твоих глазах что-то, чего там быть не должно, — всё рухнет. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Он отпустил её и отошёл к столу, где лежали его учебные свитки.

— Ты знаешь кого-нибудь в академии, кто смотрит на меня так же, как ты смотрела утром?

Сумире вздрогнула от прямоты вопроса, но ответила не сразу.

— Намида Судзумено, — сказала она тихо. — Она всегда краснеет, когда ты проходишь мимо. И Васаби Идзуно — она спрашивала про тебя у Сарады, я слышала.

Ашборн кивнул, не оборачиваясь.

— Кто ещё?

— У Химавари есть подруги, — Сумире помедлила. — Юина Итомаки и Осука Камакура. Они приходят к вам домой иногда. Я видела, как они на тебя смотрят, когда думают, что никто не замечает.

— Они тебе говорили обо мне?

— Осука однажды сказала, что ты самый красивый мужчина, которого она видела. Юина промолчала, но не спорила.

Ашборн повернулся к ней.

— Ты готова привести их ко мне?

Сумире побледнела, но выдержала его взгляд.

— Если ты прикажешь.

— Я не приказываю. Я спрашиваю, готова ли ты.

Она сглотнула.

— Да. Если это нужно, чтобы я осталась с тобой.

— Это нужно, чтобы ты была полезной, — поправил он. — Ты не просто женщина, которую я взял. Ты — мои глаза в академии, мои уши среди одноклассников. И ты будешь приводить ко мне тех, кто сможет стать частью моего круга.

Сумире кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не страх, не растерянность, а решимость.

— Я сделаю это, — сказала она.

Ашборн подошёл к ней и провёл пальцем по её щеке.

— Тогда вечером ты вернёшься к Боруто. Будешь милой, влюблённой, благодарной за то, что он тебя проводил. А завтра на перемене подойдёшь к Намиде и спросишь, не хочет ли она зайти ко мне после занятий.

Сумире закрыла глаза и выдохнула.

— Я поняла.

— Иди, — сказал он. — Тебя уже, наверное, ищут.

Она повернулась к двери, но на пороге остановилась.

— Ашборн.

— Что?

— Ты правда хочешь, чтобы я была с ним? — спросила она, не оборачиваясь. — Или ты просто проверяешь, смогу ли я?

— И то, и другое, — ответил он.

Сумире кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Ашборн остался один. В окно било утреннее солнце, и внизу уже слышались голоса — Боруто спускался к завтраку, Химавари что-то напевала, Хината гремела посудой.

Он посмотрел на своё отражение в стекле. Четыре имени. Четыре новых лица, которые скоро войдут в его дом.

Вопрос был только в том, кто из них придёт добровольно, а кого придётся убеждать.

Но это он решит завтра.

Сегодня у него был другой план.

На следующий день после занятий Ашборн ждал в старом зале больницы, где уже собирал женщин раньше. Солнце пробивалось сквозь пыльные окна, и в воздухе пахло сухой травой и известкой.

Дверь скрипнула, и вошла Сумире. За ней — четыре силуэта.

Намида Судзумено вошла первой — низкая, круглолицая, с косичками и испуганными глазами, которые смотрели в пол. Она теребила край рубашки и дышала часто, будто бежала всю дорогу.

Васаби Идзуно держалась увереннее — вошла с поднятой головой, но пальцы сжимали лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Она оглядела зал и остановила взгляд на Ашборне, задержала на секунду дольше, чем следовало, и отвела.

Юина Итомаки скользнула внутрь почти бесшумно. Тонкая, с длинными тёмными волосами, она держалась за спиной Сумире и не поднимала глаз выше его груди.

И последней вошла Осука Камакура.

Ашборн узнал её сразу. Высокая для своего возраста, с прямыми чёрными волосами до пояса и острыми чертами лица, в которых читалась порода. Она несла себя так, будто делала одолжение самому факту своего присутствия — плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд тёмных глаз скользнул по залу и остановился на нём с откровенным интересом.

Она была в лёгком летнем платье, которое подчёркивало фигуру, и в отличие от остальных не выглядела ни испуганной, ни взволнованной. Скорее — любопытной.

Сумире закрыла дверь и встала рядом с Ашборном, как вчера, когда принимала его условия.

— Я говорила с ними, — сказала она тихо. — Объяснила, что значит быть с тобой.

— И что ты им сказала? — спросил Ашборн, глядя на девушек.

— Что ты не будешь врать. Что ты берёшь тех, кто сам этого хочет. И что обратной дороги не будет.

Ашборн кивнул и шагнул вперёд, к девушкам.

— Сумире сказала правду, — начал он. — Я не обещаю вам безопасности. Я не обещаю, что вас не осудят, не отвернут от вас друзья и семья, если узнают. Я не обещаю, что вы не пожалеете.

Он остановился напротив Намиды, которая подняла на него глаза и тут же опустила.

— Но я обещаю, что, пока вы со мной, вы будете знать, чего хотите. И получите это.

Намида кивнула, не поднимая глаз.

— Я согласна, — прошептала она.

Васаби шагнула вперёд, будто решившись.

— Я тоже. Я давно на тебя смотрю, Ашборн. С тех пор, как ты пришёл в академию.

Она говорила твёрдо, но голос дрогнул на последнем слове.

Юина подняла глаза, встретилась с ним взглядом и кивнула один раз, коротко.

— Я пришла, — сказала она. — Это мой ответ.

Ашборн перевёл взгляд на Осуку.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с лёгкой усмешкой.

— А ты? — спросил он.

— А я хочу понять, — сказала Осука. — Ты собрал уже, сколько? Десять? Двенадцать женщин? И каждая из них добровольно пришла к тебе и согласилась подчиняться.

Она сделала шаг вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу.

— Чем ты их берёшь? Силой? Обещаниями? Или просто красивое лицо решает всё?

Ашборн смотрел на неё, и угол его губ дрогнул.

— Ты хочешь проверить?

— Хочу, — ответила Осука без колебаний. — Я дочь Хибари Камакуры. Меня с детства учили не верить красивым словам и не доверять тем, кто слишком уверен в себе. Если ты хочешь, чтобы я стала твоей — докажи, что ты не просто очередной мальчишка, которому повезло с внешностью.

Тишина в зале стала плотной. Сумире замерла, Намида побледнела, Васаби сделала шаг назад.

Ашборн не отводил взгляда.

— Ты хочешь, чтобы я доказал тебе, что достоин? — спросил он тихо. — Хорошо. Я докажу. Но запомни: когда ты убедишься, обратного пути не будет. Ты станешь моей так же, как они. Без оговорок, без права передумать.

Осука встретила его взгляд.

— Я не боюсь твоих угроз, Узумаки. Я хочу знать, что ты реально из себя представляешь.

Ашборн шагнул к ней, и она не отступила. Он взял её за подбородок, как вчера брал Сумире, и приподнял её лицо.

— Ты узнаешь, — сказал он. — Скоро.

Он отпустил её и повернулся к остальным.

— Вы все останетесь сегодня здесь. Сумире объяснит вам правила. Завтра я приду и скажу каждой, что делать дальше.

Он посмотрел на Осуку через плечо.

— А с тобой мы поговорим отдельно.

Осука улыбнулась — не испуганно, не покорно, а так, будто получила то, чего ждала.

— Буду ждать, — сказала она.

Ашборн вышел из зала, и дверь за ним закрылась.

В коридоре он остановился и закрыл глаза.

Осука Камакура. Он помнил её из филлеров аниме — высокомерную, острую на язык, дочь знаменитой актрисы и режиссёра. В каноне она почти ничего не значила, мелькнула в паре эпизодов и исчезла.

Но здесь, в этом мире, она стояла перед ним и требовала доказательств.

И он знал, что даст их.

Потому что такие, как Осука, не ломаются от первого удара. Их нужно завоёвывать.

Ашборн усмехнулся и направился к выходу из больницы.

Вечером его ждал разговор с Хинатой. А завтра — новая игра.

Вопрос был только в том, кто кого переиграет.

Дверь старого больничного зала закрылась за Сумире, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Четыре девушки стояли перед Ашборном, и каждая ждала, что будет дальше.

Ашборн медленно обвёл их взглядом, задерживаясь на каждой.

— Сумире объяснила вам правила, — сказал он. — Но правила — это слова. Слова забываются. Я хочу, чтобы вы поняли на деле, что значит быть со мной.

Он шагнул к Намиде.

Она дрожала, но не отступила. Косички лежали на плечах, глаза смотрели в пол, пальцы теребили подол рубашки так, что ткань пошла складками.

— Подними голову, — сказал Ашборн.

Она подняла. Медленно, будто через силу.

— Ты хочешь этого?

— Да, — выдохнула она.

— Тогда смотри на меня, когда говоришь.

Намида встретила его взгляд. В её глазах стояли слёзы, но она не моргала.

— Я хочу, — сказала она твёрже. — Я давно хочу.

Ашборн кивнул и перевёл взгляд на Васаби.

Она стояла прямее, чем Намида, но пальцы всё ещё сжимали лямку рюкзака.

— Ты говорила, что давно смотришь на меня, — сказал Ашборн. — Что ты видишь сейчас?

Васаби сглотнула.

— Я вижу того, кто знает, чего хочет. И я хочу быть частью этого.

— Даже если это разрушит твою жизнь?

— Да.

Ашборн усмехнулся.

— Уверенность — хорошее начало. Но уверенность проверяется делом, а не словами.

Он шагнул к Юине.

Она стояла неподвижно, опустив глаза, и её длинные тёмные волосы закрывали лицо.

— Юина, — позвал он.

Она подняла голову.

— Я не умею говорить красиво, — сказала она тихо. — Но я здесь. Я пришла. Этого достаточно?

— Достаточно, — ответил Ашборн.

Он повернулся к Осуке.

Она стояла в стороне от остальных, скрестив руки на груди, и смотрела на него с вызовом. Чёрные волосы падали на плечи, тёмные глаза блестели в пыльном свете.

— Твоя очередь, — сказал Ашборн.

— Я уже сказала, — ответила Осука. — Докажи, что ты не просто мальчишка с красивым лицом.

Ашборн шагнул к ней. Она не отступила.

— Ты думаешь, я буду уговаривать тебя? — спросил он тихо. — Ты пришла сюда сама. Ты уже сделала выбор. Теперь ты хочешь, чтобы я разыграл перед тобой спектакль, в котором ты якобы выбираешь меня после моих стараний?

Осука не отвела взгляда.

— Я хочу знать, что ты не сломаешься, когда я надавлю.

— А ты не боишься, что сломаешься ты?

Она улыбнулась — остро, холодно.

— Попробуй.

Ашборн взял её за подбородок, как вчера брал Сумире. Осука не дёрнулась, не отвела лица. Она смотрела ему в глаза, и в её взгляде было любопытство пополам с вызовом.

— Ты привыкла контролировать всё вокруг, — сказал Ашборн. — Твой отец — режиссёр, твоя мать — актриса. Ты выросла в мире, где всё подчиняется сценарию. Но здесь сценария нет.

Он провёл большим пальцем по её губе, и она не отстранилась.

— Ты хочешь знать, кто ты без сценария? Я покажу тебе.

Он отпустил её и повернулся к остальным.

— Раздевайтесь.

Намида вздрогнула, но первой потянулась к пуговицам рубашки. Васаби помедлила секунду, потом сбросила рюкзак и стянула через голову футболку. Юина расстегнула молнию на кофте и сняла её, оставшись в майке.

Осука не двинулась.

— Я не раздеваюсь по команде, — сказала она.

Ашборн подошёл к ней вплотную.

— Ты не раздеваешься по команде, — повторил он. — Хорошо. Тогда я помогу.

Он взялся за край её платья и медленно потянул вверх. Осука перехватила его запястье.

— Я сказала — нет.

— А я сказал — да.

Он смотрел ей в глаза, и она смотрела ему. Тишина длилась несколько ударов сердца.

Потом Осука разжала пальцы.

Ашборн стянул с неё платье. Она стояла перед ним в нижнем белье — высокая, тонкая, с прямой спиной и поднятым подбородком.

— Ты хочешь доказательств? — спросил он. — Смотри.

Он повернулся к остальным девушкам.

— Подойдите.

Намида, Васаби и Юина шагнули вперёд. Они стояли полукругом, обнажённые по пояс, и смотрели на него.

— С этого дня вы мои, — сказал Ашборн. — Вы будете делать то, что я скажу. Вы будете приходить, когда я позову. Вы будете молчать о том, что здесь происходит. Если кто-то узнает — вы ответите передо мной.

Он перевёл взгляд на Осуку.

— Ты хотела проверить, достоин ли я. Ты проверила. Теперь ты знаешь ответ.

Осука смотрела на него, и в её глазах больше не было вызова. Было что-то другое — любопытство, смешанное с признанием.

— Я ещё не решила, — сказала она.

— Решишь, — ответил Ашборн. — У тебя есть ночь.

Он повернулся к двери.

— Сумире.

Она вошла сразу, будто ждала за дверью.

— Проводи их до выхода, — сказал Ашборн. — Завтра после занятий вы все придёте снова. Я скажу, что делать дальше.

Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась.

В тишине старой больницы он остановился и закрыл глаза.

Четыре девушки. Четыре новых имени в его списке. И одна, которая не сдалась — но и не ушла.

Осука Камакура.

Она вернётся. Он знал это.

Вопрос был только в том, что она принесёт с собой.

Во вторую перемену Ашборн нашёл Осуку у окна в пустом коридоре второго этажа. Она стояла одна, и розовые волосы горели на солнце.

— Ты решила? — спросил он, останавливаясь рядом.

Она повернулась к нему. В тёмных глазах больше не было вчерашнего вызова — только ожидание, почти нетерпение.

— Я хочу проверить здесь и сейчас, — сказала она тихо. — Не в больнице, не ночью. Сейчас.

Ашборн усмехнулся.

— Ты знаешь, где туалет в боковом крыле?

— Знаю.

— Тогда иди первой. Я подойду через минуту.

Она ушла, не оглянувшись.

Ашборн подождал, пока стихнут её шаги, и медленно двинулся следом.

Дверь туалета была приоткрыта. Он вошёл и запер её изнутри.

Осука стояла у раковины, опираясь руками на край. В зеркале он видел её лицо — бледное, но спокойное.

— Ты не передумала? — спросил он, подходя ближе.

— Нет.

Она повернулась к нему, и он взял её за подбородок, как вчера в больнице.

— Тогда смотри на меня.

Она смотрела, когда он расстегнул её блузку. Смотрела, когда ткань скользнула с плеч. Смотрела, когда он прижал её спиной к холодной плитке стены.

Ашборн вошёл в неё резко, без подготовки. Осука выдохнула сквозь зубы и вцепилась пальцами в его плечи, но не отвела взгляда.

Розовые волосы заметались по стене, когда он начал двигаться, и её грудь, ещё не успевшая стать тяжёлой, вздымалась от каждого толчка. Она не закрывала глаза — смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было ни боли, ни страха.

Только жадное любопытство.

Когда он кончил, она медленно сползла по стене на пол, тяжело дыша. Ашборн поправил одежду и протянул ей руку.

— Твой ответ?

Она подняла на него глаза. Розовые пряди прилипли к вискам, на губах выступила кровь — она прокусила губу, чтобы не закричать.

— Я твоя, — сказала она хрипло. — Ты доказал.

Он помог ей встать.

— После уроков приходи в старый зал. Я скажу, что делать дальше.

Она кивнула и принялась собирать одежду, не отводя от него глаз.

Вечером, когда занятия закончились, Ашборн ждал их в зале старой больницы.

Намида, Васаби и Юина пришли почти одновременно. Они стояли полукругом, опустив глаза, и ждали.

Осука вошла последней. Она уже переоделась в свежую форму, но на шее виднелся синяк — след от его пальцев. Она не пыталась его скрыть.

Ашборн обвёл их взглядом.

— С сегодняшнего дня вы носите то, что я скажу, — начал он. — Под одеждой, поверх одежды — неважно. Я хочу видеть вас так, как считаю нужным.

Он достал из сумки четыре свёртка и бросил каждой.

— Откройте.

Намида развернула свой первой. В руках у неё оказалось короткое чёрное платье из тонкой блестящей ткани — почти прозрачное, с глубоким вырезом до пояса.

Васаби достала облегающий топ на тонких бретельках и юбку, которая едва прикрывала бёдра. Ткань топа была настолько тонкой, что сквозь неё просвечивала кожа.

Юина развернула кружевной корсет и короткие шорты из латекса.

Осука — комбинезон из чёрного латекса с открытой спиной и низким вырезом, доходящим почти до живота.

— Это то, что вы будете носить под формой, — сказал Ашборн. — Когда я скажу — вы снимаете верхний слой и показываете всем, кто вы есть. На улице, в академии, где угодно.

Намида покраснела до корней волос, но не возразила. Васаби сжала ткань в руках и кивнула. Юина молча прижала корсет к груди и опустила глаза.

Осука усмехнулась, разглядывая комбинезон.

— Ты серьёзно хочешь, чтобы я вышла в этом на улицу?

— А ты боишься?

Она встретила его взгляд.

— Нет. Просто проверяю, насколько далеко ты готов зайти.

— Дальше, чем ты думаешь, — ответил Ашборн. — Завтра вы придёте в академию в этих вещах под формой. После занятий — снимете форму и пройдёте по главной улице до старого моста. Если кто-то спросит — скажете, что это ваш выбор.

Он посмотрел на каждую по очереди.

— Вопросы есть?

Тишина.

— Тогда расходитесь. Завтра после уроков я жду вас здесь в том, что я дал.

Девушки разошлись.

Осука ушла последней. У двери она обернулась.

— Ты знаешь, что мой отец убьёт тебя, если увидит меня в этом?

— Он не увидит, — ответил Ашборн. — А если увидит — я справлюсь.

Она улыбнулась — остро, почти тепло.

— Посмотрим.

Дверь закрылась.

Ашборн остался один в пустом зале.

Завтра они выйдут на улицу в откровенных нарядах. Завтра Коноха увидит их такими, какими он хочет их видеть.

Вопрос был только в том, кто первый заметит и кто первый заговорит.

Утренняя смена началась как обычно — Боруто перекинулся парой слов с Ивабе у входа, хлопнул по плечу Денки и едва увернулся от локтя Метал Ли, который разминался прямо в коридоре.

Но уже на первом уроке он заметил, что что-то не так.

Намида сидела через ряд и всё время одёргивала воротник формы, будто под ним было что-то, что жгло кожу. Васаби то и дело проводила ладонями по рукавам, проверяя, на месте ли они. Юина смотрела в окно и не слушала преподавателя.

Осука сидела прямо, не двигаясь, и на её лице не было ни тени сомнения.

На первой перемене Боруто вышел в коридор и остановился.

Шикадай стоял у стены и смотрел в одну точку. Иноджин замер с открытым ртом. Денки поправил очки и моргнул несколько раз подряд.

Осука шла по коридору. Её академическая куртка была расстёгнута, и под ней — чёрный латексный комбинезон с открытой спиной, доходящий почти до живота. Ткань блестела на свету.

Она прошла мимо них, не повернув головы.

— Это... — начал Денки и не закончил.

Из класса вышла Намида. Она сняла куртку и несла её в руке. Под ней оказалось короткое чёрное платье из тонкой блестящей ткани — почти прозрачное, с глубоким вырезом до пояса. Она шла, прижимая руки к груди, и лицо её горело.

Ивабе присвистнул и тут же получил локтём от Метал Ли.

— Ты чего? — возмутился Ивабе.

— Не свисти, — сказал Метал Ли, не сводя глаз с Намиды. Уши у него были красными.

Васаби вышла следом. Облегающий топ на тонких бретельках и юбка, которая едва прикрывала бёдра. Ткань топа была настолько тонкой, что сквозь неё просвечивала кожа. Она шла быстро, глядя в пол, и пальцы её дрожали.

Юина появилась последней из их класса. Кружевной корсет плотно обхватывал её талию, короткие латексные шорты открывали ноги почти целиком. Она не опускала голову — смотрела прямо перед собой, и в глазах у неё застыло что-то между страхом и вызовом.

Четверо прошли по коридору, и за ними тянулась тишина.

Потом началось.

Из-за поворота вышла Чочо. Боруто едва узнал её. Она похудела — заметно, резко. На ней было короткое платье, которое она носила как отдельную вещь, не прикрывая курткой. Ткань облегала каждую линию тела.

Метал Ли сделал шаг вперёд и остановился. Лицо его пошло пятнами.

— Чочо... — выдохнул он.

Она не остановилась. Прошла мимо, и запах её духов остался в воздухе.

Шикадай перевёл взгляд на лестницу.

Химавари спускалась по ступеням.

На ней было чёрное платье — то самое, которое она выбрала вчера вечером перед зеркалом. Короткое, с открытыми плечами. Она распустила волосы, и они лежали на плечах тёмной волной.

— Химавари! — окликнул её Боруто.

Она повернула голову, улыбнулась — и пошла дальше, к выходу во двор.

Иноджин смотрел ей вслед и не дышал.

— Твоя сестра... — начал он.

— Заткнись, — сказал Боруто.

Он пошёл за ней, но в дверях столкнулся с Сарадой.

Она была в короткой юбке, которая раньше была для неё немыслимой. Каблуки. Распущенные волосы. Яркая помада.

— Ты тоже? — спросил Боруто.

Сарада посмотрела на него долгим взглядом.

— Я делаю то, что хочу, — сказала она и прошла мимо.

Боруто вышел во двор.

Там, у старого дуба, стояли они все.

Химавари, Чочо, Сарада, Намида, Васаби, Юина, Осука. Семь девушек в одежде, которая притягивала взгляды и заставляла воздух вокруг них гудеть.

Сумире стояла чуть в стороне. Её куртка была застёгнута, но из-под воротника виднелся кружевной край, и Боруто понял — она тоже там.

Он подошёл к ней.

— Сумире.

Она обернулась. В глазах у неё было спокойствие, которого он раньше не видел.

— Я знаю, о чём ты спросишь, — сказала она тихо. — Не спрашивай.

— Ты с ними?

Она помолчала.

— Я ищу ответы.

Сзади подошли Шикадай, Иноджин, Ивабе, Денки и Метал Ли. Они встали полукругом, глядя на девушек.

— Это... — начал Денки и поправил очки. — Это вообще разрешено?

— Форма не нарушена, — сказала Осука, не оборачиваясь. — Куртка есть. Остальное — личное дело.

Шикадай смотрел на неё долго, потом перевёл взгляд на Химавари.

— Твой брат знает? — спросил он тихо.

— Какой? — усмехнулась она.

Он не нашёлся, что ответить.

Метал Ли сделал шаг к Чочо.

— Ты изменилась, — сказал он. — Ты... ты выглядишь...

— Иначе, — закончила за него Чочо. — Я знаю.

— Я не об этом, — сказал он. — Ты выглядишь счастливой.

Она улыбнулась — впервые за день искренне.

— Может быть.

Ивабе стоял, скрестив руки, и смотрел на Намиду. Она поймала его взгляд и отвела глаза.

— Ты чего? — спросил он грубовато. — Заболела?

— Нет, — ответила она едва слышно. — Я просто... решила попробовать.

— Попробовать что?

Она не ответила.

Боруто сжал кулаки.

Он смотрел на Сумире, на Химавари, на Сараду — и не узнавал их. Они стояли здесь, в центре двора, под солнцем, и на них смотрела вся академия.

И все они смотрели в одну точку.

На другой конец двора, где под навесом стоял Ашборн.

Он не двигался. Просто стоял, скрестив руки, и наблюдал.

Боруто шагнул к нему.

— Это ты, — сказал он, останавливаясь в двух шагах.

— Я, — согласился Ашборн спокойно.

— Что ты с ними сделал?

— Ничего. Они сами выбрали.

— Выбрали ходить как...

Он не договорил.

Ашборн посмотрел на него — в чёрных глазах с красными звёздами не было ни насмешки, ни злости.

— Ты видишь только одежду, Боруто. А они видят, что за ней стоит.

— И что же?

— Свобода, — сказал Ашборн. — Быть теми, кем они хотят быть. Не теми, кем их учат быть.

Боруто хотел ответить, но слова застряли в горле.

Он обернулся.

Девушки шли через двор. Все семеро — плюс Сумире, которая отстала на шаг, но всё равно шла с ними.

Парни провожали их взглядами.

Шикадай смотрел на Осуку и не моргал. Иноджин глядел на Химавари так, будто видел её впервые. Денки поправлял очки каждые три секунды. Метал Ли стоял с открытым ртом. Ивабе сжал челюсть и молчал.

Боруто смотрел на Сумире.

Она оглянулась на пороге и встретилась с ним взглядом.

И в этом взгляде было обещание.

Или прощание.

Он не знал.

Дверь закрылась за ними, и двор наполнился голосами.

— Ты видел?

— Это же дочь Хокаге...

— И Сарада Учиха...

— А Осука? Её отец узнает — убьёт кого-нибудь...

Боруто стоял посреди этого шума и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Рядом с ним стоял Ашборн и молчал.

— Зачем? — спросил Боруто, не оборачиваясь.

— Чтобы они знали, чего стоят, — ответил Ашборн. — А ты?

Боруто повернулся к нему.

— Что — я?

— Ты знаешь, чего стоишь?

Вопрос повис в воздухе.

Боруто не ответил.

Он пошёл к зданию академии, но на полпути остановился и посмотрел на небо.

Где-то там был его отец. Занятый. Вечно занятой.

А здесь, внизу, его мир рушился на глазах.

И он не знал, с чего начать его собирать.

— Ты знаешь, чего стоишь?

Боруто не ответил. Он пошёл к зданию академии, но на полпути остановился и посмотрел на небо.

Где-то там был его отец. Занятый. Вечно занятой.

А здесь, внизу, его мир рушился на глазах.

И он не знал, с чего начать его собирать.

Он простоял так минуту, может, две. Потом услышал шаги за спиной и обернулся.

Сумире стояла в дверях. Куртка была расстёгнута, и кружевной край виднелся отчётливее, чем раньше. Она смотрела на него с тем спокойствием, которое появилось в ней сегодня утром и которое он не мог понять.

— Ты идёшь? — спросила она.

— Куда?

— Домой. Занятия всё равно кончились. Смысла сидеть здесь нет.

Он хотел возразить, но понял, что она права. Ивамото отправил всех по домам после того, что случилось во дворе. Сказал, что разберётся завтра.

Боруто пошёл за ней.

Они вышли за ворота академии, и какое-то время шли молча. Улицы были обычными — лавки, прохожие, патруль у поворота. Всё как всегда. И это было странно — будто ничего не произошло.

— Сумире.

— М?

— Что это было?

Она не остановилась. Шла вперёд, глядя прямо перед собой.

— Ты о чём?

— Ты знаешь, о чём. Они все. Осука, Намида, Чочо, Химавари... Ты сама. Эта одежда. Этот... — он запнулся, подбирая слово. — Этот показ.

Сумире вздохнула и остановилась. Повернулась к нему.

— Боруто, ты когда-нибудь задумывался, почему женщины носят то, что носят?

— Что?

— Я серьёзно. Ты видишь только то, что снаружи. А за этим стоит выбор.

— Выбор кого? — спросил он резко. — Твой? Или моего брата?

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась — мягко, почти ласково.

— Твой брат стал стилистом.

Боруто замер.

— Что?

— Стилистом. Он помогает нам подбирать одежду, образы. У него хороший вкус, ты же знаешь. Посмотри на маму — она изменилась после того, как он начал ей советовать. И Химавари тоже.

Боруто смотрел на неё и не мог подобрать слов.

— Стилист? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, что они все... оделись так, потому что он им посоветовал?

— Не посоветовал. Предложил. А мы согласились.

Она говорила спокойно, без тени смущения. И в этом спокойствии было что-то, что заставляло его сомневаться в собственных подозрениях.

— Но зачем? — спросил он. — Зачем ходить в таком виде? На виду у всех?

— Потому что нам нравится, — сказала Сумире просто. — Потому что мы хотим чувствовать себя красивыми. Не для кого-то — для себя.

Боруто молчал.

Он смотрел на неё и пытался понять, врёт она или нет. Но лицо её было открытым, глаза — ясными. И в них не было ничего, кроме правоты.

— Я не понимаю, — признался он наконец.

— Я знаю, — сказала она. — Ты мужчина. Ты смотришь на одежду и видишь только то, что она открывает. А мы видим то, что она даёт.

Она взяла его за руку.

— Пойдём. Я провожу тебя домой.

Он пошёл за ней, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.

Всё это время он думал, что происходит что-то страшное. Что Ашборн манипулирует ими, заставляет их делать то, что они не хотят. А оказалось — просто мода. Просто женщины, которые решили выглядеть иначе.

Он выдохнул.

— Я навоображал себе всякой чепухи, — сказал он вслух.

Сумире обернулась и улыбнулась.

— Ты слишком много думаешь, Боруто.

— Может быть.

Они подошли к дому Узумаки. Сумире остановилась у калитки.

— Ты зайдёшь? — спросил он.

— Нет. Мне нужно... кое-куда сходить.

— Куда?

Она помолчала.

— Просто нужно.

Он хотел спросить ещё, но передумал. Слишком много вопросов за один день. Он кивнул и вошёл в калитку.

— Увидимся завтра, — сказал он.

— Да, — ответила она. — Завтра.

Она стояла у калитки, пока он не скрылся в доме. Потом развернулась и пошла в сторону старой больницы.

Сердце её билось быстрее обычного.

Она знала, что Ашборн ждёт её там.

И она знала, что не опоздает.

— Сумире.

Голос Хинаты прозвучал негромко, но Сумире остановилась, будто наткнулась на стену. Она обернулась и увидела мать Ашборна, стоящую у калитки дома Узумаки.

— Я думала, ты уже ушла, — сказала Хината. — Но хорошо, что я тебя застала.

Сумире моргнула, пытаясь скрыть замешательство.

— Я собиралась... по делам.

— Отложи. Ашборн дома, — Хината говорила спокойно, но в голосе звучала та уверенность, которая не оставляла места для возражений. — Я пригласила тебя на ужин. Боруто уже согласился, что ты останешься.

Сумире замерла.

— Но я...

— Ты сказала, что тебе нужно кое-куда сходить. Я знаю. Но Ашборн ждёт тебя здесь.

Хината улыбнулась — мягко, почти ласково. И в этой улыбке было что-то, от чего у Сумире перехватило дыхание.

Она кивнула и пошла за Хинатой в дом.

Боруто сидел за столом в гостиной и выглядел удивлённым, когда они вошли.

— Сумире? Я думал, ты ушла.

— Мама пригласила её на ужин, — сказала Хината, проходя на кухню. — Она отложила дела.

Боруто посмотрел на Сумире, и та кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Да. Решила остаться.

Она села за стол напротив Боруто. Химавари уже была здесь — сидела рядом с матерью и смотрела на Сумире с тем же спокойным любопытством, которое появилось у неё в последние дни.

Ашборн вошёл через минуту.

Он был без рубашки — видимо, только что переодевался. Мускулы играли под бледной кожей, и белые волосы были слегка влажными. Он посмотрел на Сумире, и в его глазах с чёрной склерой мелькнуло удовлетворение.

— Сумире. Рад, что ты осталась.

Она почувствовала, как щёки вспыхнули.

— Я... да. Решила.

Ужин прошёл почти обычно. Хината подавала рис и рыбу, Химавари рассказывала о занятиях в академии, Боруто вставлял замечания о тренировках. Сумире ела молча, чувствуя, как взгляд Ашборна время от времени касается её.

Она знала, что будет дальше.

Когда тарелки опустели, Хината встала, чтобы убрать посуду. Химавари помогла ей. Боруто откинулся на спинку стула, сытый и расслабленный.

— Вкусно, — сказал он. — Мама сегодня постаралась.

— Она всегда старается, — ответил Ашборн, не глядя на брата.

Сумире поднялась.

— Я помогу убрать.

— Не надо, — сказала Хината из кухни. — Отдохни. Ты гостья.

Сумире кивнула и отошла к барной стойке, стоящей у стены. Она оперлась на неё спиной, сложив руки на груди, и посмотрела на Ашборна.

Он понял.

Он поднялся медленно, будто разминаясь, и подошёл к стойке. Боруто сидел спиной к ним, что-то рассказывая Химавари о завтрашнем занятии.

— Ты хорошо выглядишь, — тихо сказал Ашборн, вставая перед Сумире.

Она сглотнула.

— Спасибо.

— Не за что.

Он шагнул ближе, и его руки легли на её талию. Сумире замерла, чувствуя, как пальцы скользят под край её юбки.

— Ашборн... — прошептала она.

— Тихо, — ответил он так же тихо. — Боруто не должен знать.

Она кивнула, кусая губу.

Он расстегнул её юбку одним движением, и она упала на пол. Сумире вздрогнула, но не отступила. Ашборн приподнял её, усаживая на край стойки, и его руки легли на её бёдра.

— Ты хочешь этого? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Да, — выдохнула она.

Он вошёл в неё резко, без предупреждения, и Сумире закусила губу, чтобы не закричать. Ашборн начал двигаться — размеренно, глубоко, каждый толчок заставлял её сжимать пальцы на его плечах.

Боруто продолжал говорить за их спиной:

— ...а Ивамото сказал, что завтра будет показательный бой. Я хочу участвовать.

— Ты справишься, — ответила Химавари, но её взгляд был прикован к стойке.

Она видела.

Хината тоже видела — стоя у кухонного стола, она смотрела на них с лёгкой улыбкой, не вмешиваясь.

Ашборн наклонился к уху Сумире и прошептал:

— Ты моя. Запомни это.

Она кивнула, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Её пальцы впились в его плечи, и она прижалась лбом к его груди, стараясь дышать ровно.

Боруто обернулся.

— Эй, Ашборн, ты слышал, что я сказал?

Ашборн замер, не выходя из неё. Его рука легла на затылок Сумире, прижимая её лицо к своей груди.

— Слышал, — ответил он ровно. — Показательный бой. Участвуй.

Боруто хмыкнул и снова повернулся к Химавари.

Ашборн продолжил.

Сумире чувствовала, как каждый толчок отдаётся внизу живота, как тепло разливается по телу. Она закусила губу до крови, чтобы не издать ни звука.

Химавари улыбнулась, глядя на них.

Хината вышла из кухни и села рядом с Боруто, загораживая ему обзор.

— Расскажи мне о завтрашнем бое, — попросила она.

Боруто оживился и начал рассказывать, размахивая руками.

Ашборн ускорил темп.

Сумире почувствовала, как мир сужается до одного ощущения — его внутри, его рук на её теле, его дыхания на своей коже. Она кончила беззвучно, содрогаясь всем телом, и Ашборн последовал за ней, замирая на мгновение, прежде чем выйти из неё.

Он помог ей спуститься со стойки, поправил одежду.

Сумире стояла, дрожа, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает тепло.

— Иди в ванную, — тихо сказал он. — Приведи себя в порядок.

Она кивнула и, стараясь не смотреть на Боруто, выскользнула из комнаты.

Хината проводила её взглядом и улыбнулась Ашборну.

— Ты быстро, — сказала она одними губами.

Ашборн усмехнулся и сел за стол, как будто ничего не произошло.

— Так о каком бое ты говорил? — спросил он Боруто.

Тот, ничего не подозревая, начал рассказывать заново.

На следующий день Ашборн нашёл их в гостиной пустующего дома, куда Каруи перебралась после развода. Она сидела на корточках у стены, уперевшись спиной в холодные доски. Чочо стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела на мать так, будто видела её впервые.

Каруи подняла голову, когда Ашборн вошёл. В её глазах горело что-то тяжёлое, почти голодное.

— Я хочу большего, — сказала она без предисловий.

Ашборн остановился в двух шагах от неё.

— Объясни.

— Того, что было в прошлый раз, мало. — Она говорила ровно, но пальцы дрожали, вцепившись в колени. — Я хочу, чтобы ты бил меня. До потери сознания. Я хочу чувствовать, как ты забираешь у меня всё, что осталось.

Чочо дёрнулась.

— Мама...

— Молчи, — оборвала Каруи, не глядя на дочь. — Ты здесь, чтобы смотреть. Чтобы понять.

Ашборн смотрел на неё. Белые волосы Каруи растрепались, на скуле горел старый синяк — след их первой ночи. Она ждала.

— Ты знаешь, что я не остановлюсь, пока ты не попросишь, — сказал он.

— Я не попрошу.

— Посмотрим.

Он шагнул к ней, и она не отступила. Первый удар пришёлся в солнечное сплетение — короткий, резкий, без замаха. Каруи согнулась, выдохнув со свистом, но не упала. Ашборн ждал, пока она выпрямится.

— Ещё, — выдохнула она.

Он ударил снова — в живот, ниже рёбер. Она сложилась пополам, и на этот раз колени подогнулись. Ашборн взял её за волосы, запрокинул голову и ударил лицом об пол. Глухой звук удара кости о дерево. Каруи всхлипнула, но не закричала.

Чочо сделала шаг вперёд, но остановилась.

— Не смей, — сказал Ашборн, не оборачиваясь.

Он поднял Каруи за волосы и ударил снова. Её лоб раскроился, по переносице потекла кровь, заливая глаз. Она моргнула, но не отвела взгляда.

— Ещё, — прошептала она разбитыми губами.

Ашборн ударил её головой об пол трижды — размеренно, без спешки. На третьем ударе её глаза закатились, тело обмякло, и она затихла.

Он отпустил её. Каруи лежала лицом вниз, не двигаясь. Грудь поднималась — редко, но ровно.

Ашборн выпрямился и повернулся к Чочо. Та стояла белая как мел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Теперь ты, — сказал он.

— Что?

— Ты слышала. Она хотела, чтобы ты поняла. Так пойми.

Чочо смотрела на мать, лежащую на полу. Кровь растекалась по доскам тёмной лужей.

— Я не могу.

— Можешь. Ударь её по лицу.

Чочо шагнула вперёд. Её рука дрожала. Она занесла ладонь и ударила мать по щеке — слабо, почти пощёчиной.

— Сильнее, — сказал Ашборн.

Она ударила снова — кулаком, на этот раз. Голова Каруи мотнулась в сторону, но та не пришла в себя. Чочо занесла руку для третьего удара, но замерла, глядя на кровь на своих пальцах.

— Хватит, — сказала она. — Пожалуйста.

Ашборн подошёл к столу, где лежала короткая резиновая дубинка. Взял её в руку, взвесил.

Чочо смотрела на дубинку, на мать, на Ашборна.

— Ты не сделаешь этого.

— Она просила, — ответил он. — Ты слышала.

— Она без сознания. Она не может попросить сейчас.

Ашборн шагнул к Каруи, занося дубинку. Чочо бросилась вперёд, вставая между ним и матерью, раскинув руки.

— Нет. Я сказала нет.

Он остановился. Посмотрел на Чочо — в её глазах стояли слёзы, но голос не дрожал.

— Ты хочешь занять её место? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты остановился. Она получила, что хотела. Больше ей не нужно.

Ашборн опустил дубинку.

— Отнеси её в комнату. Приведи в порядок.

Чочо кивнула, опустилась на колени и с трудом подняла мать на руки. Каруи была тяжелее, чем казалась, но Чочо справилась, потащив её к лестнице.

У двери она остановилась и обернулась.

— Ты не должен был давать мне бить её, — сказала она тихо. — Я теперь это запомню.

— Запомни, — ответил Ашборн. — Ты должна знать, на что способна.

Чочо ушла, и через минуту сверху послышался звук льющейся воды.

Ашборн остался один. Он положил дубинку на стол и посмотрел на кровавое пятно на полу. Каруи получила, что просила. Чочо получила то, что должна была увидеть.

Вопрос теперь был в том, что она сделает с этим знанием. И сколько ещё таких утр будет впереди.

Ашборн стоял над кровавым пятном, когда услышал шаги. Лёгкие, но быстрые — не те, что спускались сверху, а те, что входили снаружи.

Хината вошла без стука. Она не снимала сандалии у порога, не спросила, можно ли. Она просто остановилась в двух шагах от него и посмотрела на пол, на тёмную лужу, на следы, которые вели к лестнице.

— Я видела, — сказала она.

Ашборн ждал.

— Я стояла у окна. С той стороны, где кусты. Я видела всё, что ты делал с Каруи.

Она перевела взгляд на него. В её глазах не было страха. Не было осуждения. Было что-то другое — тяжёлое, тёмное, поднимающееся изнутри.

— Я тоже хочу, — сказала она.

— Ты знаешь, что это такое?

— Да. — Она шагнула к нему. — Я хочу, чтобы ты сделал это со мной. Только грубее. Сильнее. Я хочу чувствовать, как ты ломаешь меня, Ашборн.

Он смотрел на неё. Хината стояла прямо, не опуская глаз. Её грудь поднималась часто, но голос был ровным.

— Я хочу, чтобы ты не останавливался, — сказала она. — Даже если я потеряю сознание. Даже если я не смогу попросить. Ты продолжаешь.

— Ты уверена?

— Я никогда не была так уверена.

Ашборн шагнул к ней. Медленно. Она не отступила. Он взял её за волосы — резко, дёргая голову назад, открывая шею. Хината выдохнула, но не зажмурилась. Смотрела на него.

— Раздевайся, — сказал он.

Она сняла платье через голову, осталась в одном белье. Стояла перед ним, бледная, но не дрожащая.

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение — короткий, без замаха, всей тяжестью кулака. Хината согнулась, выдохнув со свистом, но не упала. Ашборн ждал, пока она выпрямится.

— Ещё, — выдохнула она.

Он ударил снова — в живот, под рёбра. Она сложилась пополам, и на этот раз колени подогнулись. Ашборн взял её за волосы и ударил лицом об пол. Тот же глухой звук, что с Каруи. Та же кровь, расползающаяся по доскам.

— Ещё, — прошептала она разбитыми губами.

Он поднял её и ударил снова. Она упала на четвереньки, и он пнул её в бок — не сильно, но достаточно, чтобы она перекатилась на спину. Хината лежала на полу, глядя в потолок, и улыбалась.

— Я же сказала — грубее, — выдохнула она.

Ашборн наклонился, схватил её за лодыжки и дёрнул к себе. Она не сопротивлялась. Он поставил её на колени, развернул лицом к стене и ударил по рёбрам снова. Хината всхлипнула, но не закричала.

— Хорошо, — прошептала она.

Он бил её. Раз за разом. Кулаками — в живот, в рёбра, в плечи. Она не просила остановиться. Она не пыталась закрыться. Каждый удар встречала телом, и каждый раз шептала: «Ещё».

Когда она начала заваливаться на бок, он посадил её на стул. Хината сидела, запрокинув голову, с разбитой губой и рассечённой бровью. Кровь текла по лицу, капала на грудь.

Ашборн ударил её кулаком в плечо. Потом в другое. Потом в грудь, ниже ключицы. Она дёргалась от каждого удара, но не отводила взгляда.

— Не останавливайся, — выдохнула она.

Он ударил её по рёбрам — с левой стороны. Хината вскрикнула и сложилась пополам, уткнувшись лбом в его плечо. Она тяжело дышала, и на его рубашку капала кровь.

— Ещё, — прошептала она.

Он ударил снова.

Чочо стояла на лестнице. Она спустилась на три ступеньки, когда услышала удары, и замерла.

Она видела мать в комнате — Каруи лежала на кровати, без сознания, с мокрым полотенцем на лбу. Чочо перевязала ей ребро, промыла рассечённую бровь и укрыла одеялом. А потом услышала звуки снизу.

Теперь она стояла на лестнице, вцепившись в перила, и смотрела, как Ашборн бьёт Хинату.

Хината сидела на стуле, голая, вся в крови, и не пыталась защититься. Она принимала каждый удар и просила ещё. Её голос срывался, но слова были отчётливыми.

— Сильнее, — выдохнула она, когда Ашборн ударил её по рёбрам снова.

Чочо смотрела. Она не могла отвести взгляд.

Внутри неё поднималось что-то странное. Не страх. Не отвращение. Что-то горячее, тяжёлое, что собиралось внизу живота и разливалось по телу.

Она смотрела, как Хината принимает удары, как её тело дёргается, как она просит ещё. И Чочо чувствовала, как между ног становится влажно.

Она сжала бёдра, пытаясь остановить это, но не могла. Её дыхание сбилось, ладони вспотели на перилах. Она смотрела, как кулак Ашборна входит в живот Хинаты, как та всхлипывает и улыбается одновременно.

Чочо хотела отвернуться. Но не могла.

Хината потеряла сознание на пятом ударе в рёбра. Её голова мотнулась назад, глаза закатились, и она обмякла на стуле. Ашборн остановился. Посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на лестницу.

Чочо стояла, вцепившись в перила, с раскрасневшимися щеками и сбитым дыханием.

— Ты видела? — спросил он.

Она кивнула.

— Что ты чувствуешь?

Чочо открыла рот, но слова не шли. Она чувствовала стыд. И возбуждение. И страх. И желание.

— Я... — начала она.

— Иди сюда, — сказал Ашборн.

Она спустилась. Медленно. Каждый шаг отдавался в груди. Она подошла к нему, остановилась рядом с бессознательной Хинатой.

— Помоги мне отнести её, — сказал он.

Чочо кивнула. Она взяла Хинату под плечи, Ашборн поднял её за ноги, и они понесли её наверх, туда же, где лежала Каруи.

Чочо чувствовала тепло тела матери и запах крови. И внутри неё всё ещё горело то, что зажглось на лестнице.

Они внесли Хинату наверх. Ашборн шёл первым, держа её за лодыжки, Чочо поддерживала плечи. На втором этаже он толкнул дверь ногой и указал подбородком на кровать рядом с Каруи.

— Клади сюда.

Чочо опустила Хинату на матрас. Та не открывала глаз. Кровь с лица уже напитала простыню, разлилась тёмным пятном под головой. Каруи лежала рядом, без сознания, с мокрым полотенцем на лбу. Две женщины на одной кровати — обе в крови, обе дышат редко и тяжело.

Ашборн отошёл к стене, где стояли три резиновые дубинки. Он взял их все, вернулся к кровати. Две положил на тумбочку. Одну оставил в руке.

Чочо смотрела на него.

— Что ты делаешь? — спросила она. Голос сел, но слова прозвучали чётко.

— Она просила бить её даже после потери сознания, — сказал Ашборн. — Я выполняю просьбу.

Он поднял дубинку и ударил Хинату по рёбрам. Звук был глухой, плотный — резина не оставляет синяков сразу, но ломает кости, если бить с силой. Хината не шевельнулась. Только голова мотнулась в сторону.

Чочо сделала шаг вперёд.

— Она без сознания, — сказала она. — Она не чувствует.

— Чувствует, — ответил Ашборн и ударил снова. — Просто не может ответить.

Он бил размеренно. По рёбрам. По плечам. По бёдрам. Каждый удар отдавался в матрасе, и Каруи вздрагивала рядом, но не просыпалась. Хината лежала неподвижно, и только кровь из рассечённой брови текла теперь быстрее, заливая подушку.

Чочо стояла у двери. Она не уходила. Она смотрела, как дубинка входит в тело матери, как Хината дёргается от каждого удара, как её грудь всё ещё поднимается и опускается — неровно, со свистом.

Ашборн остановился. Положил дубинку на тумбочку к двум другим.

— Хватит, — сказал он.

Он наклонился, взял Хинату под мышки и поднял. Она висела на его руках, как тряпичная кукла — голова запрокинута, ноги волочатся по полу. Он развернул её лицом к окну.

— Что ты делаешь? — повторила Чочо. Теперь в её голосе был страх.

— Заканчиваю, — сказал Ашборн.

Он ударил Хинату кулаком в лицо. Раз. Другой. Третий. Кровь брызнула на стекло. Хината не кричала — она была без сознания, и только хруст костей отзывался в тишине комнаты.

Чочо закрыла рот ладонями. Она хотела отвернуться, но не могла. Она смотрела, как кулак Ашборна входит в лицо её матери, как голова мотается, как кровь заливает глаза, нос, рот.

Ашборн размахнулся и выбросил Хинату в окно.

Стекло разбилось с коротким звоном. Осколки брызнули в комнату, посыпались на пол. Тело исчезло в тёмном проёме, и через секунду снизу донёсся глухой удар о землю.

Чочо вскрикнула. Она рванулась к окну, но Ашборн перехватил её за плечо.

— Не надо, — сказал он.

— Ты убил её, — выдохнула Чочо.

— Я не знаю, — ответил Ашборн. Он смотрел в разбитое окно, на ночное небо, на пустоту, где только что была Хината. — Посмотрим.

Он отпустил Чочо и пошёл к лестнице. Чочо осталась стоять в комнате, глядя на осколки, на кровавую лужу у окна, на две женщины на кровати — одну без сознания, другую мёртвую или живую, неизвестно.

Внизу хлопнула дверь.

Чочо подошла к окну. Высунулась наружу. Внизу, на тёмной земле, лежало тело. Оно не шевелилось. Рядом никого не было.

Она смотрела вниз, и внутри неё всё ещё горело то, что зажглось на лестнице. Только теперь к этому примешивался холодный, липкий страх.

Ашборн спустился по лестнице. На нижней ступени он остановился, прислушался. В доме было тихо — только сверху доносилось прерывистое дыхание Каруи и всхлипы Чочо.

Он вышел на улицу.

Ночь стояла тёмная, безлунная. Воздух после дождя был влажным и тяжёлым. Ашборн обогнул угол дома и остановился.

Хината лежала на земле под разбитым окном. Она была жива.

Она дышала — редко, со свистом, но дышала. Глаза закрыты, лицо залито кровью. Руки и ноги лежали под неестественными углами — сломаны в локтях и коленях, вывернуты так, как не должны быть вывернуты конечности человека. Под ней расползалось тёмное пятно. Моча смешивалась с кровью и впитывалась в землю.

Ашборн постоял над ней, глядя вниз.

— Живая, — сказал он тихо.

Он наклонился, взял её за волосы и приподнял голову. Хината не открывала глаз, но губы шевельнулись — беззвучно, будто пыталась что-то сказать.

Ашборн отпустил её. Выпрямился. Огляделся.

У стены дома стояла старая деревянная лестница, ведущая на чердак. Сбоку от неё, в траве, валялась сломанная ветка — толстая, с обломанными сучьями, длиной в локоть.

Ашборн поднял её. Проверил на вес. Ветка была сырой, тяжёлой.

Он подошёл к Хинате, перевернул её на живот. Тело слушалось плохо — сломанные конечности не давали лечь ровно, и она осталась лежать на боку, лицом в землю.

Ашборн взял её за пояс и перевернул ещё раз. Теперь она лежала на животе, уткнувшись лицом в траву. Платье задралось, открывая ноги.

Он поднял ветку и ударил.

Звук был мокрый, хлёсткий. Ветка оставила красный след на бёдрах. Хината дёрнулась, но не закричала — только выдохнула воздух сквозь стиснутые зубы.

Ашборн ударил снова. И снова.

Он бил размеренно, не быстро. Каждый удар оставлял на коже красную полосу. Кожа на ягодицах покраснела, потом пошла ссадинами. Кровь выступила каплями, смешалась с грязью.

Хината молчала. Только дышала чаще, и тело её вздрагивало от каждого удара.

Ашборн остановился. Отбросил ветку в сторону.

Он расстегнул штаны. Опустился на колени позади неё. Взял её за бёдра — сломанные кости хрустнули под его пальцами, но Хината не издала ни звука.

Он вошёл в неё резко, без подготовки. Тело Хинаты было горячим, влажным от крови и пота. Она не шевелилась, только дышала — редко, глубоко, будто каждое движение отдавалось болью в сломанных рёбрах.

Ашборн двигался размеренно, не торопясь. Он смотрел на её спину, на лопатки, выступающие под кожей, на кровь, стекающую по ногам.

— Ты моя, — сказал он тихо. — Ты всегда была моей.

Хината не ответила. Но когда он кончил, тело её выгнулось — коротко, судорожно — и обмякло.

Ашборн вышел из неё. Встал. Застегнул штаны.

Он стоял над ней, глядя вниз. Хината лежала неподвижно, лицом в грязи, с задранным платьем, с красными полосами на бёдрах, с кровью, текущей по ногам.

Из окна на втором этаже донёсся звук.

Ашборн поднял голову.

Чочо стояла у разбитого окна. Она смотрела вниз. В темноте не было видно её лица, но Ашборн слышал её дыхание — частое, прерывистое.

— Ты видела? — спросил он.

Чочо не ответила. Но она не отводила взгляда.

Ашборн усмехнулся.

— Иди спать, — сказал он. — Завтра у тебя будет работа.

Он развернулся и пошёл к дому. За его спиной Чочо всё ещё стояла у окна, глядя на тело матери, распластанное на земле.

Внутри неё горело то же, что зажглось на лестнице час назад. Только теперь пламя стало жарче.

Ашборн вошёл в дом. На втором этаже всё ещё всхлипывала Чочо, но он не поднялся к ней. Он прошёл на кухню, достал из шкафа чистый свиток и развернул его на столе.

Он писал коротко — три слова: «Старая больница. Срочно». Имя получателя не требовалось — Сакура узнает почерк.

Он свернул свиток, коснулся печати. Через мгновение бумага вспыхнула синим пламенем и исчезла.

Ашборн вышел во двор. Хината лежала там же, где он её оставил. Она не шевелилась, но дышала — редко, со свистом, но ровнее, чем раньше.

Он ждал.

Первой пришла Сакура. Она появилась со стороны главной улицы, запыхавшаяся, в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки. Волосы растрепаны, глаза расширены.

— Что случилось? — крикнула она ещё издалека. — Ашборн, ты сказал «срочно», я думала...

Она остановилась.

Увидела.

Хината лежала на земле лицом в грязь. Платье задравшись, ноги в крови, на бёдрах — красные полосы от ветки. Руки и ноги вывернуты под неестественными углами. Лицо разбито, волосы спутаны, в грязи и крови.

Сакура замерла.

— Хината, — выдохнула она.

Она шагнула вперёд, но Ашборн остановил её движением руки.

— Не трогай.

Сакура подняла на него взгляд. В нём был страх, но не тот, которого он ждал. Не ужас от жестокости. Страх оттого, что она увидела в глазах Хинаты, когда та приоткрыла веки.

Вторая гостья не заставила себя ждать.

Цунаде спрыгнула с крыши соседнего дома — без свитков, без предупреждения. Она была в боевой одежде, с собранными в хвост волосами. В руке — медицинская сумка.

— Сакура сказала, что ты вызвал, — начала она, но тоже осеклась, увидев Хинату.

Цунаде подошла ближе. Опустилась на корточки. Молча осмотрела сломанные конечности, следы на бёдрах, кровь на лице.

— Она жива, — сказала Цунаде ровно. — Но...

Она подняла голову и посмотрела на Ашборна. В её глазах не было осуждения. Не было гнева. Было что-то другое — узнавание.

— Ты сделал это по её просьбе, — сказала Цунаде. Не вопрос. Утверждение.

Ашборн кивнул.

Цунаде посмотрела на неподвижное тело, на сломанные руки, на кровь, запёкшуюся на губах.

— Она просила тебя не останавливаться, — тихо сказала Цунаде. — Пока не потеряет сознание. И даже после.

Хината шевельнулась.

Она открыла глаза. Один заплыл, второй смотрел мутно, но в нём было что-то — не боль, не страх. Удовлетворение.

— Он послушался, — прошептала Хината разбитыми губами. — Я просила... он не остановился...

Она попыталась улыбнуться, но лицо не слушалось, и улыбка вышла кривой, страшной.

— Он сделал, как я хотела.

Сакура стояла, не двигаясь. Она смотрела на Хинату — на женщину, которую знала с детства, которая всегда была тихой, застенчивой, прячущей взгляд. А теперь лежала в грязи со сломанными костями и улыбалась.

— Хината, — сказала Сакура. Голос её дрогнул. — Ты...

— Я счастлива, — перебила Хината. — Он дал мне то, что я просила.

Сакура перевела взгляд на Ашборна. В её глазах горело то же, что он видел у Темари в переулке, у Каруи в комнате, у Чочо на лестнице.

— Я тоже хочу, — сказала она тихо.

Цунаде медленно поднялась. Она смотрела на Ашборна в упор, и в её взгляде не было ни капли сомнения.

— Я стара для игр, — сказала она. — Но если ты сможешь дать мне то же, что дал ей... я не откажусь.

Ашборн усмехнулся.

— Раздевайтесь, — сказал он.

Сакура сбросила халат на землю. Стянула ночную рубашку через голову. Осталась стоять под тёмным небом голая, с бледной кожей, с выступающими ключицами, с сосками, затвердевшими от ночного воздуха.

Цунаде разделась медленнее. Стянула куртку, расстегнула штаны. Под ними не было белья. Она стояла прямо, не прячась, не стесняясь своего тела — зрелого, сильного, с шрамами на боках и бёдрах.

— На колени, — сказал Ашборн.

Сакура опустилась первой. Цунаде помедлила секунду, потом встала на колени рядом.

Ашборн подошёл к Сакуре. Взял её за волосы, оттянул голову назад. Она смотрела на него снизу вверх — с ожиданием, с желанием, с готовностью.

— Ты хочешь, чтобы я сделал с тобой то же, что с ней? — спросил он.

— Да, — выдохнула Сакура.

— И ты будешь молчать, что бы ни случилось?

— Да.

Ашборн отпустил её. Повернулся к Цунаде.

— А ты? Готова подчиняться?

Цунаде посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было вызова — только спокойное принятие.

— Я видела много мужчин, — сказала она. — Сильных, слабых, умных, глупых. Ты — первый, кто не боится брать то, что хочет. И первый, кому я готова отдать контроль.

Ашборн кивнул.

Он расстегнул штаны. Сакура смотрела на него, не отводя взгляда. Цунаде тоже.

— Открой рот, — сказал он Сакуре.

Она повиновалась.

Он вошёл в неё резко, до горла. Сакура не отшатнулась — приняла, сглотнула, прижалась губами плотнее. Он держал её за волосы, задавая ритм, быстро и глубоко. Сакура не сопротивлялась, не задыхалась — только дышала носом и смотрела на него снизу вверх, не отрываясь.

Цунаде смотрела со стороны. Она не отводила взгляда, не отворачивалась. В её глазах горел интерес — не ревность, не стыд, а любопытство человека, который наконец нашёл то, что искал.

Ашборн кончил Сакуре в рот. Она проглотила, не поморщившись, и облизала губы.

— Теперь ты, — сказал он Цунаде.

Он перешёл к ней. Цунаде не ждала — она сама потянулась к нему, взяла в рот, начала двигаться. Она делала это умело, без спешки, с опытом женщины, которая знает, чего хочет и как это получить.

Ашборн позволил ей задать темп. Она брала глубоко, не давясь, работала языком, руками гладила его бёдра. Когда он кончил, она не проглотила — задержала во рту, посмотрела на него, потом выплюнула на землю и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Не люблю вкус, — сказала она спокойно. — Но процесс мне понравился.

Хината смотрела на всё это с земли. Она не могла повернуть голову — шея не слушалась, — но видела боковым зрением. Слышала звуки. Дыхание Сакуры. Голос Цунаде.

Она улыбалась.

— Хорошо, — прошептала она. — Ты... берёшь то, что тебе положено.

Ашборн подошёл к ней. Опустился на корточки. Провёл пальцем по её разбитой губе.

— Ты довольна?

— Да, — выдохнула Хината. — Ты сделал... именно то, что я просила.

Сакура поднялась с колен. Подошла к Хинате, опустилась рядом, коснулась её сломанной руки.

— Я вылечу тебя, — сказала она тихо. — Но сначала... скажи мне. Ты действительно этого хотела?

Хината открыла глаза. Посмотрела на Сакуру — мутно, но осмысленно.

— Я хотела, чтобы он не останавливался, — сказала она. — И он не остановился. Это лучшее, что было в моей жизни.

Сакура молчала долго. Потом кивнула.

— Я понимаю, — сказала она.

Цунаде встала. Оделась. Посмотрела на Ашборна — долгим, изучающим взглядом.

— У тебя талант, — сказала она. — Не каждый может заставить женщину просить о таком.

— Я не заставляю, — ответил Ашборн. — Они сами выбирают.

Цунаде усмехнулась.

— Знаю. Это и пугает.

Она развернулась и пошла к дому. На пороге остановилась, обернулась.

— Я буду ждать твоего вызова, — сказала она. — И не заставляй себя ждать слишком долго.

Она скрылась в доме.

Сакура осталась. Она сидела на земле рядом с Хинатой, держа её за руку, и смотрела на Ашборна.

— Что теперь? — спросила она.

Ашборн поднял голову к небу. Начинало светать.

— Теперь, — сказал он, — мы ждём, когда Чочо решит, на чьей она стороне.

Он посмотрел на окно второго этажа. За ним, в темноте, стояла фигура.

Чочо смотрела вниз.

И в её взгляде больше не было страха.

Ашборн поднялся на второй этаж. Чочо стояла у окна, не оборачиваясь. В комнате пахло пылью и потом — она не зажигала свет, только лунный свет падал на пол полосой.

— Ты видела всё, — сказал он.

— Да.

— И что ты теперь чувствуешь?

Чочо медленно повернулась. Её лицо было бледным, но глаза горели сухо — без слёз, без паники.

— Я хочу понять, — сказала она. — Почему она улыбалась.

Ашборн шагнул к ней, но с лестницы донёсся топот.

Сарада влетела в комнату, запыхавшаяся, в школьной форме, с растрёпанными волосами. Она перевела взгляд с Чочо на Ашборна, и в её глазах не было вопроса — была решимость.

— Я видела, — выдохнула она. — Из окна. Всё видела.

Ашборн поднял бровь.

— И?

Сарада шагнула к нему. Встала вплотную. Подняла голову, глядя прямо в его глаза — чёрные с красными звёздами.

— Сделай со мной то же самое, — сказала она. — Что с Хинатой. Сейчас.

Ашборн смотрел на неё молча. Потом улыбнулся.

— Раздевайся.

Сарада стянула куртку через голову. Расстегнула рубашку — пуговицы летели в стороны, она не считала. Сбросила юбку, осталась в белье. Секунду помедлила, потом стянула и его.

Она стояла перед ним голая. Худая, с выступающими ключицами, с тёмным треугольником волос внизу живота. Кожа бледная в лунном свете. Она не пряталась, не закрывалась — стояла прямо, ожидая.

— Ты уверена? — спросил Ашборн.

— Да.

Он подошёл к стене, где стояла железная дубинка — он оставил её здесь после прошлого раза. Взял в руку. Взвесил.

— На колени.

Сарада опустилась на пол. Чочо смотрела, не отводя взгляда.

Ашборн подошёл к Сараде. Замахнулся.

Первый удар пришёлся по спине. Сарада вскрикнула, но не упала — упёрлась руками в пол. Второй — по ягодицам. Третий — по рёбрам.

Он бил методично. По спине, по плечам, по бёдрам. Сарада считала удары зубами, но не просила остановиться. На пятнадцатом она всхлипнула. На двадцать пятом — упала на локти.

Чочо смотрела. Её дыхание стало частым, поверхностным. Она не отводила взгляда от дубинки, от красных полос, выступающих на коже Сарады.

На пятидесятом ударе Сарада потеряла сознание. Тело обмякло, голова стукнулась о пол.

Ашборн остановился. Посмотрел на неподвижное тело, потом на Чочо.

— Принеси стул.

Чочо кивнула. Вышла из комнаты, вернулась через минуту с деревянным стулом. Поставила посередине комнаты.

Ашборн поднял Сараду. Она была лёгкой — почти невесомой. Усадил на стул. Голова её свесилась на грудь, руки безвольно висели вдоль тела.

Он взял дубинку снова.

Удары пошли по-другому. Не размашисто, а коротко, точно. По плечам, по груди, по животу. По бёдрам, по ягодицам. Сарада дёргалась от каждого удара, но не приходила в сознание — только тело отзывалось на боль.

Чочо стояла у стены. Она смотрела на дубинку, на красные следы, на то, как Ашборн методично превращает тело Сарады в один сплошной синяк.

Её рука скользнула вниз. Медленно, будто сама не замечая.

Ашборн остановился. Перевёл дух. Опустил дубинку.

— Довольно, — сказал он.

Он подошёл к Сараде. Поднял её голову за подбородок. Лицо было разбито, губа рассечена, один глаз заплыл.

— Она будет жить, — сказал он. — Но запомнит этот день навсегда.

Чочо отдёрнула руку. Спрятала её за спину.

— Ты... — начала она. Голос сел. — Ты сделал это.

— Она просила, — ответил Ашборн. — Я выполнил.

Он повернулся к Чочо. Подошёл. Взял её за запястье и поднял руку, которую она только что прятала.

— А ты? — спросил он тихо. — Чего хочешь ты?

Чочо смотрела на него. Губы её дрожали, но в глазах горело то же, что он видел у Хинаты, у Сакуры, у Темари.

— Я хочу, — сказала она, — чтобы ты научил меня не бояться.

Ашборн усмехнулся.

— Тогда смотри, — сказал он. — И запоминай.

Он подошёл к Сараде, всё ещё сидящей на стуле без сознания. Провёл пальцем по её разбитой губе. Потом взял дубинку и перевернул её в руке — рукояткой вперёд.

Чочо смотрела, не дыша.

— Это только начало, — сказал Ашборн, не оборачиваясь. — Ты готова?

Чочо шагнула вперёд.

Ашборн протянул Чочо железную дубинку. Та взяла её — пальцы дрожали, но она сжала рукоять и шагнула к стулу, где сидела Сарада. Голова той всё ещё свисала на грудь, дыхание было редким, поверхностным.

— Бей, — сказал Ашборн. — Считай вслух.

Чочо замахнулась. Первый удар пришёлся по плечу — Сарада дёрнулась, но не очнулась.

— Один.

Второй — по спине. Третий — по пояснице. Чочо била молча, только считала. На десятом ударе её рука перестала дрожать. На пятнадцатом — она перестала отводить взгляд.

— Двадцать, — выдохнула она.

Удары стали ровнее. Она больше не целилась наугад — била по одним и тем же местам, методично, как учил Ашборн. Кожа Сарады покраснела, на плечах выступили синяки.

— Двадцать пять.

Чочо дышала часто, но не от усталости. Глаза её горели сухо, без страха. Она смотрела на дубинку, на тело Сарады, на красные полосы — и не отворачивалась.

— Тридцать.

Она остановилась. Перевела дыхание. Рука не дрожала.

Ашборн подошёл к стене, где висела плётка — кожаная, с металлическими вставками на концах. Он снял её, провёл пальцем по ремням.

— Хорошо, — сказал он. — Отойди.

Чочо отступила к стене. Ашборн встал перед Сарадой. Та не поднимала головы — только грудь вздымалась неровно.

Он размахнулся. Плётка свистнула в воздухе и впилась в спину Сарады. Та вскрикнула — первый звук за всё время. Тело её дёрнулось, но стул держал.

Второй удар — по лопаткам. Третий — по пояснице. Ашборн бил не спеша, с расстановкой, каждый раз давая Сараде прийти в себя перед следующим ударом. Кровь выступила на коже тонкими полосами, потекла по бокам, впитываясь в бельё.

Чочо смотрела. Её дыхание стало глубже, ровнее. Она не отводила глаз от того, как плётка оставляет следы на теле Сарады.

Ашборн бил, пока спина Сарады не превратилась в сетку из красных полос. Кровь стекала по ногам, капала на пол. Сарада обмякла на стуле, потеряв сознание снова.

Он отбросил плётку. Подхватил Сараду под мышки и потащил к лестнице, ведущей на крышу. Тело её волочилось по ступеням, оставляя за собой красный след.

Чочо пошла за ним.

На крыше было ветрено. Луна висела низко, освещая шиферные плиты, сложенные у края. Ашборн подтащил Сараду к ним. Поднял её тело за волосы и с размаху ударил лицом о шифер.

Звук был глухим, влажным.

Он ударил снова. И снова. Шифер треснул, пошёл паутиной. Лицо Сарады превратилось в кровавое месиво — нос сломан, губы рассечены, один глаз заплыл так, что не открывался.

Ашборн перевернул её и ударил спиной. Потом боком. Потом снова лицом.

Чочо стояла в двух шагах. Она смотрела, не моргая.

На пятом ударе шифер раскололся. Ашборн выпрямился. Сарада висела у него в руке — безвольная, тяжёлая, мокрая от крови.

Он подтащил её к краю крыши. Внизу, во дворе, темнела куча садового инвентаря — вилы, грабли, лопаты. Зубья вил торчали вверх, тускло блестя в лунном свете.

Ашборн посмотрел на Чочо.

— Смотри, — сказал он. — И запоминай.

Он разжал руки.

Тело Сарады полетело вниз. Ударилось о землю глухо, с хрустом. Зубья вил вошли в неё — сквозь живот, сквозь грудь. Тело дёрнулось раз, другой и затихло.

Ветер донёс запах крови.

Ашборн стоял у края, глядя вниз. Чочо подошла к нему. Встала рядом. Посмотрела на тело, распятое на вилах.

— Она мёртва, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Да.

Чочо молчала долго. Потом повернулась к Ашборну. В её глазах не было ужаса. Не было слёз. Было только то, что он видел у Хинаты в ту ночь, когда всё началось.

— Что теперь? — спросила она.

Ашборн посмотрел на неё. Потом на тело внизу. Потом на луну, которая всё так же висела над Конохой, равнодушная ко всему.

— Теперь, — сказал он, — ты научишься не бояться по-настоящему.

Чочо шагнула к нему ближе. Кровь Сарады ещё не высохла на её руках.

Ашборн стоял у края крыши, глядя вниз. Чочо замерла рядом, дыхание её было ровным, но в глазах всё ещё горел тот сухой блеск, который он видел минуту назад.

— Пойдём, — сказал он.

Он повернулся и направился к лестнице. Чочо пошла за ним, не оглядываясь. Ступени скрипели под ногами. В коридоре второго этажа горел тусклый свет — одна лампа под потолком, оставленная на ночь.

Ашборн спустился вниз, вышел во двор через боковую дверь. Чочо шла следом, почти вплотную.

Тело Сарады висело на вилах. Зубья вошли в живот и грудь, пробив насквозь. Кровь стекала по черенку, собиралась в лужицу на земле. Ветер шевелил волосы, разбросанные по лицу.

Ашборн подошёл ближе. Остановился в шаге.

Сарада не шевелилась. Глаза были закрыты, рот приоткрыт. Кровь текла из угла губ тонкой струйкой.

Ашборн наклонился. Приложил пальцы к шее — туда, где должна была быть сонная артерия. Ждал.

Через несколько секунд он выпрямился.

— Жива, — сказал он.

Чочо вздрогнула.

— Что?

— Она жива, — повторил Ашборн. — Я не убил бы её. Она моя.

Он обернулся к Чочо. Та стояла, вцепившись пальцами в подол платья, и смотрела на него так, будто видела впервые.

— Ты соврал мне, — сказала она.

— Да.

— Чтобы проверить меня.

— Да.

Чочо молчала. Ветер дул сильнее, трепал её волосы, но она не замечала. Смотрела на Ашборна, на тело Сарады, снова на Ашборна.

— Ты хотел знать, смогу ли я смотреть, — сказала она. — И смогу ли остаться после этого.

— Ты справилась, — сказал Ашборн. — Но этого мало.

Он шагнул к стене сарая, где висел старый садовый инвентарь. Снял дубинку — тяжёлую, резиновую, со следами грязи на рукояти. Протянул Чочо.

— Теперь ты пойдёшь и ударишь её, — сказал он. — Пока она не начнёт дышать по-настоящему. Или пока не остановишься сама.

Чочо взяла дубинку. Рука её не дрожала.

Она подошла к телу Сарады. Та висела на вилах, безвольная, тяжёлая. Кровь капала на землю, впитывалась в пыль.

Чочо замахнулась.

Первый удар пришёлся по боку — туда, где зубья не задели кожу. Тело Сарады дёрнулось, но не издало ни звука.

Второй — по плечу. Третий — по спине, между торчащими зубьями вил.

Чочо била молча. Дыхание её стало глубже, но не сбилось. Она не считала вслух, но Ашборн видел, как губы её шевелятся, отсчитывая удары.

Она била, пока дубинка не стала скользкой от крови. Пока тело Сарады не перестало дёргаться. Пока её собственная рука не онемела от напряжения.

Она остановилась.

Дубинка выпала из пальцев, ударилась о землю, отскочила. Чочо стояла, тяжело дыша, глядя на то, что осталось от тела Сарады.

Ашборн подошёл к ней. Встал рядом. Посмотрел на Сараду — та была в сознании. Глаза её открылись, мутные, едва фокусирующиеся. Она смотрела на них сквозь пелену боли и крови, но смотрела.

— Ты прошла, — сказал Ашборн. — Теперь ты моя.

Чочо повернулась к нему. В её глазах не было ужаса. Не было отвращения. Была только та пустота, которая остаётся, когда человек перешагнул через себя окончательно.

— Что теперь? — спросила она.

Ашборн посмотрел на Сараду. Потом на Чочо. Потом на небо, где начинал разгораться рассвет.

— Теперь, — сказал он, — мы её вытащим. И ты будешь рядом, когда она очнётся.

Чочо кивнула.

Она наклонилась, подняла дубинку и положила её на место, у стены. Потом вернулась к Ашборну и встала рядом, готовая ждать столько, сколько потребуется.

Ашборн стоял у стены сарая, наблюдая за Чочо. Та уже не дрожала — стояла ровно, смотрела на Сараду, которая висела на вилах, приходя в себя.

Сарада открыла глаза.

Сначала она не понимала, где находится. Потом боль накрыла её — резкая, горячая, раздирающая. Она дёрнулась, застонала, и слёзы потекли по грязным щекам, смешиваясь с кровью.

— Больно, — прошептала она. — Очень больно.

Чочо шагнула вперёд.

— Заткнись, — сказала она.

И ударила Сараду по щеке — по той, что была вся в крови.

Звук пощёчины разнёёся по двору. Сарада замерла. Слёзы текли, но она смотрела на Чочо, и в её взгляде было что-то новое. Не обида. Не злость. Что-то другое.

— Ты сама выбрала, — сказала Чочо. — Ты пришла к нему. Ты попросила. А теперь ноешь?

Сарада молчала. Смотрела на Чочо. На её руку, которой она только что ударила. На кровь, которая осталась на пальцах Чочо.

— Я не ною, — сказала Сарада. Голос её был хриплым, но в нём звучала твёрдость. — Я просто сказала, что больно.

— Вот и молчи.

Чочо отошла на шаг, но Сарада смотрела на неё. Взгляд её стал яснее. Она не отводила глаз.

Ашборн видел всё.

Сарада не злилась. Она принимала. Боль была частью выбора, и она это знала. Чочо ударила её — и это было правильно. Потому что она сама так решила.

В глазах Сарады появился странный блеск. Не слёзы, а что-то другое. Она смотрела на Чочо, и в этом взгляде было принятие. Была благодарность. Была готовность терпеть дальше.

— Я поняла, — тихо сказала Сарада. — Я не буду плакать.

Чочо кивнула.

В этот момент калитка скрипнула.

На пороге стояла Сакура.

Она пришла по вызову Ашборна — он отправил ей сообщение рано утром. Она ожидала увидеть Хинату, может быть, кого-то ещё. Но не это.

Сакура замерла.

Её дочь висела на садовых вилах. Кровь капала на землю. Лицо было разбито, одежда висела клочьями. Вместо красивой девочки, которую она оставляла дома утром, перед ней было кровавое месиво.

Сакура не закричала. Она просто стояла и смотрела.

— Сарада... — выдохнула она. — Боже...

Она шагнула вперёд, но ноги подкосились, и она упёрлась рукой в стену сарая, чтобы не упасть.

— Что ты с ней сделал? — спросила она, глядя на Ашборна.

— Она сама попросила, — ответил Ашборн. — Спроси у неё.

Сакура повернулась к дочери. Сарада смотрела на мать мутными, но живыми глазами.

— Мама, — сказала она. — Я сама. Я хотела.

Сакура подошла ближе. Руки её дрожали. Она коснулась лица дочери — пальцы сразу стали красными.

— Ты вся в крови, — прошептала Сакура. — Твои руки... твои ноги...

— Я знаю, — ответила Сарада. — Но я выбрала.

Сакура обернулась к Ашборну. В её глазах были слёзы, но она сдерживалась.

— Ты мог её убить, — сказала она.

— Я не убил бы её, — спокойно ответил Ашборн. — Она моя. Я не убиваю своё.

Сакура смотрела на него. Потом на дочь. Потом снова на Ашборна.

— Что мне делать? — спросила она.

— Вытащить её, — сказал Ашборн. — И запомнить, что она больше не твоя дочь. Она моя.

Сакура кивнула.

Она подошла к вилам, взялась за черенок, потянула. Зубья вышли из тела Сарады с мокрым звуком. Сарада застонала, но не заплакала.

Сакура подхватила её, прижала к себе. Кровь пачкала одежду, лицо, руки, но она не отпускала.

— Ты дура, — сказала Сакура. — Какая же ты дура.

Сарада улыбнулась разбитыми губами.

— Я знаю.

Сакура повернулась к Ашборну.

— Я приведу её в порядок. Но запомни: если ты тронешь её ещё раз без моего ведома, я расскажу Наруто.

Ашборн усмехнулся.

— Рассказывай.

Сакура замолчала. Она знала, что не расскажет. Потому что тогда придётся объяснять, почему она сама стоит здесь и почему её дочь выбрала это.

— Я приду вечером, — сказала она и понесла Сараду к дому.

Чочо стояла рядом с Ашборном и смотрела, как Сакура уходит, оставляя за собой кровавый след на пыльной дороге.

— Ты справилась, — сказал Ашборн.

Чочо повернулась к нему. В её глазах не было страха. Была только пустота, которая заполнялась чем-то новым.

— Я готова, — сказала она.

Ашборн посмотрел на небо. Солнце вставало над Конохой, и новый день начинался с того, что старые границы были стёрты.

— Тогда идём, — сказал он.

И Чочо пошла за ним, не оглядываясь. Потому что смотреть было не на что. Всё, что было вчера, осталось вчера.

А впереди был только его приказ.

Сакура не ушла.

Она сделала несколько шагов к калитке, но остановилась. Сарада висела у неё на руках, и кровь уже пропитала халат Сакуры насквозь, но та не смотрела на раны. Она смотрела на дочь.

— Мам, — сказала Сарада тихо, но твёрдо.

Сакура наклонилась, чтобы слышать.

— Я попрошу его снова.

Сакура замерла.

— Что?

— Я попрошу его сделать это со мной ещё раз, — Сарада говорила спокойно, будто обсуждала погоду. — И в следующий раз он должен быть более жестоким.

Сакура смотрела на неё. На разбитое лицо. На кровь, которая текла из рассечённой губы. На глаза — ясные, без тени сомнения.

— Ты сошла с ума, — сказала Сакура.

— Нет, — ответила Сарада. — Я наконец поняла, чего хочу.

Сакура молчала. Она держала дочь на руках, и внутри неё что-то ломалось. Материнский инстинкт кричал: спаси, вылечи, спрячь. Но другая часть — та, что сама стояла на коленях перед Ашборном, — понимала.

— Ты конченная извращенка, — прошептала Сакура.

Сарада улыбнулась.

— Знаю.

Сакура прижала её к себе крепче и пошла к калитке. Она не обернулась. Не сказала больше ни слова.

Чочо стояла рядом с Ашборном и смотрела, как мать уносит дочь, оставляя кровавый след на пыльной дороге.

— Она правда попросит снова? — спросила Чочо.

— Да, — ответил Ашборн.

— И ты сделаешь?

— Если она попросит.

Чочо замолчала. Смотрела на дорогу, где уже никого не было.

— Я хочу посмотреть, — сказала она.

Ашборн повернулся к ней.

— Посмотришь.

Они вошли в дом. Чочо села на диван в гостиной и уставилась в стену. Ашборн прошёл на кухню, налил воды, вернулся в гостиную и сел напротив.

Чочо не двигалась.

— Ты знала, что она попросит? — спросила она.

— Знал.

— Откуда?

— Потому что она моя, — ответил Ашборн. — И она уже поняла, что принадлежит мне. Когда человек принимает это, он хочет большего.

Чочо подняла на него глаза.

— Я тоже хочу большего, — сказала она.

— Получишь.

Они сидели в тишине, пока солнце поднималось над Конохой.

Ночь пришла тихо.

Ашборн сидел в своей комнате, когда в дверь постучали. Он знал, кто придёт. Он ждал.

Сакура вошла без приглашения. Она была в домашнем халате, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени. Она выглядела уставшей. Сломленной. Но в глазах горел странный огонь.

— Я вылечила её, — сказала Сакура. — Она спит.

— Хорошо.

Сакура подошла ближе. Остановилась в шаге от него.

— Она сказала мне, что хочет снова. — Голос её дрогнул. — Что в следующий раз ты должен быть более жестоким.

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она сказала это при мне.

Сакура закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

— Я думала, я смогу её остановить. — Она открыла глаза. — Я думала, если вылечить её, если поговорить с ней, она передумает.

— Но она не передумала.

— Нет.

Сакура стояла перед ним. Вся её уверенность, вся власть, которую она носила как врач и как женщина, — всё это исчезло. Осталась только мать, которая поняла, что проиграла.

— Она твоя, — сказала Сакура. — Сарада окончательно стала твоей игрушкой.

Ашборн поднялся. Подошёл к ней. Остановился в полушаге.

— Ты принимаешь это?

Сакура смотрела ему в глаза. Чёрная склера. Красные зрачки с пульсирующими звёздами.

— Да, — сказала она. — Я принимаю.

— Тогда иди к ней, — сказал Ашборн. — Скажи ей, что я жду, когда она попросит снова.

Сакура кивнула. Повернулась. Пошла к двери.

У порога она остановилась.

— Ты сломаешь её, — сказала она не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Ашборн. — Я сделаю её сильнее.

Сакура вышла.

Дверь закрылась.

Ашборн остался один. В комнате пахло кровью и лекарствами. Он подошёл к окну и посмотрел на ночную Коноху. Где-то там спала Сарада. Где-то там ждала Чочо. Где-то там Хината приходила в себя после его ударов.

Он думал о том, что будет завтра.

Сарада попросит снова. Он даст ей то, что она просит.

А потом будут другие.

Утро в академии начиналось тихо.

Ашборн шёл по пустому коридору второго этажа, когда услышал шум воды. Кто-то открыл душ раньше звонка. Он свернул за угол и остановился у приоткрытой двери.

Пар застилал плитку. Вода стекала по белому кафелю и уходила в слив. Намида стояла под струёй спиной к двери, и вода стекала по её спине, по пояснице, по бёдрам. Она мыла плечо, не оглядываясь.

Ашборн вошёл.

Плитка была холодной под подошвами. Пар оседал на лице. Он подошёл вплотную, и Намида вздрогнула, когда его руки легли ей на талию.

— Ашборн? — голос её дрогнул, но она не отстранилась. — Я не слышала, как ты вошёл.

Он не ответил. Провёл ладонями по её мокрой коже — от талии к животу, от живота к груди. Она выдохнула и откинула голову ему на плечо.

— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал он.

— Да.

Она повернулась к нему лицом. Вода заливала ей глаза, но она не щурилась. Она смотрела на него прямо.

Ашборн опустил руку. Провёл пальцами по её животу, ниже, между ног. Она раздвинула бёдра, давая доступ.

Он вошёл в неё пальцами — сразу два. Намида ахнула и схватилась за его плечо. Вода била по её спине, стекала по груди, по рукам. Она не сопротивлялась. Она стояла, приоткрыв рот, и смотрела на него, пока он двигал пальцами внутри неё.

— Ты хочешь большего? — спросил он.

— Да.

Он убрал руку. Развернул её лицом к стене. Намида упёрлась ладонями в плитку, прогнулась в пояснице. Вода стекала по её спине, по ягодицам, по ногам.

Ашборн расстегнул штаны.

Он вошёл в неё резко, без подготовки. Намида вскрикнула и вцепилась пальцами в плитку. Она была узкой, тугой, и он чувствовал, как она сжимается вокруг него от боли и неожиданности.

— Терпи, — сказал он.

Она закусила губу и кивнула.

Он трахал её жёстко. Каждый толчок вбивал её бёдра в плитку, и звук мокрых ударов смешивался с шумом воды. Намида дышала рвано, но не просила остановиться. Она принимала всё, что он давал.

Ашборн кончил в неё, замер на несколько секунд, а потом вышел.

Намида осталась стоять у стены, тяжело дыша. Вода смывала кровь с её бёдер, уносила в слив. Она повернула голову и посмотрела на него через плечо.

— Я твоя, — сказала она.

— Знаю.

Ашборн застегнул штаны и вышел из душа.

В коридоре было пусто. Он пошёл к лестнице, оставляя за спиной шум воды и тихие всхлипы, которые заглушал пар.

Он не оглянулся.

Она придёт снова. Они все приходят снова.

Ашборн вошёл во двор академии, когда прозвенел первый звонок. Обычно к этому времени коридоры пустели, но сегодня у входа толпились ученики. Они не спешили на уроки — они переговаривались, перебивая друг друга, и никто не смотрел в сторону дверей.

— Слышали? Завтра пять Каге собираются в Конохе.

— Говорят, Наруто сам созвал совет. Что-то серьёзное.

— Может, из-за тех слухов про деревню.

Ашборн прошёл мимо группы парней, не замедляя шага. Он слышал обрывки разговоров, но не останавливался. Идзумина, староста класса, стояла у доски объявлений и читала свежий приказ. Увидев Ашборна, она повернулась:

— Ты знаешь, зачем собирают Каге?

— Нет, — ответил он. — Но узнаю.

Он сел за парту. Рядом опустился Боруто — взбудораженный, с горящими глазами.

— Отец ничего не говорил тебе? — спросил Боруто.

— Говорил.

— И что?

— Что завтра будет важный день. Остальное узнаем на месте.

Боруто недовольно дёрнул плечом, но промолчал. Он хотел знать больше, но понимал, что вытянуть из Ашборна лишнее слово — задача не из лёгких.

В класс начали заходить остальные. Ивамото ещё не было. Шикадай и Иноджин перешептывались у окна, поглядывая на дверь. Метал Ли сидел за первой партой и нервно крутил ручку.

Потом дверь открылась.

Сарада вошла в класс — и все замолчали.

Она шла медленно, держась прямо, но каждый шаг давался ей с трудом. Левая рука висела плетью, правая сжимала лямку рюкзака. Лицо было в синяках — под левым глазом, на скуле, на челюсти. Губа рассечена. Шея в кровоподтёках. Из-под рукава виднелись фиолетовые полосы на запястье.

Она не пряталась. Она шла к своей парте, и взгляд её был спокойным.

Тишина длилась секунду, а потом взорвалась шёпотом.

— Сарада!

— Кто её так?

— Она же Учиха, как можно…

Шикадай встал первым. Он подошёл к её парте, за ним — Иноджин.

— Сарада, что случилось? — спросил Шикадай. Голос его был напряжён. Он смотрел на её разбитое лицо и не скрывал тревоги.

Иноджин наклонился, заглядывая ей в глаза:

— Кто это сделал? Только скажи.

Сарада подняла голову. Среди синяков и ссадин её глаза оставались ясными. Она улыбнулась — криво, разбитыми губами.

— Споткнулась.

— О что? — не понял Иноджин.

— Об красивого белого котёнка с красными глазами, — сказала она. — Смотрела на него и не заметила ступеньку.

Иноджин моргнул. Шикадай нахмурился.

— О чём ты?

Сарада повернула голову и посмотрела прямо на Ашборна. Взгляд её был долгим, тёплым, почти благодарным.

— Просто смотрела, — сказала она. — И упала.

Класс снова зашумел. Кто-то засмеялся. Кто-то покачал головой. Шикадай и Иноджин переглянулись и отошли, не найдя, что сказать.

Ашборн смотрел на неё.

Она сидела за партой через ряд. Синяки на её лице уже начали желтеть по краям — Сакура постаралась. Но следы оставались видны. И Сарада не пыталась их скрыть.

Она встретила его взгляд и чуть заметно кивнула.

— Котёнок, — повторил Боруто рядом. — Она что, бредит?

— Нет, — сказал Ашборн. — Она знает, что говорит.

Боруто посмотрел на него с подозрением, но ничего не сказал.

Вошёл Ивамото. Урок начался.

Но до звонка в классе всё шумели о завтрашнем совете Каге и о том, что Сарада пришла избитая и назвала причиной падения белого котёнка. Кто-то уже сочинял версию про нового зверя в Конохе. Кто-то косился на Ашборна.

Он сидел неподвижно и слушал.

К концу урока поднялся Шикадай.

— Ашборн, — сказал он громко, так что обернулись несколько человек. — Ты что-нибудь знаешь о завтрашней встрече? Отец молчит, а мать ушла из дома неделю назад.

Ашборн повернулся к нему.

— Знаю, что она будет. Не знаю, что решат.

Шикадай кивнул, приняв ответ, и сел.

Ашборн снова посмотрел на Сараду. Она сидела, опустив голову, но улыбалась — той улыбкой, которую он узнал.

Она сказала правду. Коноха услышала шутку.

Когда занятия закончились, Ашборн вышел во двор. За ним — никто. Он остановился у дерева и подождал.

Из дверей вышла Сарада. Хромая, но не останавливаясь. Она подошла к нему и встала рядом.

— Ты слышал, что я сказала?

— Да.

— Ты не злишься?

— Нет. Ты справилась.

Она выдохнула и улыбнулась — той же разбитой улыбкой.

— Я хотела, чтобы все знали, что я твоя. Даже если они не поймут.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Синяки, кровоподтёки, сломанная рука — и счастье в глазах.

— Завтра совет Каге, — сказал он. — Ты придёшь.

— Я буду там, — ответила она.

Ашборн повернулся и пошёл к воротам. За спиной он слышал, как ученики снова обсуждают Сараду, её синяки и её странную улыбку.

Он шёл домой. Завтра будет совет. И его женщины будут там.

Он не знал, что решит совет Каге. Но знал, что встретит это так, как нужно.

— Завтра, — сказал он себе.

И вошёл в калитку.

Утром Ашборн вышел из комнаты, застав Хинату уже одетой. Она стояла у зеркала — в тёмно-синем кимоно с серебряной вышивкой на вороте, волосы собраны в низкий пучок, на лице — следы недавних побоев. Синяки на скулах и челюсти были замазаны тональным кремом, но полностью скрыть их не удалось.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросил он, останавливаясь у двери.

Хината повернулась к нему. В глазах её не было ни боли, ни сомнения.

— Это совет Каге. Я — жена Хокаге. Мне там место.

Она подошла и поправила ему воротник.

— И я хочу быть рядом, когда ты говоришь с ними.

Ашборн взял её за руку — осторожно, помня о сломанных пальцах.

— Тогда идём.

На улице их ждала Химавари. Она была в лёгком платье — том самом, что выбрал Ашборн. Увидев его, она улыбнулась и подошла ближе.

— Я тоже иду, — сказала она. — Папа сказал, что можно.

Боруто вышел из дома последним. Он окинул взглядом мать, сестру и брата и нахмурился.

— Вы все как на парад собрались, — буркнул он. — А я в чём идти?

— В обычной форме, — ответил Ашборн. — Ты — ученик академии, а не участник совета.

Боруто хотел возразить, но передумал. Он чувствовал, что что-то ускользает от него, но не мог понять что.

Они вышли за калитку и направились к зданию администрации.

У входа уже стояли стражи. Внутри было шумно — куноичи и шиноби сновали по коридорам, готовя зал к приёму. Ашборн заметил Сакуру. Она стояла у дверей приёмной, держа в руках папку с документами. Увидев его, она кивнула.

— Цунаде-сама уже внутри, — сказала она. — Ждёт начала.

Ашборн прошёл в зал. Там было просторно. В центре стоял длинный стол, за которым должны были разместиться Каге. Вдоль стен стояли стулья для делегаций. На одном из них сидела Цунаде — в официальном костюме, с кулоном на шее, скрытым под воротником.

Она подняла на него взгляд и чуть заметно улыбнулась.

— Садись рядом, — сказала она. — Будешь смотреть, как старики спорят.

Ашборн сел. Хината опустилась с другой стороны, Химавари — рядом с ней. Боруто остался стоять у стены, недовольный, но молчащий.

В зал начали входить Каге.

Первым вошёл Гаара — в красном костюме Казекаге, с кувшином песка за спиной. Он шёл ровно, не глядя по сторонам, но когда его взгляд упал на Ашборна, он остановился на секунду дольше, чем следовало.

За ним — Дарyи, Раикаге. Массивный, лысый, с цепью на шее. Он громко поздоровался с Наруто и хлопнул его по плечу.

Чоджюро, Мидзукаге, вошёл тихо и сел в конце стола. Курoцучи, Цучикаге, вошла последней — с лёгкой усмешкой на лице.

— Ну что, Наруто, — сказала она, садясь. — Созываешь нас всех — значит, дело серьёзное.

Наруто встал во главе стола. Он был в мантии Хокаге, но выглядел усталым.

— Да, — сказал он. — Я получил донесения из трёх стран. Кто-то собирает армию на границах. Не Оцуцуки. Люди.

Гаара наклонил голову.

— Организация?

— Похоже на то. Они называют себя «Новый Рассвет». Лидер неизвестен.

В зале стало тихо.

Ашборн слушал. Он знал этот сюжет — в манге такой организации не было. Значит, это что-то новое. Что-то, чего он не предвидел.

— У нас есть разведка, — продолжал Наруто. — Они действуют скрытно. Но кто-то в Конохе уже пострадал от их рук.

Он посмотрел на Ашборна.

— Они напали на Темари.

Ашборн поднял бровь.

— На Темари?

— Да. Вчера вечером. Она шла домой, и её атаковали двое. Она отбилась, но получила ранение. Сейчас она в больнице.

Ашборн молчал.

Темари не говорила ему об этом. Значит, она решила не беспокоить его.

Но кто напал на неё? И почему именно сейчас?

— Мы найдём их, — сказал Дарyи. — Если они тронули кого-то из ваших — они тронули всех нас.

— Согласен, — кивнул Чоджюро.

Курoцучи смотрела на Ашборна.

— А ты, мальчик? Что думаешь?

Все повернулись к нему.

Ашборн медленно поднялся.

— Думаю, что нападение на Темари — не случайность. Кто-то проверяет границы Конохи. И я намерен выяснить, кто именно.

Гаара смотрел на него долгим взглядом.

— Ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Ашборн встретил его взгляд.

— Знаю, что Коноха выстоит. Как выстояла всегда.

Гаара чуть прищурился, но не стал настаивать.

Совещание продолжилось. Обсуждали укрепление границ, разведку и возможные союзы.

Когда всё закончилось и Каге начали расходиться, Ашборн вышел в коридор. Хината и Химавари ждали его у выхода.

— Ты был хорош, — сказала Хината.

— Я только слушал, — ответил он.

— Этого достаточно, — сказала она.

Сарада подошла к нему, когда остальные разошлись. Она была в той же форме, что и в академии, но поверх неё накинула лёгкую куртку.

— Я слышала, — сказала она. — Темари в больнице. Ты пойдёшь к ней?

— Позже, — ответил он. — Сначала домой.

Она кивнула.

— Я пойду с тобой.

Он не возразил.

Они вышли из здания администрации. Солнце стояло высоко. Коноха жила своей жизнью — торговцы зазывали покупателей, дети бегали по улицам, шиноби прыгали по крышам.

Но Ашборн чувствовал: что-то изменилось. Завтрашний совет не решил ничего. А «Новый Рассвет» уже здесь.

И он не знал, кто они.

Впервые за долгое время он столкнулся с тем, чего не было в манге.

Это пугало. Но это же и было интересно.

Он вошёл в калитку дома Узумаки.

За ним — Сарада. За ней — Хината и Химавари.

Четыре женщины, одна семья.

И завтра, когда Каге уедут, он начнёт искать «Новый Рассвет».

Ночью Ашборн не мог уснуть. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал тишину дома. Хината спала в своей комнате — он слышал её ровное дыхание через стену. Химавари — этажом ниже. Боруто — у себя.

Но сон не шёл.

«Новый Рассвет». Организация, которой не было в манге. Люди, напавшие на Темари. Всё, что он знал о будущем, вдруг перестало быть надёжным.

Он встал, натянул лёгкую куртку и вышел на улицу.

Ночная Коноха дышала спокойствием. Фонари горели тускло, луна висела над крышами, ветер нёс запах цветов из сада Хьюга. Ашборн шёл по главной улице, не выбирая направления, и остановился только у отеля для иностранных делегаций.

Здание светилось жёлтым светом. На втором этаже горело окно.

— Не спится?

Голос был низкий, женский, с лёгкой хрипотцой.

Ашборн обернулся.

На крыльце отеля стояла Курoцучи. Она была в красном платье — глубокий вырез, тонкие бретели, разрез до бедра. Ткань блестела в свете фонаря. Волосы распущены, на губах — тёмная помада.

— Цучикаге, — сказал он, останавливаясь.

— Kurotsuchi, — поправила она, шагнув вперёд. Каблуки цокнули по каменным ступеням. — Мы уже не на совете.

Она подошла ближе и окинула его взглядом — от лица до ног.

— Так это ты, — сказала она. — Тот самый первый красавчик Конохи. Сын седьмого Хокаге.

Ашборн не ответил.

— Я слышала о тебе, — продолжила она. — Женщины говорят. Даже в Скрытом Камне доходят слухи.

— Какие слухи?

— Разные. — Она улыбнулась. — Что ты не похож на отца. Что на тебя смотрят иначе, чем на обычного шиноби.

Она скрестила руки на груди.

— Я как раз собиралась ужинать. Одна. Составишь компанию?

Ашборн посмотрел на неё. В её глазах не было вызова — только любопытство. И что-то ещё, что он видел уже много раз.

— Не откажусь, — сказал он.

Она провела его в отель. Внутри было тихо — только дежурный за стойкой и официант в пустом зале. Курoцучи выбрала столик у окна, села спиной к стене, лицом к входу.

Привычка Каге.

Она заказала сакэ и две порции рыбы. Ашборн — чай.

— Ты не пьёшь? — спросила она, разливая себе.

— Не в этой компании.

Она усмехнулась.

— Умеешь говорить. Это редкость.

Они ели молча. Но её взгляд не отпускал его. Она смотрела, как он подносит чашку к губам, как ставит её на стол, как поправляет воротник.

— Ты знаешь, — сказала она вдруг, — я не люблю, когда от меня что-то скрывают.

Ашборн поднял глаза.

— Я и не скрываю.

— О, скрываешь. — Она отпила сакэ. — Я видела твои глаза сегодня на совете. Ты смотрел на Гаару так, будто знаешь о нём больше, чем он сам.

Ашборн молчал.

— Но я не буду допытываться, — добавила она. — Пока.

Она отодвинула тарелку и опёрлась подбородком на руку.

— Расскажи лучше о себе. Не как сын Хокаге. Как человек.

— Что именно?

— Всё. — Она улыбнулась. — У нас вся ночь впереди.

Она смотрела на него в упор. Глаза блестели. Пальцы медленно водили по краю чашки.

Ашборн понял: она не отпустит его просто так.

— Ты знаешь, кто напал на Темари? — спросил он.

Курoцучи качнула головой.

— Нет. Но я знаю, кто за этим стоит.

— «Новый Рассвет»?

Она кивнула.

— Они действуют не только в Конохе. В Скрытом Камне тоже были стычки. Пока мелкие. Но почерк тот же.

— Кто их лидер?

— Неизвестно. — Она сделала глоток. — Но я ищу.

Она поставила чашку и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Может, мы поищем вместе.

Ашборн встретил её взгляд.

— Ты предлагаешь союз?

— Пока — ужин. — Она улыбнулась. — А там видно будет.

Она подняла чашку.

— За новые знакомства.

Он поднял свою.

— За новые вопросы.

Она рассмеялась — тихо, с хрипотцой.

Они пили ещё час. Говорили о деревнях, о политике, о шиноби. Но её взгляд не отпускал его. И к концу ужина она уже не скрывала, что смотрит на него не как на союзника.

— Ты правда красив, — сказала она, когда они вышли на крыльцо. — Я понимаю, почему о тебе говорят.

Ашборн остановился.

— Ты рискуешь, — сказал он. — Со мной.

— Я Каге. — Она поправила волосы. — Я привыкла рисковать.

Она шагнула ближе.

— Увидимся завтра, Ашборн.

Она вошла в отель, не оглянувшись.

Ашборн остался на улице один.

Луна стояла высоко. Ветер стих.

Он знал: к утру Курoцучи будет ждать его снова.

И он придёт.

Утром Ашборн поднялся на второй этаж отеля для иностранных делегаций. Коридор был пуст, пахло кофе и свежей выпечкой из ресторана внизу. Он остановился у двери с номером 7 — той, которую вчера показала ему Куроцучи, когда провожала до выхода.

Он постучал.

— Входи, — раздалось изнутри. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой.

Ашборн толкнул дверь.

Солнце пробивалось сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в тёплый полумрак. Кровать стояла у стены — широкая, с белым постельным бельём. И на ней, поджав под себя одну ногу, сидела Куроцучи.

Красное кружевное бельё. Тонкие бретели, сползающие с плеч. Трусы — настолько откровенные, что скорее напоминали ленту, чем одежду. Чулки до середины бедра, держащиеся на резинках. Волосы распущены по спине.

Она не улыбнулась. Только смотрела на него в упор.

— Я думала о тебе всю ночь, — сказала она. — Решила, что хочу тебя взять. Но передумала.

Она медленно откинулась назад, опираясь на локти.

— Пусть лучше ты возьмёшь меня.

Ашборн закрыл дверь за собой.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Вполне. — Она повела плечом, и бретель соскользнула. — Я Куроцучи из Скрытого Камня. Четвёртая Цучикаге. Я командую армией, подписываю договоры и решаю судьбы. — Она помолчала. — Но я хочу, чтобы сегодня мной командовал ты.

Она смотрела на него без тени сомнения.

Ашборн подошёл к кровати. Остановился в шаге от неё.

— А завтра?

— Завтра я снова буду Каге. — Она чуть наклонила голову. — Но уже твоей женщиной.

Он протянул руку и коснулся её подбородка. Она не отстранилась — наоборот, прильнула щекой к его пальцам.

— Тогда сегодня ты будешь делать то, что я скажу, — сказал он.

Она улыбнулась.

— Приказывай.

Он снял с неё бельё медленно, словно распаковывал подарок. Она не помогала и не мешала — только смотрела на него снизу вверх, тяжёлым взглядом женщины, привыкшей повелевать и впервые решившей подчиниться.

Он опустил её на спину. Она легла послушно, развела ноги — не торопливо, а так, будто давала разрешение.

— Ты знаешь, кто я, — сказала она, когда он навис над ней. — Если ты сделаешь мне больно, я прикажу тебя казнить.

— Не сделаю.

— Обещаешь?

— Нет. — Он вошёл в неё одним движением, без предупреждения. — Я ничего не обещаю.

Она выдохнула сквозь зубы. Схватилась за его плечи. Но не оттолкнула.

Он двигался медленно, с расстановкой, давая ей привыкнуть. Она дышала часто, но не стонала — только смотрела на него в упор, не отводя глаз.

— Ты… — выдохнула она.

— Что?

— Ты именно такой, как я думала.

Он наклонился к её уху.

— Какой?

— Властный. — Она провела рукой по его спине. — Холодный. И горячий одновременно.

Он ускорился. Она закусила губу, чтобы не закричать. Не помогло.

Она стонала громко, не сдерживаясь, вцепившись ногтями в его плечи. Простыни сбились под ней. Волосы разметались по подушке.

— Я… — начала она.

— Не говори.

Он закрыл ей рот ладонью и довёл до конца.

Она кончила с глухим стоном, выгнувшись, упёршись пятками в матрас. Он вышел из неё и лёг рядом, не касаясь.

Она лежала, тяжело дыша, глядя в потолок.

— Чёрт, — выдохнула она. — Я не думала, что будет так.

— Как?

— Правильно.

Она повернула голову и посмотрела на него.

— Я твоя, — сказала она. — С этого утра и до тех пор, пока ты не скажешь остановиться.

Ашборн молчал.

— Но запомни, — добавила она. — Я не буду ждать в углу. Я Каге. И хочу быть твоей не тайно.

— Будешь, — сказал он. — Когда придёт время.

Она села на кровати, не стесняясь наготы, и взяла с тумбочки сигарету.

— Когда?

— Когда я скажу.

Она закурила, выпустила дым в потолок.

— Договорились.

Она посмотрела на него долгим взглядом — уже не как женщина на мужчину, а как союзник на союзника.

— А теперь, — сказала она, — расскажи мне о «Новом Рассвете». Потому что я чувствую: ты знаешь больше, чем сказал на совете.

Ашборн сел рядом.

— Знаю.

— И?

— И ты права. — Он взял из её пальцев сигарету, затянулся и вернул. — Но сначала — завтрак.

Она усмехнулась.

— Ты командуешь Каге.

— Ты сама этого хотела.

Она затушила сигарету и встала.

— Ладно. Завтрак.

Она накинула халат, но не завязала его.

— Но после завтрака ты расскажешь мне всё.

— После завтрака, — повторил он.

Она открыла дверь номера и остановилась на пороге.

— Ашборн.

— Да?

— Я не пожалею. — Она обернулась. — Я никогда не жалею.

Он поднялся и подошёл к ней.

— Посмотрим.

Завтрак занял почти час. Куроцучи успела переодеться в лёгкое кимоно, заказать кофе и дважды переспросить, не голоден ли он. Ашборн ел молча, наблюдая, как она двигается по номеру — резко, с привычкой командовать даже в мелочах.

Она села напротив, скрестив руки на груди. Кимоно распахнулось на коленях.

— Ты обещал рассказать.

— Я обещал завтрак, — поправил он.

— Завтрак кончился.

Ашборн отодвинул пустую тарелку.

— «Новый Рассвет» появился примерно полгода назад. Их лидер — не шиноби из известных кланов. Он собирает отступников и тех, кого не устроила власть Каге.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Она прищурилась.

— Ты не говоришь всей правды.

— И не собираюсь. — Он встал из-за стола. — Пока.

Она хмыкнула, но не настаивала.

— Ладно. Я подожду.

Он подошёл к окну и достал из кармана маленький стеклянный флакон. Жидкость внутри переливалась мутно-розовым, с крупицами осадка на дне.

Куроцучи заметила движение.

— Что это?

— То, что тебе понадобится.

Он повернулся и протянул флакон ей.

Она взяла, покрутила в пальцах.

— И что это? — спросила она, поднеся к свету.

— Зелье. Увеличивает грудь.

Она замерла. Потом медленно опустила флакон.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я… — Она посмотрела на свою грудь. — Чтобы это стало больше?

— Да.

Она молчала несколько секунд. Потом усмехнулась — невесело, скорее удивлённо.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Зачем?

— Потому что я так решил.

Она снова посмотрела на флакон. Потом на него.

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься.

Она долго смотрела ему в глаза. Потом открутила пробку и выпила залпом.

Поморщилась.

— Гадость.

— Подействует через несколько минут.

Она поставила флакон на стол и села на край кровати.

— И что теперь? Ждать?

— Ждать.

Она закинула ногу на ногу и уставилась в стену. Молчала.

Прошло минуты три. Потом она опустила взгляд на свою грудь.

— Чёрт, — сказала она тихо.

— Что?

— Растёт.

Он подошёл ближе. Кимоно натянулось на груди — ткань, которая раньше лежала свободно, теперь обтягивала округлившуюся форму.

Куроцучи провела рукой по себе.

— Чувствуется, — сказала она. — Тяжелее.

— Ещё не всё.

Она расстегнула пояс кимоно и скинула ткань с плеч. Грудь заметно увеличилась — не резко, но уже не та маленькая, плоская, к которой она привыкла. Форма осталась прежней, но объём стал другим.

Она посмотрела на себя в зеркало на стене.

— Чёрт, — повторила она.

— Нравится?

Она повернулась к нему.

— Не знаю. Непривычно.

— Привыкнешь.

Она подошла к нему вплотную, почти касаясь грудью его груди.

— И что теперь? — спросила она. — Ты сделал меня другой. Я должна сказать спасибо?

— Ты должна принять.

Она усмехнулась.

— Я принимаю. — Она взяла его руку и приложила к своей груди. — Но проверь сам.

Он сжал. Она выдохнула.

— Тяжелее, — сказал он.

— Да.

— И чувствительнее?

— Да.

Она провела рукой по его плечу.

— Ты знаешь, чего я хочу сейчас.

— Чего?

— Проверить, как это работает в деле.

Он толкнул её на кровать.

Она упала на спину, раскинув руки.

— Давай, — сказала она. — Покажи, что ты умеешь с этим делать.

Он навис над ней, провёл ладонью по её груди — от ключицы до соска. Она выгнулась.

— Хорошо, — выдохнула она.

Он наклонился и взял сосок в рот. Она застонала — громко, не сдерживаясь.

— Это… — начала она.

— Что?

— Это сильнее, чем раньше.

— Я знаю.

Он провёл языком по кругу, сжимая вторую грудь рукой. Она вцепилась в простыни.

— Ещё, — потребовала она.

— Попроси.

— Я прошу.

— Не так.

Она закусила губу.

— Ашборн, — сказала она низко, почти рыча. — Возьми меня. Сейчас.

Он вошёл в неё резко, без подготовки. Она вскрикнула — и засмеялась.

— Вот так, — сказала она. — Вот так я люблю.

Он двигался жёстко, без пауз. Она отвечала — толчками бёдер, хриплым дыханием, поцелуями, которые больше напоминали укусы.

Она кончила первой — с криком, выгнувшись, вцепившись в его плечи.

Он вышел из неё и лёг рядом.

Она лежала, тяжело дыша, глядя в потолок.

— Чёрт, — выдохнула она. — Это было… другое.

— Что именно?

— Я чувствую себя иначе. — Она провела рукой по своей груди. — Тяжелее. Полнее.

— Тебе идёт.

Она повернула голову и посмотрела на него.

— Ты сделаешь такое же для других?

— Да.

— Для кого?

— Для тех, кто захочет.

Она села, поджав ноги.

— Я не против, — сказала она. — Но я хочу первой.

— Ты первая.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Тогда я согласна.

Она встала и подошла к зеркалу.

— Знаешь, — сказала она, разглядывая себя. — Я всегда считала, что маленькая грудь — это моя фишка. Моя особенность.

— Была.

— Была, — повторила она. — Теперь у меня новая фишка.

Она обернулась.

— И я хочу, чтобы ты знал: я не жалею.

— Я знаю.

— Но если ты сделаешь меня слишком большой, я тебя убью.

— Не сделаю.

Она усмехнулась и подошла к нему.

— Ладно. — Она села рядом. — Рассказывай дальше. Что ты знаешь о «Новом Рассвете»?

Ашборн посмотрел на неё.

— Их лидер — не из этого мира.

Она нахмурилась.

— Что значит «не из этого мира»?

— То и значит.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

Она молчала несколько секунд.

— И как мы будем с ним воевать?

— Я разберусь.

— Один?

— Не один. — Он посмотрел на неё. — С тобой.

Она улыбнулась.

— Договорились.

Она встала и накинула халат.

— Но сначала, — сказала она, — ты расскажешь мне всё. Без недомолвок.

— После того, как я раздам зелье.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Она кивнула.

— Я буду ждать.

Она проводила его до двери.

— Ашборн.

— Да?

— Приходи сегодня. Я хочу видеть, как ты это делаешь.

— Приду.

Он вышел в коридор.

Она закрыла дверь.

Ашборн остановился у лестницы.

Сегодня вечером он соберёт всех. И каждая получит свой флакон.

Вопрос был только в том, кто откажется.

Он спустился вниз, на ходу доставая телефон.

Пора было начинать.

Ашборн вышел из отеля и остановился на ступенях. Солнце уже поднялось высоко, улица заполнялась людьми. Он достал телефон и набрал сообщение Хинате: «Вечером сбор. Всех».

Он убрал телефон и направился к административному зданию. Совет Каге должен был возобновиться через час, и ему нужно было быть там.

Он прошёл через главный вход и свернул в боковой коридор, где располагались комнаты для делегаций. Дверь в номер Куроцучи была приоткрыта.

Он толкнул её.

Куроцучи стояла у окна в форме Каге — тёмно-синем плаще с вышивкой Скрытого Камня. Плащ был застёгнут на все пуговицы, но ткань на груди натянулась заметно сильнее, чем утром.

Она обернулась.

— Я ждала тебя.

— Я знаю.

Она подошла ближе. Каблуки цокали по деревянному полу.

— Я подумала о твоём предложении.

— О каком именно?

— О зелье. — Она остановилась в шаге от него. — И о том, что ты собираешься сделать с другими.

Она скрестила руки на груди.

— Я не собираюсь делиться.

— Ты уже согласилась.

— Я согласилась на то, что ты будешь делать это с другими. — Она наклонила голову. — Но я хочу быть первой, кто получит новую дозу. И я хочу знать, когда ты будешь давать её остальным.

— Сегодня вечером.

— Где?

— У меня дома.

— Я приду.

Она шагнула ещё ближе. Теперь между ними оставался почти сантиметр.

— Но я хочу, чтобы ты кое-что понял, — сказала она тихо. — Я Каге. Я не буду ждать в очереди, как твои девки.

— Ты не будешь ждать.

— Правильно. — Она провела пальцем по его груди. — Потому что я сама решаю, когда и как.

Он взял её за запястье и сжал.

— Ты решила, когда пришла ко мне в номер.

Она усмехнулась.

— Я решила, что хочу тебя. Это не одно и то же.

— Для меня — одно.

Она выдернула руку.

— Не испытывай моё терпение, мальчик.

— Я не мальчик.

— Я знаю. — Она отошла к столу и взяла папку с бумагами. — Поэтому я и говорю с тобой как с равным.

Она открыла папку.

— Я навела справки о «Новом Рассвете». У меня есть кое-что, что тебя заинтересует.

— Что?

— Их база. Примерное расположение.

Она протянула ему лист.

Он взял. На бумаге была карта с отметкой на границе Страны Камня и Страны Воды.

— Откуда это?

— У меня свои источники.

Он посмотрел на неё.

— Ты хочешь пойти туда?

— Я хочу, чтобы мы пошли туда. — Она села на край стола. — Вместе.

— Зачем?

— Потому что я хочу видеть, как ты работаешь. — Она улыбнулась. — И потому что одной мне будет скучно.

Он сложил карту.

— Я подумаю.

— Думай. — Она встала. — Но недолго. Совет начнётся через сорок минут.

Она подошла к зеркалу и поправила воротник плаща.

— Кстати, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты заметил?

— Что?

— Они всё ещё растут.

Он посмотрел на её отражение. Грудь под плащом действительно казалась больше, чем час назад.

— Действие продлится до вечера, — сказал он.

— Я знаю. — Она обернулась. — Я чувствую.

Она провела рукой по себе.

— И знаешь, что я поняла?

— Что?

— Мне нравится. — Она улыбнулась. — Нравится, что ты можешь меня менять.

Она подошла к нему и взяла его за подбородок.

— Но не забывай, кто я.

— Я не забываю.

— Хорошо. — Она отпустила его. — Тогда встретимся на совете.

Он вышел из номера и закрыл за собой дверь.

В коридоре было пусто.

Он посмотрел на карту в руке.

Куроцучи была права — база «Нового Рассвета» находилась на границе. Но он знал больше, чем говорил ей.

Лидер организации действительно был не из этого мира. И он знал, кто это.

Но говорить об этом было рано.

Он убрал карту в карман и пошёл к залу совета.

Вечером он соберёт всех.

И тогда всё начнётся по-настоящему.

Солнце села, и Ашборн стоял у окна и остановился. За окном она уже темнела, и в доме зажигался свет.

Первой пришла Хината. Она вошла через кухню, в простом домашнем платье, и остановилась у порога, глядя на него.

— Ты сказал, всех. Кого именно?

— Всех, кого ты знаешь.

Она кивнула и села за стол.

Второй вошла Сакура. За ней — Шизуне. Они не стучали, просто открыли дверь и вошли.

— Мы пришли, — сказала Сакура.

— Я вижу.

Она села рядом с Хинатой. Шизуне осталась стоять у стены.

Третьей вошла Темари. Она выглядела уставшей, но держалась прямо.

— Меня выписали через час после совета, — сказала она. — Я не пропустила бы твой сбор.

Она села на диван.

Потом вошли Ино и ТенТен. Ино оглядела комнату, увидела Сакуру и Хинату, и ничего не сказала. ТенТен просто кивнула ему и встала у окна.

Потом вошла Каруи. За ней — Самуи. Каруи посмотрела на него и села на пол у его ног. Самуи сделала то же самое.

Потом вошла Куроцучи. Она сняла плащ и осталась в чёрном облегающем платье. Грудь под тканью действительно стала заметно больше.

— Я пришла, как обещала, — сказала она и села на свободный стул у стены.

Потом вошли Сарада и Чочо. Сарада была в синяках, но шла прямо. Чочо держалась рядом с ней.

— Мы здесь, — сказала Сарада.

— Хорошо.

Потом вошла Сумире. Она остановилась у двери, оглядела комнату, полную женщин, и шагнула внутрь.

— Я пришла.

— Я знал.

Она села на пол рядом с Самуи.

Потом вошли Намида, Васаби, Юина и Осука. Они были в той же откровенной одежде, что и в академии. Намида не поднимала глаз.

— Мы здесь, — сказала Осука.

— Вижу.

Они встали у стены.

Осталась одна.

Химавари вышла из своей комнаты на втором этаже и спустилась по лестнице. Она была в коротком шёлковом халате, распахнутом на груди.

Она подошла к нему и встала перед ним.

— Я тоже здесь.

Он посмотрел на неё.

— Ты ещё не готова.

— Я готова.

— Нет.

Она сжала кулаки.

— Ты не можешь решать за меня.

— Я уже решил.

— Ты боишься.

— Я не боюсь. — Он наклонился к её уху. — Я берегу тебя для того момента, когда ты будешь нужна.

Она отступила.

— И когда это будет?

— Когда я скажу.

Она посмотрела на него, потом на Хинату, потом на остальных женщин.

— Я буду ждать, — сказала она тихо.

— Знаю.

Она развернулась и ушла наверх, хлопнув дверью.

Тишина повисла в комнате.

Ашборн обвёл взглядом всех, кто остался.

— Сегодня вы получите новую дозу зелья.

— Зачем? — спросила Ино.

— Чтобы стать сильнее.

Он достал из кармана маленький флакон с мутной жидкостью.

— Куроцучи уже попробовала. Спросите её, что она чувствует.

Куроцучи встала.

— Моя грудь увеличилась за час. — Она провела рукой по себе. — Ощущения стали острее. Я не жалею.

Женщины переглянулись.

— А что будет после дозы? — спросила Сакура.

— Вы станете чувствовать острее. Быстрее. — Он посмотрел на флакон. — И ваше тело начнёт меняться.

— В какую сторону? — спросила Темари.

— В ту, которую я выберу.

Он поставил флакон на стол.

— Решайте сейчас. Кто не готов — уходит.

Никто не двинулся.

Он открыл флакон и налил жидкость в стакан.

— Тогда начнём.

Одна за другой женщины подходили и пили из стакана.

Сначала Хината.

Потом Сакура.

Потом Шизуне.

Потом Темари.

Потом Ино.

Потом ТенТен.

Потом Каруи.

Потом Самуи.

Потом Куроцучи.

Потом Сарада.

Потом Чочо.

Потом Сумире.

Потом Намида, Васаби, Юина, Осука.

Когда последняя выпила, Ашборн поставил пустой стакан на стол.

— Теперь вы все будете ждать, пока подействует.

— А что делать нам? — спросила Чочо.

— Смотреть.

Он сел на диван и откинулся на спинку.

— Смотреть, как меняются те, кто выпил.

Он замолчал.

В комнате стало тихо.

Женщины ждали.

Первой застонала ТенТен.

Она схватилась за грудь и втянула воздух сквозь зубы. Ткань её блузы натянулась, пуговицы жалобно звякнули и разлетелись в стороны. ТенТен открыла рот, но не издала ни звука — только смотрела на свои ладони, которые сами собой легли на округлившуюся грудь.

— Ого, — выдохнула Чочо.

Ашборн не шевельнулся. Он сидел на диване, положив ногу на ногу, и наблюдал.

Следом застонала Ино. Она согнулась, упёрлась ладонями в пол, и её грудь, тяжелея, опустилась почти до колен. Ино зажмурилась, часто задышала и выпрямилась — медленно, с трудом.

— Это… странно, — сказала она.

— Привыкнешь, — ответил Ашборн.

Сакура молча расстегнула рубашку. Грудь под ней уже набухла, соски проступили сквозь тонкую ткань. Она провела пальцами по ключице, опустилась ниже и замерла, ощущая новую тяжесть.

— Я чувствую каждое движение, — сказала она тихо.

— Хорошо, — кивнул Ашборн.

Темари вскочила с дивана. Её одежда трещала по швам — она расстегнула молнию на спине и сбросила верх. Грудь выросла так, что едва умещалась в ладонях.

— Чёрт, — выдохнула она. — Я не ожидала такого.

— Ты хотела сильнее, — напомнил Ашборн.

— Хотела. — Она села обратно, тяжело дыша.

Каруи и Самуи изменились почти одновременно. Каруи застонала сквозь сжатые зубы, её грудь стала больше и плотнее. Самуи прикрыла глаза и медленно выдохнула.

— Приятно, — сказала Самуи.

— Очень, — согласилась Каруи.

Куроцучи встала и провела руками по своей новой груди — та стала ещё больше, чем была. Она улыбнулась.

— Ты обещал ещё.

— Будет.

Шизуне покраснела, но не отвернулась. Её грудь увеличилась на размер, и она машинально прижала ладони к груди, словно проверяя.

— Я… не ожидала, что это будет так ощутимо, — пробормотала она.

— Ты привыкнешь, — повторил Ашборн.

Хината не менялась. Она сидела на стуле, сложив руки на коленях, и смотрела на Ашборна.

— Со мной ничего не происходит, — сказала она спокойно.

— Ты уже была готова. Тело не надо менять.

Она кивнула и улыбнулась.

Сарада стояла у стены и смотрела на других. Её грудь не увеличилась, но она дышала тяжело, как после бега.

— А со мной? — спросила она.

— С тобой позже.

— Почему?

— Ты ещё не готова.

Она хотела возразить, но Чочо тронула её за локоть.

— Не сейчас, — шепнула Чочо.

Сарада замолчала.

Намида, Васаби, Юина и Осука стояли у стены. Намида сжала грудь руками и ахнула — её форма налилась, ткань платья натянулась до предела. Васаби охнула и присела, упёршись в стену. Юина прикрыла рот ладонью и зажмурилась. Осука не издала ни звука, хотя её грудь увеличилась заметнее всех — она просто опустила руки и посмотрела на Ашборна.

— Что дальше? — спросила Осука.

— Дальше вы привыкаете.

Он встал и подошёл к столу.

— Через час чувствительность станет в два раза острее. К вечеру — в три.

— А потом? — спросила Темари.

— Потом я решу, как вас использовать.

Женщины переглянулись.

Сакура застегнула рубашку, но грудь не помещалась — ткань расходилась на груди.

— У меня нет одежды на такой размер, — сказала она.

— Завтра получите новую.

— А сегодня? — спросила Ино.

— Сегодня вы останетесь здесь.

Он обвёл взглядом комнату.

— Все, кроме Сарады.

Сарада шагнула вперёд.

— Я не уйду.

— Уйдёшь.

— Ты не можешь…

— Могу. — Он посмотрел на неё. — Ты не пила зелье.

— Я пила.

— Ты пила воду. Я заменил твой стакан.

Сарада замерла.

— Ты… знал?

— Я знаю всё, что делаю.

Она сжала кулаки.

— Зачем?

— Потому что ты ещё не готова к тому, что будет после.

— А когда буду?

— Когда я решу.

Он шагнул к двери и открыл её.

— Иди домой. Завтра придёшь снова.

Сарада посмотрела на него, на мать, на остальных женщин. Сакура опустила глаза.

— Я приду, — сказала Сарада тихо.

— Знаю.

Она вышла. Дверь закрылась.

В комнате стало тихо.

Ашборн вернулся на диван.

— Теперь о деле.

Он достал из кармана карту, которую дала Куроцучи, и развернул её на столе.

— «Новый Рассвет» собирает силы на границе. Куроцучи знает примерное расположение базы. Мы должны ударить первыми.

— Когда? — спросила Темари.

— Через три дня.

— А мы? — спросила Ино. — Мы идём?

— Нет. Вы остаётесь здесь.

— Зачем ты нас собрал?

— Чтобы вы знали, что вас ждёт.

Он сложил карту и убрал в карман.

— Через три дня я уйду. Вы будете ждать.

— А если ты не вернёшься? — спросила Хината.

— Вернусь.

Он посмотрел на неё.

— Я всегда возвращаюсь.

Она не ответила.

В комнате снова стало тихо.

Ашборн сел на диван и закрыл глаза.

— Ждите.

Женщины ждали.

За окном стемнело окончательно. В доме горел свет. Грудь каждой женщины под тканью тяжелела, чувствительность росла, но ни одна не заговорила.

Они ждали.

Ашборн открыл глаза.

— Сегодня вы все останетесь здесь. На ночь.

— Вся? — спросила ТенТен.

— Вся.

Он встал.

— Комнат хватит.

Он пошёл наверх, не оглядываясь.

Оставшись одни, женщины переглянулись. Никто не знал, что скажет утро.

Ашборн остановился на лестнице.

— И да.

Он обернулся.

— Завтра я начну готовить вас к войне. Не к постели — к полю.

Тишина стала другой.

Он поднялся на второй этаж и закрыл дверь спальни.

Внизу шестнадцать женщин остались в гостиной с новой грудью, новой чувствительностью и новым знанием: их ждёт не постель, а бой.

И никто не знал, кто из них вернётся с него живой.

Женщины в гостиной молчали. Чувствительность росла, грудь тяжелела под тканью, но никто не двигался. Они ждали.

Ашборн спустился по лестнице через несколько минут. Он прошёл к дивану, сел и обвёл взглядом комнату.

— Завтра вы начнёте тренировки. Настоящие.

Дверь распахнулась без стука.

Цунаде вошла быстрым шагом, остановилась в центре комнаты и упёрла руки в бока. Её глаза сузились, когда она окинула взглядом шестнадцать женщин, а затем остановилась на Ашборне.

— Ты совсем забыл обо мне, мальчик.

Ашборн не изменился в лице. Он поднял на неё глаза и спокойно ответил:

— Нет.

— Тогда почему меня нет в твоём списке? — Цунаде шагнула ближе. — Я ждала приглашения. А ты раздавал зелье, собирал баб, готовил войну — и ни слова мне.

— Ты сама не пришла.

— Я ждала, что ты позовёшь.

— Ты его получила. Сейчас.

Цунаде открыла рот, но не сказала ни слова. Она смотрела на него, а он смотрел на неё. В комнате стало тихо.

Ашборн медленно поднялся с дивана. Он не отводил от неё взгляда. Затем он расстегнул рубашку, снял её и бросил на пол. Следом — штаны. Он стоял перед ней и перед всеми остальными совершенно голый, и в его позе не было ни тени смущения.

— Ты этого хотела? — спросил он.

Цунаде сглотнула. Она не ответила, но и не отвела взгляда.

Ашборн шагнул к ней. Он взял её за плечо, развернул спиной к себе и одним движением пригнул к столу. Цунаде упёрлась ладонями в столешницу и выдохнула сквозь зубы.

Он вошёл в неё без предупреждения. Цунаде вскрикнула, но не попыталась вырваться. Она только сильнее вцепилась в край стола и закрыла глаза.

Ашборн двигался размеренно, не торопясь. Каждое движение было точным и глубоким. Цунаде дышала тяжело, сквозь сжатые зубы, и не открывала глаз.

Женщины в гостиной молчали. Кто-то опустил взгляд, кто-то, наоборот, не мог оторваться. Темари смотрела открыто. Ино прикусила губу. Сакура отвернулась к окну.

Куроцучи присвистнула.

— Бабушка развлекается, — сказала она с усмешкой.

Цунаде открыла глаза и бросила на неё короткий взгляд, но ничего не ответила. Она только выдохнула и сильнее прогнулась в спине.

Ашборн не сбавлял темпа. Он держал её за бёдра и смотрел, как её тело подчиняется каждому его движению.

— Ты не забыта, — сказал он тихо. — Ты просто пришла позже остальных.

Цунаде не ответила. Она только выдохнула и уткнулась лбом в столешницу.

Когда он закончил, он вышел из неё так же спокойно, как вошёл. Цунаде осталась стоять, опираясь на стол, тяжело дыша.

Ашборн поднял с пола штаны и надел их. Рубашку он не стал застёгивать — просто накинул на плечи.

— Ты остаёшься на ночь, — сказал он, не оборачиваясь.

Цунаде выпрямилась. Её лицо раскраснелось, но взгляд был ясным.

— Я и не собиралась уходить.

Ашборн кивнул и повернулся к остальным.

— Завтра в шесть утра все во дворе. Опоздавших не жду.

Он пошёл к лестнице, но остановился на первой ступени и обернулся.

— Цунаде, ты за старшую. Пока меня нет.

Она усмехнулась.

— Я всегда за старшую.

Ашборн поднялся на второй этаж и закрыл дверь.

В гостиной шестнадцать женщин смотрели на Цунаде, которая стояла у стола, поправляя одежду, и улыбалась.

— Что, девочки, — сказала она, — не ожидали?

Никто не ответил.

Цунаде прошла к дивану и села рядом с Хинатой.

— Завтра будет тяжёлый день. Советую выспаться.

Хината посмотрела на неё и тихо спросила:

— Ты правда думаешь, что он вернётся с войны?

Цунаде помолчала.

— Он всегда возвращается.

Она перевела взгляд на лестницу.

— Пока что он возвращался.

В комнате стало тихо.

За окном ночная Коноха готовилась ко сну, но в доме Узумаки никто не спал.

Шестнадцать женщин ждали утра, которое обещало быть непохожим на все предыдущие.

В шесть утра во дворе стояли все семнадцать. Цунаде — в первой линии, с закатанными рукавами и холодным взглядом. Хината — рядом с ней, в облегающей чёрной одежде, которую Ашборн выбрал ей накануне. Сакура, Шизуне, Темари, Ино, ТенТен, Каруи, Самуи, Куроцучи, Сарада, Чочо, Сумире, Намида, Васаби, Юина, Осука. И Химавари, которая спустилась на рассвете и встала с остальными, не спросив разрешения.

Ашборн посмотрел на неё, но ничего не сказал.

Он развернул карту на земле и указал на точку у границы Страны Камня.

— База «Нового Рассвета». По данным Куроцучи — около сорока человек. Ни одного имени. Ни одного известного ранга.

Куроцучи шагнула вперёд.

— Разведка подтвердила: база временная, сборная. Они не ждали, что кто-то ударит первым.

Ашборн свернул карту.

— Мы идём туда сегодня. Берём минимум снаряжения. Задача — уничтожить базу и взять пленного для допроса.

Темари скрестила руки.

— А если там ловушка?

— Значит, мы её вскроем.

Он повернулся и пошёл к воротам. Семнадцать женщин двинулись за ним.

До границы они добрались за четыре часа. Ашборн вёл группу по старому торговому тракту, который Куроцучи пометила на карте как безопасный. Ни засад, ни патрулей. Пустая дорога, лес по обе стороны, тишина.

База оказалась там, где и было указано, — три деревянных строения, обнесённых частоколом. Ни вышек, ни часовых на стенах. Ворота распахнуты настежь.

Ашборн остановился в сотне метров, за деревьями, и поднял руку. Женщины замерли.

— Куроцучи, ты уверена, что это база?

— По карте — да.

— Тогда они либо идиоты, либо нас ждут.

Он прислушался. Из-за частокола доносились голоса, смех, звон посуды. Кто-то ругался. Обычный бытовой шум лагеря, который не ждёт нападения.

Ашборн шагнул вперёд.

— Идём. Все за мной. Не рассредоточиваться.

Он вошёл в ворота первым.

Внутри было грязно. Костёр посередине двора, вокруг него — человек двадцать в разномастной одежде. Кто-то чистил оружие, кто-то ел, кто-то спал прямо на земле. При виде высокого беловолосого юноши, вошедшего в лагерь без стука, никто не успел даже встать.

Ашборн поднял руку.

— Я ищу того, кто здесь главный.

Из дальнего строения вышел мужчина в потрёпанном плаще. Лет сорока, с небритым лицом и усталыми глазами. Он посмотрел на Ашборна, потом на женщин за его спиной и усмехнулся.

— Ты кто такой?

— Тот, кто задаёт вопросы.

Мужчина шагнул вперёд, вытаскивая кунай.

— Слышал о тебе. Узумаки-младший. Думаешь, раз привёл баб, так ты крутой?

Ашборн не ответил. Он шагнул вперёд, и в следующий миг мужчина уже лежал на земле с вывернутой рукой. Кунай отлетел в сторону. Ашборн наступил ему на запястье и надавил.

— Где остальные?

— Какие остальные? — прохрипел мужчина. — Мы тут все.

— Сорок человек.

— Было сорок. Половина разбежалась, когда деньги кончились.

Ашборн посмотрел на Куроцучи. Она пожала плечами.

— Разведка была неделю назад.

Ашборн разжал хватку. Мужчина остался лежать, не решаясь встать.

— Вы кто вообще? — спросил он. — Мы думали, вы из Камня.

— Мы из Конохи.

Мужчина закрыл глаза.

— Чёрт.

Ашборн обвёл взглядом лагерь. Люди у костра сидели не шевелясь. Никто не пытался напасть. Никто не доставал оружие.

— Вставай, — сказал Ашборн. — Поговорим.

Допрос занял полчаса.

«Новый Рассвет» оказался сбродом. Бывшие нукенины, дезертиры, несколько разочарованных отставников. Они собирали дань с деревень на границе, угрожали, грабили — но ни разу не сталкивались с organised сопротивлением. Нападение на Темари было их самой крупной акцией, и после него они ждали ответного удара, но ничего не произошло, и лагерь начал разваливаться сам собой.

Лидера не было. Тот, кого Ашборн взял за горло, назвался старостой — выбрали голосованием месяц назад.

— Мы просто хотели жить по-своему, — сказал он, сидя на земле и держась за сломанную руку. — В деревне нас не приняли, в других странах тоже. Вот и сбились.

Ашборн смотрел на него и не чувствовал ничего.

— Вы напали на женщину из Конохи.

— Мы не знали, кто она. Просто хотели показать, что мы существуем.

— Показали.

Ашборн повернулся к женщинам.

— Обыщите строения. Заберите всё, что может пригодиться. Остальное сжечь.

Операция заняла меньше часа.

В строениях нашли запасы еды, несколько свитков с техниками D-ранга, старую карту Страны Огня с пометками и мешок с деньгами — мелкие монеты, собранные по деревням. Ни оружия массового поражения, ни связей с крупными кланами, ни следов Оццуцуки.

Когда строения занялись огнём, Ашборн стоял у ворот и смотрел, как дым поднимается над деревьями.

К нему подошла Хината.

— Ты разочарован.

— Я ожидал большего.

— Они были слабыми.

— Да.

Она помолчала, а затем тихо сказала:

— Может, это и хорошо. Что враг оказался не таким страшным.

Ашборн повернулся к ней.

— Враг не тот, кого я ищу. Тот ещё впереди.

Хината не спросила, кто. Она только взяла его за руку и сжала.

— Тогда мы будем ждать его вместе.

Ашборн кивнул.

— Возвращаемся.

Обратный путь занял столько же времени. В лагере больше никто не заговорил. Женщины шли молча, каждая переваривала увиденное: лагерь, который рассыпался от одного прикосновения, мужчина, который плакал, когда его допрашивали, и Ашборн, который не убил никого.

К вечеру они вернулись в дом Узумаки.

Ашборн поднялся на второй этаж, снял куртку и сел у окна. За ним никто не пошёл.

Через минуту в дверь постучали.

— Войди.

Вошла Химавари. Она закрыла за собой дверь и села на пол напротив него.

— Ты злишься?

— Нет.

— Ты выглядишь злым.

Ашборн посмотрел на неё.

— Я не злюсь. Я просчитался.

— В чём?

— Я думал, они будут сильнее. Думал, что «Новый Рассвет» — это начало чего-то большего. А это просто мусор, который разметало ветром.

Химавари пододвинулась ближе.

— Значит, ты ошибся. И что?

Ашборн посмотрел на неё. В её глазах не было страха. Только любопытство.

— Ничего. Я просто запомню это.

Она кивнула и встала.

— Тогда я пойду. Мама сказала, что ужин через час.

Она вышла, оставив дверь открытой.

Ашборн остался сидеть у окна.

За стёклами Коноха зажигала огни. Город готовился к ночи, не зная, что днём на границе сгорела база, которую никто не защищал.

Ашборн смотрел на закат и думал о том, что настоящий враг ещё не объявился. Но он придёт.

И в следующий раз Ашборн не ошибётся.

— Шестой уровень.

Дельта замерла, прижавшись спиной к стволу старого дуба. Голос Амадо звучал в наушнике сухо и отстранённо, как всегда, когда он был недоволен.

— Ты должна была доложить ещё неделю назад.

— Я докладываю сейчас, — ответила она так тихо, как только могла, хотя знала, что он всё равно услышит раздражение в её голосе. — Следов Оццуцуки нет. Объект не проявляет признаков угрозы. Я продолжаю наблюдение.

Пауза. Амадо что-то набирал на клавиатуре.

— Ты там уже месяц, Дельта. Месяц. Одного взгляда на этого мальчишку достаточно, чтобы понять: он не Оццуцуки. Возвращайся.

— Нет.

Она сказала это быстрее, чем успела подумать. И почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Объяснись.

Дельта стиснула зубы. Что она могла ему сказать? Что каждое утро она стоит на крыше напротив его дома и ждёт, когда он выйдет? Что она знает, как он пьёт чай, как поправляет воротник перед выходом, как смотрит на мать — с той особенной теплотой, от которой у Дельты сжимается грудь?

Что она влюбилась в мальчишку, который годится ей в сыновья?

— В объекте есть что-то странное, — сказала она вместо этого. — Я хочу понять, что именно.

Ещё одна пауза. Амадо вздохнул.

— Ещё неделя. Потом возвращаешься.

— Принято.

Связь оборвалась.

Дельта вытащила наушник и сжала его в ладони так сильно, что металл хрустнул. Она могла бы раздавить его в пыль. Могла бы разнести полквартала, если бы захотела.

Но она стояла за деревом и смотрела, как Ашборн Узумаки идёт по дороге к академии.

Он был выше любого в этой деревне. Белые волосы, чёрные глаза, звёздный узор, который пульсировал, когда он злился. Она видела, как он сражался. Видела, как он улыбнулся однажды — Хинате, своей матери, и от этой улыбки у Дельты перехватило дыхание.

Она ненавидела себя за это.

Она — киборг. Оружие. У неё нет права на чувства.

Но каждое утро она просыпалась с мыслью о нём. Каждый вечер провожала его взглядом, когда он возвращался домой. Однажды она последовала за ним в старую больницу и видела, как он вошёл внутрь. Она не пошла за ним — побоялась, что он заметит.

Дельта, которая не боялась никого, побоялась, что он заметит её интерес.

Сегодня она решила подойти ближе.

Ашборн свернул в переулок, и Дельта скользнула за ним, бесшумно, как тень. Она знала этот маршрут наизусть: от дома до академии, от академии до старого квартала, иногда — до дома Сакуры. Сегодня он шёл не в академию. Сегодня он шёл в сторону леса.

Она нагнала его у старого моста.

— Ты долго за мной следишь.

Дельта замерла.

Он не обернулся. Стоял у перил, смотрел на воду, и говорил так, будто знал, что она здесь, с самого начала.

Она шагнула вперёд.

— Откуда ты знаешь?

Ашборн повернулся.

Его глаза — чёрные с красным, с пульсирующими звёздами внутри — смотрели на неё в упор. И в них не было удивления.

— Ты шумишь.

— Я не шумлю.

— Ты дышишь.

Дельта открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что он прав. Она дышала. Она, киборг, которой не нужен воздух, дышала часто и глубоко, потому что смотрела на него.

— Кто ты? — спросил он.

— Дельта.

— Из Кары.

Она не стала отрицать.

— Амадо послал меня проверить следы Оццуцуки в Конохе.

— И?

— И я нашла тебя.

Ашборн склонил голову, разглядывая её.

— И что ты решила?

Дельта шагнула ближе. Она могла бы убить его прямо сейчас. Могла бы вырвать ему сердце одной рукой. Но вместо этого она сказала:

— Я решила, что ты мне нравишься.

Она сказала это и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Словно она призналась в самом постыдном, что могла придумать.

Ашборн не рассмеялся. Не удивился. Он просто смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Ты знаешь, кто я?

— Ашборн Узумаки. Младший сын Хокаге. Тот, кто скрывает больше, чем показывает.

— И это тебя привлекло?

— Меня привлекло то, что ты не боишься.

Она шагнула ещё ближе. Теперь между ними было меньше метра.

— Я видела, как ты сражался. Видела, как ты смотрел на мать. Видела, как ты входил в старую больницу и выходил оттуда с запахом крови. Ты не простой шиноби, Ашборн. И я хочу знать, кто ты на самом деле.

Ашборн молчал.

Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё перехватывало дыхание.

— Тогда смотри.

Он протянул руку и коснулся её щеки.

Дельта замерла, не веря. Его пальцы были тёплыми. Она не чувствовала прикосновений уже много лет — её тело было металлом и проводами, — но сейчас она чувствовала. Его ладонь на своей коже.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Я не дрожу.

— Дрожишь.

Она сжала его запястье, но не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы удержать.

— Что ты со мной делаешь? — спросила она шепотом.

— Ничего. Это ты сама.

Дельта подняла на него глаза.

— Я хочу остаться с тобой.

— Ты и так останешься.

— Амадо прикажет мне вернуться.

— Ты не вернёшься.

Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Она не вернётся. Она не могла представить, что уйдёт отсюда и больше никогда не увидит его лица.

— Что мне делать? — спросила она.

Ашборн убрал руку.

— Оставайся в Конохе. Наблюдай, если хочешь. Но запомни: если ты решишь быть рядом, обратного пути не будет.

Дельта смотрела на него и чувствовала, как внутри неё, в груди, где давно не было сердца, бьётся что-то горячее и живое.

— Я не ищу обратного пути, — сказала она.

Ашборн кивнул и пошёл дальше по мосту.

Дельта осталась стоять, глядя ему вслед.

Она знала, что Амадо будет в ярости. Знала, что Кара не простит ей предательства. Но когда она смотрела, как белые волосы Ашборна исчезают в зелени леса, ей было всё равно.

Она нашла то, что искала.

И она не собиралась это терять.

Ашборн вернулся к мосту, где оставил Дельту. Она стояла на том же месте, глядя на воду, и, услышав шаги, обернулась.

— Передумал? — спросила она с вызовом, но в голосе дрожала неуверенность.

— Нет. Просто решил, что не стоит оставлять тебя здесь одну.

Ашборн подошёл ближе и взял её за руку. Дельта не сопротивлялась. Она смотрела на него, и в её глазах читалось то, что она пыталась скрыть за маской киборга: страх, надежда, желание.

— Куда мы идём? — спросила она, когда он повёл её в сторону старой больницы.

— Туда, где нас никто не увидит.

Они вошли в здание через боковой вход. Внутри было темно и тихо. Ашборн знал этот коридор наизусть — он вёл в зал, где когда-то принимал решение Сарады. Теперь здесь было пусто.

Он остановился у тяжёлой деревянной двери.

— Здесь.

Дельта вошла первой. В зале стоял длинный стол, пара стульев, шкаф с инструментами. Пахло пылью и старым деревом.

Ашборн закрыл дверь и повернулся к ней.

— Ты хочешь этого?

— Я сказала, что хочу.

— Тогда сними куртку.

Дельта медленно расстегнула молнию. Чёрная ткань упала на пол. Под ней оказалась простая белая рубашка, туго обтягивающая грудь. Она ждала его следующего слова.

Ашборн подошёл вплотную и сам расстегнул пуговицы одну за другой. Касался её плеч, ключиц, шеи — и каждый раз Дельта вздрагивала, будто от удара током.

— Ты дрожишь, — сказал он, повторяя утреннюю фразу.

— Я знаю.

Он стянул рубашку с её плеч. Под ней оказался чёрный топ. Дельта подняла руки, позволяя ему снять и его.

Она стояла перед ним в одних брюках. Её кожа блестела в тусклом свете, проходящем через грязные окна.

— Дальше, — сказал он.

— Что?

Ашборн указал на стол.

— Сядь на него.

Дельта шагнула к столу, оперлась ладонями о край и легко запрыгнула на столешницу. Ноги болтались в воздухе.

Ашборн подошёл между её коленями и развёл их в стороны.

— Широко.

Она подчинилась.

Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, выше, к поясу брюк. Он расстегнул пуговицу и медленно потянул молнию вниз. Дельта прикусила губу, глядя на его руки.

— Подними бёдра.

Она подчинилась.

Он стянул с неё брюки вместе с бельём, оставляя её сидеть на столе полностью обнажённой ниже пояса.

Дельта смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде смешались вызов и ожидание.

— Ну? — спросила она. — Что дальше?

Ашборн опустился на колени.

Она не ожидала этого. Широко раскрыла глаза, когда он взял её ноги и забросил их себе на плечи, приблизившись вплотную.

— Что ты делаешь? — голос сорвался.

— Смотрю, — ответил он. — И пробую.

Он наклонился и провёл языком по её внутренней стороне бедра.

Дельта дёрнулась.

— Чёрт...

Он не остановился. Его язык двинулся выше, к самому чувствительному месту, и когда он коснулся её, Дельта выгнулась дугой, упёршись ладонями в столешницу.

— Ашборн...

Он не отвечал. Он лизал её, медленно и методично, заставляя её тело дрожать от каждого прикосновения. Она хватала ртом воздух, сжимая край стола так сильно, что дерево трещало.

— Я... я сейчас...

— Кончи.

Она кончила.

С громким всхлипом, выгнувшись, вцепившись в его волосы, она кончила, и волны удовольствия расходились от низа живота по всему телу.

Ашборн поднялся на ноги, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Это было только начало.

Он расстегнул ширинку.

Дельта смотрела, как он достаёт свой член, и у неё перехватило дыхание. Он был огромным — больше, чем она могла представить. Толстый, с набухшей головкой.

— Ты уверена? — спросил он, подходя ближе.

— Да.

Он вошёл в неё одним движением.

Дельта закричала.

Не от боли, а от полноты ощущения. Он заполнил её целиком, и она чувствовала каждую точку соприкосновения, каждый миллиметр его кожи.

Ашборн начал двигаться.

Медленно, глубоко, наращивая темп. Дельта обхватила его ногами, притягивая ближе, и он вошёл ещё глубже.

— Ещё...

Он ускорился.

Она кончила снова — внезапно, остро, вцепившись в его плечи.

— Не останавливайся...

Он не остановился.

Она кончала снова и снова. Каждый раз, когда она думала, что больше не выдержит, он делал что-то новое — менял угол, менял ритм, заставлял её тело дрожать.

Ночь прошла в этом зале.

К утру Дельта лежала на столе, обессиленная, но счастливая. Ашборн стоял рядом, одетый, и смотрел на неё сверху вниз.

— Теперь ты моя, — сказал он.

— Я знаю.

Она села, чувствуя, как тело ноет от проведённой ночи. Но в груди горело что-то тёплое и живое.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь ты будешь делать то, что я скажу.

— А если Амадо пришлёт кого-то ещё?

Ашборн улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё перехватывало дыхание.

— Пусть приходит.

Он повернулся к двери.

— Идём. Нам нужно позавтракать.

Дельта спрыгнула со стола, подняла одежду и пошла за ним.

Она не знала, что её ждёт впереди. Но она знала, что не пожалеет.

Утром Ашборн сидел на кухне за чашкой чая, когда Дельта спустилась вниз. Она была в его рубашке — слишком большой для неё, с закатанными рукавами. Волосы влажные после душа.

— Есть разговор, — сказала она, садясь напротив.

Ашборн отставил чашку.

— Говори.

Дельта помолчала, собираясь с мыслями.

— Амадо — не единственный, кто прячет киборгов. Боро спрятал двоих. Эйду и её брата Деймона. Они где-то в Конохе, под землёй. Боро построил для них убежище, когда ещё работал на Кару.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что не была уверена, что ты захочешь их искать. Эйда опасна. Её способность — Сэнриган. Она видит всё, что происходит вокруг неё, в радиусе нескольких километров. Любой, кто испытывает к ней влечение, попадает под её контроль.

Ашборн нахмурился.

— А Деймон?

— Деймон сильнее. Он отражает любую атаку обратно в нападающего. Если ты попытаешься ударить его — удар вернётся к тебе. Если попытаешься убить — умрёшь сам.

— И ты хочешь, чтобы я забрал их.

— Я хочу, чтобы ты знал. Решение за тобой.

Ашборн встал и подошёл к окну. В саду Хината развешивала бельё. Химавари поливала цветы. Мирная картина, которая могла рухнуть в любой момент.

— Где убежище?

— Под старым кварталом. Вход через колодец у заброшенной пекарни.

— Веди.

Дельта поднялась.

— Ты уверен? Эйда может подчинить тебя.

— Только если я её захочу, — ответил Ашборн. — А я не хочу. Я иду забирать то, что принадлежит мне.

Дельта смотрела на него долгим взглядом, затем кивнула.

— Хорошо.

Они вышли через чёрный ход, чтобы не привлекать внимания. Дельта вела его узкими переулками, мимо домов, где ставни были закрыты, а двери заколочены.

Старый квартал пах сыростью и гнилым деревом. Колодец у пекарни был завален досками.

Ашборн отодвинул их одной рукой. Внизу темнела вода.

— Глубоко?

— Метров пять. Потом туннель.

— Прыгай.

Дельта шагнула в колодец первой. Ашборн услышал всплеск, затем шорох — она выбралась на сухое.

Он прыгнул следом.

Вода оказалась холодной, по пояс. Он выбрался на бетонный пол туннеля. Дельта уже стояла у стены, выжимая волосы.

— Сюда.

Туннель вёл вниз, под углом. Стены были укреплены металлическими листами. Лампы дневного света тускло мерцали через каждые десять метров.

Они прошли три поворота, прежде чем упёрлись в тяжёлую герметичную дверь. На ней был кодовый замок.

— Боро менял код раз в месяц, — сказала Дельта. — Я не знаю текущий.

Ашборн положил ладонь на панель. Чакра потекла из его руки, тонкая, как игла. Он прощупывал механизм изнутри, находя защёлки, пружины, контакты.

Раздался щелчок.

Дверь открылась.

За ней оказалось небольшое помещение, похожее на жилую комнату. Диван, стол, книжный шкаф. На стене висел экран, показывающий улицы Конохи с разных ракурсов.

На диване сидела девушка с длинными светлыми волосами и неестественно большими глазами. Рядом с ней стоял мальчик с чёрными растрёпанными волосами и пустым взглядом.

— Дельта? — спросила девушка, узнав её. — Ты привела гостя?

— Он тот, кого вы ждали, — ответила Дельта.

Эйда перевела взгляд на Ашборна. Её глаза сузились, изучая его.

— Ты не чувствуешь влечения, — сказала она. — Странно. Все мужчины чувствуют.

— Я не все, — ответил Ашборн. — Я тот, кто даст тебе свободу.

Деймон шагнул вперёд.

— Если ты врёшь, я отражу твою ложь обратно в тебя.

— Я не вру.

Эйда встала с дивана. Она была высокой, выше Дельты, и двигалась с грацией хищницы.

— Чего ты хочешь от нас?

— Чтобы вы служили мне. Я дам вам место в моём доме, защиту и цель.

— А если мы откажемся?

— Тогда вы останетесь здесь, в этой дыре, пока кто-нибудь не найдёт вас и не использует как оружие. Разница только в том, что я предлагаю выбор.

Эйда посмотрела на брата. Деймон пожал плечами.

— Он не врёт, — сказала она. — Я вижу его намерения. Он действительно хочет забрать нас.

— И что ты решила?

Она повернулась к Ашборну.

— Мы пойдём с тобой. Но если ты нас предашь, я сделаю так, что каждый мужчина в Конохе станет твоим врагом.

— Я не предаю своих.

Ашборн шагнул к двери и обернулся.

— Идёмте. Нам нужно многое успеть до того, как Каге разъедутся.

Эйда взяла брата за руку, и они вышли из убежища вслед за Ашборном.

В туннеле Дельта тихо спросила:

— Ты знаешь, что делаешь?

— Всегда.

Когда они выбрались на поверхность, солнце стояло высоко. У колодца их ждала Хината.

— Я видела, как вы уходили, — сказала она. — И решила, что лучше встретить вас здесь.

Она перевела взгляд на Эйду и Деймона, но не задала вопросов. Только взяла Ашборна под руку.

— Дома готов ужин.

— Мы придём.

Эйда смотрела на эту сцену с любопытством.

— Твоя мать?

— Одна из моих женщин, — ответил Ашборн.

— Ты интересный человек, Ашборн Узумаки.

— Я знаю.

Он повёл их всех к дому, чувствуя, как число тех, кто зависит от него, снова растёт.

Теперь оставалось только понять, что делать с Эйдой и Деймоном дальше, и как вписать их в уже существующий порядок.

Хината встретила их у калитки, но не стала задавать вопросов — только скользнула взглядом по Эйде и Деймону, задержалась на мокрой одежде Дельты и ушла в дом, оставив дверь открытой.

Деймон шёл молча, разглядывая улицы Конохи с равнодушным любопытством ребёнка, которого вывели из подвала. Эйда держалась рядом с братом, но смотрела только на Ашборна.

В доме их встретила тишина. Хината ушла на кухню, Химавари не было видно.

— Второй этаж, — сказал Ашборн, указывая на лестницу. — Выберете себе комнату. Любую свободную.

— Нам нужно поговорить, — тихо сказала Эйда.

— После того, как брат уснёт.

Деймон поднялся по лестнице, не дожидаясь сестры. Эйда пошла за ним.

Через полчаса она спустилась одна. В руке держала стакан воды, пальцы чуть подрагивали.

— Он спит, — сказала она. — Я могу говорить.

— Идём.

Ашборн провёл её в комнату на первом этаже, которую раньше использовал как кабинет. Там было тихо, окно выходило в сад, за которым начинался лес.

Он закрыл дверь.

— Говори.

Эйда поставила стакан на стол и повернулась к нему. В её больших глазах было что-то, чего Ашборн не видел раньше. Не любопытство. Не осторожность.

Желание.

— Я следила за тобой, — сказала она. — С того самого дня, как Боро привёл нас в Коноху. Моя способность — Сэнриган. Я вижу всё, что происходит в радиусе нескольких километров. Я видела тебя каждый день.

Ашборн молчал.

— Я видела, как ты ходишь в академию. Как тренируешься. Как разговариваешь с матерью. Как собираешь своих женщин. — Она сделала шаг вперёд. — Я видела, как ты избивал Хинату. Как ты брал Сараду. Я видела всё.

— И что ты решила?

— Что я хочу быть среди них, — сказала Эйда. — Я хочу быть твоей.

Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было страха.

— Я влюблена в тебя, Ашборн. Давно. Ещё до того, как ты пришёл за нами.

Ашборн подошёл к ней вплотную. Эйда не отступила.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Да.

— Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь ждать, когда я позову. Ты будешь молчать о том, что видишь.

— Я согласна.

Ашборн взял её за подбородок, приподнял её лицо.

— Уложи брата спать. И приходи в эту комнату.

Эйда кивнула.

— Я приду.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой.

Ашборн сел на подоконник и стал ждать.

За окном темнело. В саду Хината зажгла фонарь. Где-то на втором этаже хлопнула дверь — Деймон перевернулся во сне.

Через десять минут Эйда вернулась.

Она переоделась. Вместо старой одежды на ней было лёгкое платье, которое она, видимо, держала в рюкзаке. Светлые волосы распущены.

— Деймон спит, — сказала она. — Он не проснётся до утра.

— Закрой дверь.

Она закрыла.

Ашборн встал с подоконника и подошёл к ней.

— Ты уверена?

— Я никогда не была так уверена ни в чём.

Он провёл рукой по её волосам, отводя их назад.

— Тогда слушай. Ты моя. Твоя способность отныне работает на меня. Ты будешь следить за Конохой и докладывать мне обо всём, что увидишь.

— Я поняла.

— И ты будешь делать то, что я скажу. Всегда.

Эйда опустилась на колени.

— Я знаю. Я давно это решила.

Ашборн смотрел на неё сверху вниз. Светлая голова, длинные ресницы, руки сложены на коленях.

— Встань.

Она поднялась.

— Раздевайся.

Эйда расстегнула платье. Оно упало на пол.

— Ты красивый, — сказала она. — Я смотрела на тебя каждый день и думала об этом.

— Я знаю.

Ашборн шагнул к ней и поцеловал.

Она ответила сразу — жадно, как будто ждала этого годами. Её руки легли ему на плечи, пальцы сжали ткань рубашки.

Ашборн подхватил её на руки и опустил на кровать.

Эйда смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было ни капли сомнения.

— Я твоя, — сказала она. — Делай со мной что хочешь.

Ашборн наклонился к ней.

— Я и собираюсь.

Ночь только начиналась, и впереди было время объяснить Эйде, что значит принадлежать ему по-настоящему.

На втором этаже Деймон спал, ничего не слыша. В соседней комнате Хината ждала, когда Ашборн придёт к ней. А в кабинете на первом этаже Ашборн брал то, что сама протянула ему в руки.

Оставалось только понять, как долго продержится этот порядок, прежде чем Эйда увидит что-то, что захочет изменить.

Эйда спала, разметав по подушке светлые волосы. Ашборн лежал рядом и смотрел в потолок.

За окном серело. В доме было тихо — ни шагов, ни голосов. Где-то на втором этаже всхрапнул Деймон. В соседней комнате Хината, должно быть, уже проснулась и ждала, когда он выйдет.

Эйда пошевелилась, открыла глаза.

— Ты уже не спишь, — сказала она хрипловато со сна.

— Я вообще мало сплю.

Она приподнялась на локте, не стесняясь наготы. Смотрела на него так, будто видела впервые.

— Я не жалею, — сказала она. — Ни о чём.

— Я и не спрашивал.

Эйда улыбнулась — коротко, почти робко.

— Что теперь? Ты будешь меня прятать? Как остальных?

— Ты будешь жить здесь, — сказал Ашборн. — Вместе с братом. Твоя способность нужна мне не в подвале, а на поверхности.

— Я поняла.

Она села на кровати, потянулась.

— Мне одеться?

— Да. И приведи брата к завтраку. Познакомишься со всеми.

Эйда кивнула и начала собирать одежду.

Ашборн вышел в коридор. В доме пахло утренним чаем — Хината уже встала.

На кухне горел свет. Хината стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Услышав шаги, обернулась.

— Ты не пришёл ночью, — сказала она тихо. Не упрёк — констатация.

— Я был занят.

— Я знаю. Я слышала.

Ашборн подошёл к ней, встал рядом. Хината не отстранилась, но и не повернулась.

— Ты злишься? — спросил он.

— Нет. Но я волнуюсь. Ты привёл в дом незнакомую девушку. С братом. Которые живут отныне с нами. И ты провёл с ней ночь.

— Она будет полезна.

— Я знаю. — Хината наконец повернулась к нему. — Я знаю, что ты делаешь это не просто так. Но я тоже хочу быть нужной. Не только ночью.

Ашборн взял её за руку.

— Ты первая. И всегда будешь первой.

Хината посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула и вернулась к плите.

— Завтрак будет через десять минут. Будят детей?

— Пока нет. Пусть спят.

Ашборн вышел на крыльцо.

Утро было свежим и прозрачным. Над Конохой поднималось солнце, окрашивая крыши в тёплый жёлтый цвет. Где-то вдалеке кричали птицы.

Он думал о том, что сказала ему Эйда ночью — о её способности видеть всё в радиусе нескольких километров. Это значило, что теперь у него есть глаза, которые видят дальше, чем любой дозорный.

Но это значило и другое: Эйда могла увидеть что-то, что изменит её решение. Увидит, как он обращается с другими женщинами. Увидит то, что он скрывает.

Он должен был убедиться, что она останется с ним.

Когда Ашборн вернулся в дом, Эйда уже спустилась с Деймоном. Деймон выглядел сонным, но спокойным — ребёнок, который не понимает, что переехал навсегда.

За столом собрались Хината, Химавари, Эйда, Деймон и Ашборн. Химавари смотрела на Эйду с плохо скрываемой ревностью.

— Ты теперь будешь жить с нами? — спросила Химавари, глядя на Эйду.

— Да, — ответила Эйда спокойно.

— И ты тоже будешь делать то, что он скажет?

Эйда улыбнулась.

— Я сама этого захотела.

Химавари поджала губы, но промолчала.

Завтрак прошёл в напряжённой тишине. Деймон ел быстро и молча, не поднимая глаз. Эйда изредка поглядывала на Ашборна, словно ждала знака.

После еды Ашборн поднялся.

— Эйда, идём со мной. Покажу тебе город.

Она вышла за ним.

На улице было людно. Ашборн вёл её через центральную площадь, мимо магазинов и лавок. Эйда шла рядом, опустив голову так, чтобы волосы закрывали лицо.

— Ты можешь смотреть, — сказал Ашборн. — Твои глаза теперь работают на меня.

— Я знаю. Но я не хочу, чтобы меня узнали.

— Скоро узнают. Но не сегодня.

Они вышли к старому мосту, где Ашборн впервые заговорил с Дельтой. Эйда остановилась, глядя на воду.

— Здесь ты её перехватил, — сказала она. — Дельту. Я видела этот разговор.

— Ты много чего видела.

— Да. — Она повернулась к нему. — Я видела, как ты избивал Хинату. Как ты брал Сараду. Как ты вёл себя с остальными. И я всё равно здесь.

— Почему?

— Потому что я вижу то, чего не видят другие. Я вижу, что ты не просто человек. И я хочу быть частью того, что ты строишь.

Ашборн смотрел на неё долгую минуту.

— Тогда слушай внимательно.

Он подошёл к ней вплотную.

— Ты будешь моими глазами. Ты будешь следить за каждым, кто входит в Коноху. Ты будешь видеть тех, кто скрывается. Ты будешь докладывать мне каждый вечер.

— Я поняла.

— И ты будешь молчать о том, что видишь. Даже если увидишь то, что тебе не понравится.

Эйда кивнула.

— Я согласна.

Они вернулись в дом.

Ашборн поднялся на второй этаж, в свою комнату. Нужно было обдумать следующий шаг.

Эйда дала ему то, чего у него не было — всевидящий глаз Конохи. Но она же стала и новой уязвимостью. Если Амадо узнает, что она перешла на его сторону, он пошлёт кого-то ещё. Кого-то, кто не будет ждать у моста.

Ашборн открыл шкаф и достал свиток с печатью.

Настало время не просто ждать врага, а готовиться к нему.

Внизу хлопнула дверь — Эйда вышла в сад. Ашборн слышал её шаги через открытое окно.

Он развернул свиток на столе.

В мире, где он оказался, было слишком много неизвестных. И слишком много тех, кого он хотел защитить.

Он начал писать.

План. Имя за именем. Сначала те, кто уже с ним. Потом те, кто ещё не знает, что станет его.

Список рос.

Он остановился на имени, которое написал почти не думая. Химавари.

Она ждала. И он знал, что однажды ей надоест ждать.

Но сначала нужно было разобраться с тем, что надвигалось на Коноху.

Он свернул свиток.

За окном светило солнце.

Где-то в доме смеялась Эйда. Хината гремела посудой. Деймон смотрел телевизор.

И Ашборн знал, что это спокойствие — ненадолго.

Но пока оно было, он им пользовался.

Он вышел из комнаты и направился в сад. К Эйде. К следующему шагу.

Который мог оказаться последним.

Утром Ашборн вышел из дома, пока Хината разогревала завтрак. Он знал, куда идёт, — к дому Куреней Юхи на окраине Конохи.

Дверь открыла Марий.

— Ой, здравствуйте, — сказала она, поднимая голову. — Вы к маме?

— Здравствуй, Марий. Да.

Она посторонилась, пропуская его внутрь. В коридоре показалась Куреней — в домашнем платье, с распущенными волосами, без обычной строгости во взгляде.

— Ашборн? Рано ты. Что-то случилось?

— Нет. Решил зайти.

Куреней прищурилась, но не стала допытываться.

— Марий, сходи в лавку за рисом, — сказала она дочери. — Мы пока поговорим.

Марий кивнула, накинула куртку и выскользнула за дверь.

В доме стало тихо.

Куреней повернулась к Ашборну.

— Ну? Говори.

Он шагнул к ней, положил ладонь ей на затылок и поцеловал.

Куреней дёрнулась, но не отстранилась, а замерла — словно проверяла, всерьёз ли это.

— Ашборн...

— Тихо.

Он провёл рукой по её спине вниз, нырнул под резинку трусов и сжал пальцы на мокрой плоти.

Куреней выдохнула ему в шею.

— Ты с ума сошёл.

— Не сошёл. Хочу тебя.

Она не ответила, только сильнее прижалась к нему, и он понял всё без слов.

Он стянул с неё платье через голову, расстегнул лифчик, пока она дрожащими пальцами пыталась расстегнуть его рубашку. Он помог ей, скинул рубашку на пол.

Она провела ладонью по его груди.

— Красивый, — выдохнула она.

Он подхватил её на руки и отнёс в спальню.

Там он положил её на кровать, снял с неё трусы, раздвинул ей ноги и вошёл одним движением.

Куреней вскрикнула — не от боли, от неожиданности — и обхватила его ногами.

Он двигался в ней медленно, потом быстрее, пока она не начала стонать в голос.

Он кончил в неё, не спрашивая разрешения. Она кончила следом, сжимая его плечи.

Он остался лежать на ней, переведя дух.

Куреней гладила его по спине.

— Зачем ты пришёл на самом деле?

— За тобой.

Она замолчала.

Потом сказала:

— Я не знаю, как это объяснить Марий.

— Не объясняй. Скажи, что я был здесь и ушёл.

— А если я не хочу, чтобы ты уходил?

Ашборн поднял голову и посмотрел ей в глаза.

— Тогда я останусь. Но ты должна решить сама.

Куреней отвела взгляд.

— Я подумаю.

Он встал, оделся.

У двери она остановила его.

— Приходи завтра. Я скажу тебе свой ответ.

Он кивнул и вышел.

На крыльце он столкнулся с Марий. Она несла пакет риса и смотрела на него с любопытством.

— Вы уже уходите?

— Да. Маме нужен отдых.

Марий кивнула, но взгляд её задержался на его лице дольше обычного.

Ашборн пошёл к дому.

Впереди был ещё один день в Конохе, и он знал, что завтра вернётся.

Вопрос оставался открытым: согласится ли Куреней войти в его круг?

Ашборн шёл к рынку, когда заметил их у цветочного лотка: Сакуру и пожилую женщину с такими же розовыми волосами, только короткими и седыми у висков. Он остановился.

Сакура обернулась первой.

— Ашборн! — в голосе радость и облегчение. — Я как раз тебя искала.

Она взяла мать за руку и подвела к нему.

— Мама, это Ашборн. Я тебе о нём рассказывала.

Женщина подняла глаза. Лицо у неё было усталое, но красивое — те же черты, что у Сакуры, только старше, мягче, с морщинами у губ. Она смотрела на Ашборна с любопытством и тревогой.

— Мебели Харуно, — представилась она. — Сакура много говорила о вас.

— Надеюсь, только хорошее, — сказал Ашборн.

Сакура шагнула ближе, понизила голос:

— Я давно хотела, чтобы мама вошла в твой круг. Сегодня утром я её уговорила. Она согласилась встретиться с тобой.

Ашборн перевёл взгляд на Мебели.

— Вы знаете, на что идёте?

Мебели выдохнула, сжала сумочку.

— Сакура объяснила. Я... я не молода, но она сказала, что это неважно. Что ты принимаешь женщин любого возраста.

— Любого, если выбор добровольный.

— Он добровольный, — твёрдо сказала Сакура. — Я не заставляла маму. Я просто рассказала, как мне хорошо, и она согласилась попробовать.

Мебели кивнула.

— Тогда идём, — сказал Ашборн.

Он повёл их к своему дому. Сакура шла с одной стороны, Мебели — с другой, и обе молчали, но молчали по-разному: Сакура — уверенно, Мебели — напряжённо.

В доме было пусто. Хината ушла с Химавари в магазин, Деймон сидел в своей комнате с наушниками, Эйда читала на веранде.

Ашборн закрыл дверь спальни.

— Раздевайтесь, — сказал он.

Сакура разделась быстро, привычно. Мебели медлила, потом сняла платье через голову. Тело у неё было уже не молодым — мягкий живот, обвисшая грудь, морщины на шее — но она стояла прямо, не прячась.

— Я хочу, чтобы ты была уверена, — сказал Ашборн, подходя к Мебели. — Если передумаешь — скажи сейчас.

— Не передумаю, — ответила она.

Он поцеловал её. Мебели ответила неуверенно, потом крепче, прижалась к нему.

Сакура подошла сзади, прижалась к спине Ашборна, заглянула матери через плечо.

— Видишь, мама? Я же говорила.

Мебели не ответила — она целовала Ашборна, гладила его по груди, по плечам.

Ашборн уложил её на кровать.

— Сначала ты, — сказал он Сакуре.

Сакура легла рядом с матерью, и Ашборн вошёл в неё. Мебели смотрела, как дочь стонет под ним, как сжимает простыни.

— Не отводи взгляд, — приказал Ашборн Мебели.

Она смотрела.

Когда Сакура кончила, Ашборн перешёл к Мебели. Она была влажной, готовой — Сакура не соврала, она ждала этого.

Он вошёл в неё медленно, давая привыкнуть. Мебели выдохнула, обхватила его ногами.

— Да, — сказала она. — Давно надо было.

Ашборн двигался в ней, чувствуя, как её тело откликается — не так жадно, как у Сакуры, но глубже, с большей отдачей. Она стонала тихо, сжимая его руки.

Сакура гладила мать по лицу, целовала её в висок.

— Ты молодец, мама.

Мебели кончила с хриплым выдохом, и Ашборн кончил в неё следом.

Он лёг между ними, и они лежали втроём, тяжело дыша.

Сакура прижалась к его плечу.

— Спасибо, — сказала она. — Я боялась, что ты откажешься.

— Я не отказываюсь от тех, кто приходит добровольно.

Мебели повернула голову, посмотрела на него.

— Что теперь? Я должна переехать?

— Если хочешь. Если нет — будешь приходить, когда я позову.

— Я подумаю, — сказала Мебели. — Но я не жалею.

Ашборн встал, оделся.

— Сегодня вечером я жду ответ от Куреней, — сказал он Сакуре. — Если она согласится, круг станет больше.

Сакура кивнула.

— Я скажу маме, чтобы она готовилась.

Ашборн вышел из спальни, оставив мать и дочь одеваться.

В гостиной Эйда подняла голову от книги.

— Ты быстро.

— Дела.

Она улыбнулась.

— Знаю. Я всё видела.

Ашборн остановился.

— И?

— И я рада, что ты расширяешься. Чем больше нас, тем меньше шанс, что кто-то из нас станет единственной мишенью.

Он не ответил.

На веранде он достал телефон и написал Куреней: «Жду ответа».

Куреней прочитала сообщение, но не ответила.

Ашборн убрал телефон и посмотрел на небо.

Сегодня он получил ещё одну женщину. Завтра — может быть, ещё одну.

Вопрос оставался открытым: сколько их будет, прежде чем Коноха заметит? И что сделает Куреней — согласится или откажется?

Вечер опускался на Коноху, когда Ашборн подошёл к дому Куреней. Он не посылал весточку — решил, что личное появление скажет больше, чем записка. Дверь открыла Марий.

— Ашборн? — она удивилась. — Мама ждала тебя.

Он вошёл. Куреней сидела в гостиной с книгой. При его появлении она поднялась, одёрнула кимоно.

— Я думала, ты придёшь утром.

— Решил не ждать.

Куреней кивнула Марий:

— Иди в свою комнату.

Девушка исчезла на втором этаже. Ашборн закрыл дверь гостиной.

— Твой ответ?

Куреней подошла к нему, остановилась в шаге.

— Да.

Он не стал спрашивать, уверена ли она. Взял её за руку, повёл в спальню.

В спальне горела одна лампа. Куреней сняла кимоно сама, не отводя взгляда. Тело у неё было бледным, с морщинами у ключиц, но она стояла прямо, ждала.

— Я долго думала, — сказала она. — После того раза я не могла забыть.

— И не надо забывать.

Он раздел её до конца, уложил на кровать. Куреней обхватила его плечи, притянула к себе.

Ашборн вошёл в неё медленно, давая привыкнуть. Она выдохнула, прикусила губу.

— Да, — сказала она. — Вот так.

Он двигался размеренно, чувствуя, как её тело раскрывается, как она сжимает простыни пальцами. Куреней кончила быстро, с хриплым стоном.

— Я хочу, чтобы ты остался, — сказала она, когда он лёг рядом.

— Останусь.

Она повернулась к нему, провела пальцем по его груди.

— Марий не должна знать.

— Не узнает.

— И что дальше? Я переезжаю?

— Если хочешь.

— Хочу, — сказала Куреней. — Но не сразу. Дай мне неделю.

— Хорошо.

Она прижалась к нему, закрыла глаза.

Ашборн лежал, глядя в потолок. Ещё одна. Куреней пахла сухими травами, её дыхание выравнивалось, засыпала.

Он поднялся, оделся. Куреней не открыла глаз.

— Приду через три дня, — сказал он.

Она кивнула в полусне.

В гостиной горел свет. Марий сидела на диване, сжимая подушку.

— Ты уходишь?

— Да.

— Мама спит?

— Спит.

Марий встала, подошла к нему. Она была ниже его на голову, смотрела снизу вверх.

— Я всё слышала.

— И что ты слышала?

— Что ты будешь приходить.

Ашборн промолчал.

— Ты красивый, — сказала Марий. — Я понимаю маму.

Она улыбнулась — неуверенно, но с вызовом.

— Может, и я когда-нибудь захочу, чтобы ты пришёл.

Ашборн остановился в дверях.

— Когда-нибудь, — повторил он. — Если захочешь.

Он вышел в ночь. Дверь за ним закрылась.

В доме Узумаки горел свет на веранде. Эйда подняла голову от книги.

— Куреней согласилась?

— Да.

— Я знала, — она улыбнулась. — Я видела, как она на тебя смотрела.

Ашборн сел рядом.

— Ещё одна, — сказал он.

— Сколько их уже?

— Семнадцать, считая Куреней.

Эйда закрыла книгу.

— Коноха скоро заметит.

— Заметит, — согласился Ашборн. — Но не сегодня.

Он посмотрел на тёмную улицу. Где-то там, в доме Куреней, спала Марий. И он знал, что она тоже вернётся.

Вопрос не в том, кто придёт следующим. Вопрос в том, кто первым заговорит.

Утро застало Ашборна на пути к академии. Он не торопился — знал, что сегодня его ждут. Ровно месяц назад он сказал каждой из трёх женщин то, что говорил немногим: предложил войти в его круг. Анко рассмеялась тогда, но не отказалась. Ханаби побелела, но не ударила. Можги кивнула и сказала, что ответ даст, когда будет готова.

Сегодня они ответили.

Ашборн вошёл в пустой класс на втором этаже. Анко сидела на подоконнике, курила, стряхивая пепел в банку. Ханаби стояла у доски, сложив руки на груди. Можги опиралась на стену у двери.

— Явился, — Анко выпустила дым. — А мы уж думали, передумаешь.

— Вы знаете, зачем я пришёл.

Ханаби шагнула вперёд.

— Я думала месяц. Ты знаешь, кто я тебе. Ты знаешь, что скажет Хината.

— Хината примет, — сказал Ашборн. — Она принимает всех.

— Всех? — Можги подняла бровь. — Сколько вас там уже?

— Тебя это волнует?

— Нет, — она усмехнулась. — Меня волнует, стоишь ли ты того, чтобы ради тебя бросать пост в Облаке.

— Ты уже здесь, — сказал Ашборн. — Значит, решила.

Он закрыл дверь.

— Раздевайтесь.

Анко затушила сигарету и стянула куртку первой. Под ней ничего не было. Она подошла к нему, взяла его руку, положила себе на грудь.

— Ну, давай, красавчик. Проверь, не забыла ли я тебя.

Он провёл ладонью по её телу, чувствуя тепло, шрамы от старых ран. Анко дышала ровно, смотрела прямо.

— Не забыла, — сказала она.

Он развернул её, прижал к стене. Анко выдохнула, когда он вошёл в неё — резко, без предупреждения.

— Да, — выдохнула она. — Вот так.

Он двигался быстро, чувствуя, как её пальцы впиваются ему в плечи. Анко кончила с коротким стоном, обмякла.

— Неплохо, — сказала она, поправляя волосы. — Я твоя.

Ашборн повернулся к Ханаби. Она смотрела на него, сжимая край рубашки.

— Я не знаю, как это объяснить сестре, — тихо сказала она.

— Никак. Она уже знает.

— Знает?

— Я сказал ей вчера.

Ханаби медленно расстегнула рубашку, сняла её. Тело у неё было бледным, с узорами от тренировок. Она подошла сама, обхватила его шею.

— Ты уверен, что хочешь меня?

— Я не предлагаю того, в чём не уверен.

Он уложил её на парту, вошёл медленно. Ханаби выдохнула, прикусила губу, чтобы не закричать. Она двигалась с ним в такт, сжимая край стола.

— Я твоя, — прошептала она, когда всё кончилось.

Можги ждала, скрестив руки. Она сняла куртку и рубашку сама, без спешки.

— Покажи, на что способен, — сказала она.

— Ты не пожалеешь.

Он подошёл к ней, прижал к стене. Можги была сильной, её тело помнило бои. Она не уступала, отвечала на каждое движение. Когда он вошёл в неё, она выдохнула сквозь зубы и кончила почти сразу.

— Ладно, — сказала она, когда он отпустил её. — Ты стоишь того.

Ашборн оделся. Три женщины стояли перед ним — Анко поправляла куртку, Ханаби застёгивала рубашку, Можги искала резинку для волос.

— Вечером придёте в дом, — сказал он. — Познакомитесь с остальными.

— С остальными, — повторила Анко. — Сколько же вас?

— Скоро узнаешь.

Он вышел из класса. За спиной слышался тихий разговор.

В коридоре его ждала Эйда. Она улыбнулась.

— Я видела.

— Знаю.

— Ханаби — сестра Хинаты. Это будет интересно.

— Всё будет, — сказал Ашборн. — Вопрос только в том, кто первым не выдержит.

Он направился к выходу. За спиной, в пустом классе, три женщины приводили себя в порядок и готовились к вечеру, который изменит их жизнь.

Коноха просыпалась. И скоро она заметит.

Ашборн вышел из здания академии на пустую улицу. Утро только начиналось, солнце поднималось над крышами. Он уже собирался свернуть к рынку, когда услышал за спиной шаги.

— Ашборн Узумаки.

Голос был твёрдым, но в нём слышалась дрожь. Он обернулся.

У столба стояла Мирай Сарутоби — дочь Куреней. На ней была лёгкая куртка поверх майки и короткие шорты. Волосы собраны в хвост. Она смотрела на него не мигая.

— Ты к матери приходил, — сказала она. — Я слышала.

— И что ты слышала?

— Всё.

Она шагнула к нему, сжала кулаки.

— Я хочу того же.

Ашборн поднял бровь. Мирай стояла прямо, не отводила взгляд. На лице её не было сомнения.

— Ты знаешь, что говоришь?

— Знаю. Я думала месяц. Смотрела, как мать меняется. Смотрела, как она возвращается от тебя. Я хочу быть твоей. Хочу быть твоей рабыней.

Она выдохнула эти слова, и в них не было игры.

Ашборн оглядел улицу. В этот час здесь никого не было. Он взял её за руку и потянул за угол здания — в узкий проход между стеной академии и старым складом. Здесь пахло пылью и сухой травой. Металлическая лестница, ведущая на крышу, бросала тень.

Он прижал её к стене. Мирай не сопротивлялась, наоборот — подалась вперёд, сама потянулась к нему губами.

— Не торопись, — сказал он.

Он расстегнул её куртку, стянул майку. Кожа у неё была тёплой, гладкой. Он провёл ладонью по её животу, выше, к груди. Мирай дышала часто, но не отводила взгляд.

— Ты уверена?

— Да.

Он развернул её лицом к стене. Она упёрлась ладонями в кирпич, прогнулась в спине. Он спустил её шорты вместе с бельём до колен. Она не дрогнула.

— Я хочу, чтобы ты помнила этот момент, — сказал он.

— Я запомню.

Он вошёл в неё резко. Мирай выдохнула сквозь зубы, вцепилась пальцами в стену. Она не закричала, не попросила остановиться.

— Не молчи, — сказал он.

— Я не молчу.

Он двигался быстро, чувствуя, как её тело поддаётся, принимает его. Она кончила почти сразу — коротко, с хриплым выдохом, и обмякла.

— Я твоя, — прошептала она.

Он не остановился. Он взял её снова, сильнее, и она приняла это. Когда он кончил, она стояла, прижавшись лбом к стене, тяжело дыша.

Он отпустил её. Мирай медленно выпрямилась, поправила одежду. На её лице не было слёз. Только усталость и что-то похожее на облегчение.

— Вечером придёшь в дом, — сказал он. — Познакомишься с остальными.

— Я приду.

— И скажешь матери.

Она кивнула.

Ашборн вышел из проулка. Солнце уже поднялось выше, улица начинала оживать. Где-то хлопнула дверь, заговорили голоса.

За спиной, в тени между стен, Мирай стояла неподвижно. Она смотрела ему вслед.

Вечером она придёт. И тогда в доме Узумаки станет на одну женщину больше. Коноха всё ещё не знала. Но скоро узнает.

Ашборн свернул за угол старой пекарни, когда услышал своё имя.

— Ашборн.

Голос был женским, низким, с хрипотцой. Он узнал его сразу.

Мебуки Харуно стояла у стены, прислонившись спиной к кирпичу. На ней было лёгкое платье — тёмно-синее, с глубоким вырезом. Волосы распущены, глаза блестят. Она смотрела на него в упор.

— Я ждала тебя, — сказала она. — Знала, что ты пойдёшь этой дорогой.

— Откуда?

— Эйда сказала.

Ашборн остановился в двух шагах от неё. Улица была пуста. Солнце уже поднялось выше, тени стали короче.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

Мебуки шагнула к нему. Она была старше Сакуры, но держалась прямо. В её движениях не было неуверенности.

— Я хочу ещё, — сказала она. — Я не могу забыть ту ночь. Я хочу, чтобы ты взял меня снова. Прямо сейчас.

Она взялась за подол платья и потянула вверх. Ткань скользнула по телу, упала на землю. Мебуки стояла перед ним в одном белье — чёрном, тонком.

Ашборн перевёл взгляд ниже и замер.

Надпись шла от ключицы, через грудь, вниз по животу до самого края белья. Чёрные буквы, ровные, будто выведенные тушью: «Шлюха Господина Ашборна».

Он провёл пальцем по буквам на её плече. Кожа под пальцем была тёплой. Мебуки не дрогнула.

— Сама написала?

— Да. Утром. Зеркало, кисть, тушь. Хотела, чтобы ты видел.

Он провёл ладонью ниже, по груди, по животу. Надпись шла через всё тело. Каждая буква была выведена ровно, без дрожи.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Да. Я твоя. Не только Сакура. Я тоже.

Он развернул её лицом к стене. Мебуки упёрлась ладонями в кирпич, прогнулась в спине. Он стянул с неё бельё до колен.

Она не сопротивлялась. Наоборот — подалась назад, к нему.

— Не жалей меня, — сказала она. — Я хочу чувствовать.

Он вошёл в неё резко, без подготовки. Мебуки выдохнула сквозь зубы, вцепилась пальцами в стену.

— Да, — выдохнула она. — Ещё.

Он двигался жёстко, быстро. Мебуки не просила остановиться. Она упиралась ладонями в кирпич, дышала часто, но не отводила взгляд от стены.

— Чья ты? — спросил он.

— Твоя, — ответила она. — Шлюха Господина Ашборна.

Он сжал её бедро пальцами. Под кожей чувствовался пульс.

— Ты запомнишь этот день, — сказал он.

— Я уже запомнила, — ответила она.

Он кончил в неё, не выходя. Мебуки вздрогнула, выдохнула, но не отстранилась.

Он отпустил её бедро, шагнул назад. Мебуки медленно выпрямилась, подняла бельё, натянула платье через голову. Ткань скользнула по телу, скрыла надпись.

Она повернулась к нему. На лице её не было стыда. Только удовлетворение.

— Я приду вечером, — сказала она. — К тебе.

— Приходи.

Мебуки кивнула, поправила волосы и пошла прочь, не оглядываясь.

Ашборн смотрел ей вслед. Платье облегало её фигуру. Под тканью угадывались очертания букв.

Он поднял взгляд к небу. Солнце поднималось выше. День только начинался.

В доме Узумаки его ждали. И сегодня вечером станет ещё одной женщиной больше.

Коноха всё ещё не знала. Но надпись под платьем уже существовала. И скоро она станет не единственной.

Ашборн толкнул дверь виллы. Петли не скрипнули — он смазал их в прошлый визит, когда оставлял здесь припасы.

В гостиной горел свет. На диване сидели две женщины.

Кушина Узумаки поднялась первой. Красные волосы спадали на плечи, глаза блестели. Она смотрела на него так, будто видела впервые — хотя прошло семь дней.

— Ашборн, — сказала она. Голос был хриплым, но твёрдым. — Ты пришёл.

Микото Учиха осталась сидеть. Тёмные волосы, спокойное лицо. Она сжимала в руках чашку, но чай в ней давно остыл.

— Мы ждали тебя, — сказала Микото. — Каждый день.

Ашборн закрыл дверь за спиной. Прошёл в центр комнаты, остановился перед ними.

— Вы знаете, где вы? — спросил он.

— Ты сказал, что Коноха, — ответила Кушина. — Но другая. Не та, в которой мы жили.

— Та, в которой вы умерли, — поправил он.

Кушина опустила взгляд. Микото поставила чашку на стол.

— Мы помним, — тихо сказала Микото. — Кушина — Кьюби. Я — тот день. Мы помнили боль, пока ты не выдернул нас.

Ашборн кивнул.

— Я перенёс вас сюда. Это было одноразово. Обратного пути нет.

Кушина подняла голову. В её глазах стояла решимость.

— Мы не хотим обратно, — сказала она. — Там нас ждала смерть. Здесь — ты.

Она шагнула к нему. Остановилась в шаге.

— Я твоя бабка, Ашборн. По крови. Но я не чувствую себя старой. Я чувствую себя живой. Потому что ты.

Микото поднялась следом. Она была ниже Кушины, но держалась прямо.

— Я мать Саске, — сказала она. — Я знаю, кто ты. Что ты сделал с Сарадой. С Сакурой. Я видела это в твоих глазах, когда ты нёс меня сюда.

— И ты осуждаешь? — спросил Ашборн.

— Нет, — ответила Микото. — Я завидую.

Она шагнула ближе. Теперь обе стояли перед ним.

— Мы хотим быть твоими, — сказала Кушина. — Не как бабка и чужая мать. Как женщины, которых ты спас.

Ашборн смотрел на них. Кушина — высокая, с огнём в глазах. Микото — спокойная, но внутри неё горел тот же огонь.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он.

— Да, — ответила Кушина. — Мы твои. Делай с нами что хочешь.

Она взяла его ладонь и прижала к своей груди. Под тканью платья билось сердце.

— Я хочу чувствовать тебя, — сказала она. — Я хочу принадлежать.

Ашборн перевёл взгляд на Микото.

— А ты?

Микото медленно расстегнула верхнюю пуговицу платья.

— Я тоже, — сказала она. — Я устала быть воспоминанием. Я хочу быть твоей.

Ашборн провёл пальцем по ключице Кушины. Она не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд.

— Тогда вы обе мои, — сказал он.

Он развернул Кушину лицом к дивану. Она упёрлась ладонями в спинку, прогнулась. Микото стояла рядом, не отводя взгляда.

— Смотри, — сказал он Микото. — Смотри, как твоя госпожа принимает своего хозяина.

Кушина не возражала. Она дышала часто, но не просила остановиться.

— Чья ты? — спросил он.

— Твоя, — ответила Кушина. — Я твоя, Ашборн.

Он кончил в неё, не выходя. Кушина вздрогнула, выдохнула, но не отстранилась.

Потом была Микото. Она легла на диван сама, раздвинула ноги. В её глазах не было стыда — только желание.

— Не жалей меня, — сказала она. — Я хочу чувствовать, что я твоя.

Он вошёл в неё. Микото выдохнула, вцепилась пальцами в подушку.

— Да, — выдохнула она. — Ещё.

Он двигался жёстко, быстро. Микото не просила остановиться. Она только сжимала подушку и дышала.

— Чья ты? — спросил он.

— Твоя, — ответила она. — Я твоя, Ашборн.

Он кончил в неё. Микото выдохнула, расслабилась.

Ашборн поднялся, одёрнул рубашку. Кушина и Микото остались на диване — обе его, обе приняли выбор.

— Вы останетесь здесь, — сказал он. — Я буду приходить. Никто не должен знать о вас, пока я не решу.

— Мы поняли, — сказала Кушина.

— Мы будем ждать, — добавила Микото.

Ашборн кивнул и направился к двери.

На пороге он обернулся.

— Вы мои, — сказал он. — Не забывайте.

Кушина улыбнулась. Микото кивнула.

Он вышел, закрыл дверь.

Коноха не знала о них. Но они уже были здесь. И это меняло всё.

Ашборн прошёл через торговый квартал. Вечерняя Коноха гудела — лавки закрывались, ниндзя возвращались с заданий, дети бежали домой. Он свернул к гостинице для делегаций.

На втором этаже горел свет.

Он поднялся, не стуча. Дверь была приоткрыта.

В номере пахло духами и чаем. На кровати сидела Мей Теруми — высокая, с распущенными каштановыми волосами, в халате, накинутом на голое тело. У окна стояла Карин Узумаки. Красные волосы, очки, тонкие пальцы сжимали чашку.

Мей подняла голову первой.

— Ашборн, — сказала она. Голос был низким, чуть хриплым. — Ты пришёл.

— Я обещал, — ответил он.

Карин поставила чашку на подоконник. Сняла очки, положила рядом.

— Мы ждали, — сказала она. — После горячих источников. Ты сказал, что вернёшься.

— Я вернулся.

Ашборн закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине номера.

Мей встала. Халат распахнулся на груди.

— Я думала, ты забыл, — сказала она. — Месяц прошёл.

— Я не забываю своих, — ответил Ашборн.

Он подошёл к ней. Мей не отступила. Она смотрела на него снизу вверх — она была высокая, но он всё равно возвышался над ней.

— Ты знаешь, зачем я здесь? — спросил он.

— Знаю, — ответила Мей. — Я хочу этого.

Он провёл пальцем по её ключице. Мей выдохнула, но не отвела взгляда.

— Раздевайся, — сказал он.

Мей сбросила халат на пол. Под ним ничего не было. Она стояла перед ним — полная, зрелая, с ссадинами на бёдрах от старой работы.

— Красиво, — сказал Ашборн.

— Ты так говоришь каждой, — усмехнулась Мей.

— Только тем, кто этого заслуживает.

Он взял её за талию, развернул, прижал к стене. Мей упёрлась ладонями в обои, прогнулась.

— Делай, — сказала она. — Я твоя.

Он вошёл в неё сзади, резко. Мей выдохнула, сжала зубы, но не застонала. Она принимала его — жадно, открыто.

— Чья ты? — спросил он, двигаясь.

— Твоя, — ответила она. — Я твоя, Ашборн.

Он кончил в неё. Мей вздрогнула, выдохнула, расслабилась. Она не отстранилась — осталась стоять, прижатая к стене.

Ашборн отступил. Повернулся к Карин.

Она стояла у окна, не двигаясь. В руках снова была чашка, но пальцы дрожали.

— Ты боишься? — спросил он.

— Нет, — ответила Карин. — Я жду.

Она поставила чашку. Подошла к нему сама.

— Я помню горячие источники, — сказала она. — Ты был нежен. Сегодня ты другой.

— Сегодня я хочу, чтобы ты знала, кому принадлежишь.

— Я знаю, — сказала Карин. — Тебе.

Она расстегнула платье. Ткань упала к ногам. Карин стояла перед ним — худая, с острыми ключицами, с красными волосами, рассыпанными по плечам.

— Я не Мей, — сказала она. — Я не умею принимать жёстко. Но я умею принимать.

Ашборн взял её за подбородок, поднял лицо.

— Смотри на меня, — сказал он.

Карин смотрела. В её глазах не было страха — только ожидание.

— Ты моя, — сказал он.

— Да, — ответила она.

Он уложил её на кровать. Карин легла, раздвинула ноги. Она не отводила взгляда.

Он вошёл в неё медленно. Карин выдохнула, вцепилась пальцами в простыню.

— Не останавливайся, — прошептала она.

Он двигался. Карин дышала часто, но не просила пощады.

— Чья ты? — спросил он.

— Твоя, — ответила она. — Я твоя, Ашборн.

Он кончил в неё. Карин выдохнула, расслабилась, закрыла глаза.

Ашборн поднялся, одёрнул рубашку. Мей уже накинула халат, стояла у стены, курила.

— Ты останешься? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — У меня дела.

— Когда вернёшься?

— Когда решу.

Мей кивнула. Карин села на кровати, натянула простыню на грудь.

— Мы будем ждать, — сказала Карин.

— Знаю, — ответил Ашборн.

Он направился к двери. На пороге обернулся.

— Вы мои, — сказал он. — Не забывайте.

Мей улыбнулась. Карин кивнула.

Ашборн вышел, закрыл дверь.

В коридоре было темно. Он пошёл к лестнице, но на полпути остановился.

Внизу, у стойки регистрации, стояла женщина в плаще. Она смотрела на него.

— Ашборн Узумаки, — сказала она. — Я искала тебя.

Он узнал её по голосу. Юкихира — бывшая Анбу, теперь на пенсии. Она жила в старом квартале и никогда не обращала на него внимания.

— Зачем? — спросил он.

— Я видела, как ты вышел из номера Мей Теруми, — ответила она. — И я хочу того же.

Ашборн остановился на лестнице.

— Ты знаешь, что это значит?

— Знаю, — ответила Юкихира. — И я согласна.

Она шагнула к нему.

— Я не молода, — сказала она. — Но я сильна. И я хочу быть твоей.

Ашборн смотрел на неё. В её глазах горел тот же огонь, что он видел у других.

— Приходи завтра в дом Узумаки, — сказал он. — Вечером.

Юкихира кивнула.

— Я приду, — сказала она.

Ашборн развернулся и вышел на улицу.

Ночь была тёплой. Коноха спала. Но его круг снова расширялся, и он не знал, где остановится.

Ашборн остановился на углу торгового квартала. Ночь стояла тихая, фонари горели редко. Он достал из кармана свиток, развернул на ладони, провёл пальцем по печати.

— Передай Кушине и Микото, — сказал он в пустоту. — Пусть собирают всех и приходят в мой дом. Сегодня.

Из тени выскользнула птица — чёрный ворон с красными глазами. Клюнул свиток, взмыл в небо.

Ашборн пошёл дальше.

Лавки закрывались. У Ичираку Рамен ещё горел свет. За прилавком стояла Аямэ — дочь Тэучи, та, что когда-то подавала рамен Наруто. Теперь ей было под сорок, но она держалась прямо, волосы убраны в хвост, фартук завязан туго.

Ашборн вошёл.

— Мы закрываемся, — сказала Аямэ, не оборачиваясь.

— Я не за едой, — ответил он.

Она обернулась. Узнала. Белые волосы, чёрные глаза с красными звёздами.

— Ашборн Узумаки, — сказала она. — Сын Хокаге.

— Да.

— Что тебе нужно?

Он подошёл ближе. Аямэ не отступила — смотрела на него, чуть прищурившись.

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделала, — сказал он.

— Что именно?

— Посмотри мне в глаза.

Она посмотрела. И попала.

Глаза Ашборна вспыхнули — чёрная склера, красные зрачки, внутри закрутился звёздный узор. Аямэ замерла. Руки опустились вдоль тела.

— Ты слышишь меня? — спросил он.

— Да, — ответила она. Голос стал ровным, без интонаций.

— Ты хочешь меня, — сказал он. — Ты хочешь принадлежать мне.

— Я хочу тебя, — повторила она. — Я хочу принадлежать тебе.

— Тогда иди за мной.

Ашборн развернулся и пошёл в подсобку. Аямэ двинулась следом, не оглядываясь.

В подсобке пахло мукой и бульоном. Ашборн закрыл дверь.

— Раздевайся, — сказал он.

Аямэ расстегнула фартук, сняла платье. Осталась в белье.

— Всё, — сказал он.

Она сняла бельё. Стояла перед ним — полная, с широкими бёдрами, с руками, привыкшими к работе.

— На колени, — сказал он.

Аямэ опустилась на колени на грязный пол.

— Ты знаешь, что будет?

— Да, — ответила она. — Ты возьмёшь меня.

— Правильно.

Он расстегнул брюки. Аямэ смотрела на него снизу вверх — глаза пустые, но губы приоткрыты.

— Возьми в рот, — сказал он.

Она взяла.

Ашборн закрыл глаза. Аямэ двигалась ритмично, как заведённая. Он взял её за волосы, задал темп.

— Глубже.

Она послушалась.

Через минуту он кончил ей в рот. Аямэ проглотила, не поперхнувшись.

— Встань, — сказал он.

Она встала. Ашборн развернул её, прижал к столу, задрал ей ногу.

— Ты моя, — сказал он.

— Я твоя, — ответила она.

Он вошёл в неё сзади. Аямэ выдохнула, упёрлась ладонями в стол. Она была влажной, готовой.

— Чья ты? — спросил он, двигаясь.

— Твоя, — ответила она. — Я твоя, Ашборн.

Он кончил в неё. Аямэ вздрогнула, но не застонала.

Ашборн отступил, одёрнул брюки.

— Завтра придёшь в дом Узумаки, — сказал он. — Вечером.

— Я приду, — ответила она.

— Запомни: ты никому не расскажешь об этом. Ты будешь молчать.

— Я буду молчать.

Ашборн вышел из подсобки, прошёл через пустой зал, вышел на улицу.

Ночь стала темнее.

Он пошёл к дому.

У калитки уже стояли женщины. Кушина и Микото привели всех — Хинату, Сакуру, Шизуне, Темари, Ино, ТенТен, Каруи, Самуи, Куроцучи, Сараду, Чочо, Сумире, Намиду, Васаби, Юину, Осуку, Цунаде, Эйду, Деймона, Анко, Ханаби, Можги, Мирай, Мебели, Куреней, Юкихиру, Мей и Карин. Все стояли во дворе, молчаливые, ждали.

Ашборн остановился перед ними.

— Сегодня вы все здесь, — сказал он. — Завтра круг станет шире.

Кушина шагнула вперёд.

— Мы готовы, — сказала она.

Ашборн кивнул.

— Входите.

Женщины двинулись в дом. Ашборн остался во дворе, глядя на звёзды.

Где-то в лавке Ичираку Аямэ натягивала платье, ещё чувствуя его внутри. Она не помнила, как оказалась на полу, но знала одно — она придёт завтра.

Ашборн усмехнулся.

Круг рос. И он не собирался останавливаться.

В доме Узумаки было тихо.

Тридцать две женщины стояли перед Ашборном. Кто-то в кимоно, кто-то в домашнем платье, кто-то в форме. Кушина и Микото держались рядом. Эйда замерла у окна. Деймон сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел в одну точку.

Ашборн подождал, пока последний шёпот стихнет.

— Я покидаю этот мир, — сказал он.

Тишина стала другой — плотной, как перед грозой.

— Я забираю вас с собой.

Он говорил холодно, точно, не повышая голоса. Слова падали в тишину, и каждое оседало тяжестью.

— Туда, где нет шиноби. Где нет Каге, деревень и войны. Где никто не спросит, кто вы и откуда.

Хината шагнула вперёд. Остановилась. Не спросила ничего — просто ждала.

— Эйда, — сказал Ашборн. — Деймон остаётся.

Эйда вздрогнула. Деймон поднял голову.

— Почему? — спросила Эйда.

— Он не пойдёт туда, куда идём мы. Ему здесь место.

Деймон ничего не сказал. Посмотрел на сестру.

Эйда сжала губы, потом кивнула.

— Хорошо.

Ашборн перевёл взгляд на остальных.

— Вы тоже оставляете родных. Матерей, отцов, детей, мужей. Всех.

Сарада подняла руку, словно на уроке.

— Сакуру?

— Оставляешь.

Сарада опустила руку. Не заплакала. Только сжала кулаки.

— Чочо, — сказал Ашборн. — Чоуджи остаётся.

Чочо кивнула. Глаза у неё были сухие.

— Сумире.

— У меня никого нет, — ответила Сумире тихо. — Я готова.

— Кушина. Микото.

— Мы уже мертвы для этого мира, — сказала Кушина. — Нам нечего терять.

— Хината.

Она подняла на него глаза.

— Я с тобой, — сказала она. — Я уже давно сделала выбор.

— Химавари.

Девочка шагнула вперёд.

— А Боруто? А отец? — спросила она.

— Боруто выбрал свой путь, — ответил Ашборн. — Он не пойдёт за мной. А отец выбрал деревню.

Химавари молчала долго. Потом кивнула.

— Я с тобой.

Ашборн поднял руку.

Воздух дрогнул. Пространство перед ним пошло рябью, чёрной и красной, как рана на теле мира.

— Смотрите.

Он развёл руки в стороны. Тьма раскололась.

За ней была пустота. Не чёрная — живая. Звёзды. Не те, что над Конохой. Другие. Ближе. Холодные и яркие.

— Туда мы идём, — сказал он.

Женщины смотрели. Кто-то отступил на шаг. Кто-то, наоборот, шагнул вперёд.

Ашборн сжал ладонь. Разрыв схлопнулся.

— У вас есть день, — сказал он. — Соберите то, что хотите взять. Попрощайтесь, если нужно. Завтра на рассвете мы уходим.

Он развернулся и пошёл к лестнице.

— Ашборн, — окликнула его Хината.

Он остановился.

— Ты вернёшься? — спросила она.

— Я никуда не ухожу без вас, — ответил он. — Я здесь. Я жду рассвета.

Хината кивнула. Женщины начали расходиться по комнатам.

Ашборн поднялся на второй этаж. Остановился у окна.

Внизу во дворе Эйда стояла одна. Деймон сидел на крыльце, смотрел на звёзды.

Ашборн усмехнулся.

Круг не рос. Круг сжимался. И завтра он станет крепче стали.

Химавари вошла в комнату без стука.

— Ты правда уйдёшь? — спросила она.

— Правда.

— И я с тобой?

— Ты слышала.

Она подошла к нему, взяла за руку.

— Тогда я не боюсь.

Ашборн посмотрел на неё. Сестра. Его кровь.

— Иди собирайся, — сказал он.

Химавари вышла.

Ашборн остался один. Впереди была ночь, полная прощаний. И рассвет, полный начала.

Он закрыл глаза. Ждал.

Утро в доме Узумаки началось с тишины.

Ашборн спустился вниз, когда солнце только поднялось над крышами. В гостиной уже собрались женщины. Кто-то пил чай, кто-то перебирал вещи. Хината стояла у окна.

— Я ненадолго, — сказал Ашборн.

Он вышел, не объяснив куда.

Ичираку Рамен открывался через час, но Аямэ уже была там. Она раскладывала миски, когда дверь открылась.

— Ашборн? — удивилась она. — Ты рано.

— Мне нужно кое-что сказать тебе.

Он подошёл ближе. В глазах мелькнул чёрный узор.

— Смотри на меня.

Аямэ подняла взгляд. Её зрачки расширились.

— Ты пойдёшь к Боруто Узумаки, — сказал Ашборн. — Ты будешь его женщиной. Ты сделаешь всё, чтобы он был счастлив. Ты начнёшь с поцелуя.

Аямэ моргнула.

— Да, — сказала она пустым голосом.

— Иди сейчас.

Ашборн развернулся и вышел.

Боруто сидел на скамейке у дома, когда увидел Аямэ. Она шла быстро, не глядя по сторонам.

— Аямэ-сан? — он встал. — Вы чего?

Она подошла вплотную. Взяла его лицо в ладони.

— Аямэ-сан?

Она поцеловала его.

Боруто замер. Руки повисли вдоль тела. Он не двигался несколько секунд, потом отшатнулся.

— Аямэ-сан! Что вы делаете?

— Я хочу быть с тобой, — сказала она. Голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то — будто она сама не понимала, что говорит.

— Вы чего? — Боруто отступил ещё на шаг. — Вы же старше меня. И мы... мы вообще не...

Аямэ шагнула следом. Снова потянулась к нему.

— Я хочу быть твоей женщиной.

— Стойте! — Боруто выставил руки. — Хватит!

Аямэ остановилась. На лице появилось растерянное выражение.

— Я... — она моргнула. — Что я здесь делаю?

— Вы пришли и начали меня целовать! — Боруто вытер губы. — Вы в своём уме?

Аямэ огляделась. Улица. Дом Узумаки. Боруто перед ней.

— Я не помню, как пришла, — сказала она тихо. — Я была в лавке, а потом... я не знаю.

— Вы пьяны? — спросил Боруто.

— Нет. Я просто... — она потёрла висок. — Прости. Я, наверное, перепутала.

— Перепутали? — Боруто недоверчиво посмотрел на неё. — Меня с кем?

Аямэ не ответила. Развернулась и быстро пошла прочь.

Боруто остался один. Он смотрел ей вслед, пытаясь понять, что только что произошло.

Из-за угла вышел Ашборн.

— Брат, — сказал он спокойно. — У тебя всё в порядке?

Боруто обернулся.

— Ты видел? — спросил он.

— Что я должен был видеть?

— Аямэ. Она пришла и начала меня целовать. А потом ушла.

Ашборн подошёл ближе. Остановился рядом.

— Может, ты ей понравился, — сказал он с лёгкой усмешкой.

— Она старше меня! И она не в себе была.

— Любовь не выбирает возраст, — Ашборн пожал плечами. — Но если тебе не нравится, я поговорю с ней.

— Не надо, — Боруто вздохнул. — Сама разберётся.

Он посмотрел на Ашборна.

— Ты сегодня уходишь?

— На рассвете.

Боруто кивнул. Помолчал.

— Я не знаю, что ты задумал, — сказал он. — Но ты мой брат. Даже если ты странный.

Ашборн положил руку ему на плечо.

— Я знаю.

Они стояли так несколько секунд. Потом Боруто ушёл в дом.

Ашборн остался на улице.

Он посмотрел в сторону Ичираку. Аямэ уже скрылась за дверью.

Он сделал, что хотел. Подарок брату. Даже если Боруто его не принял.

Вечером женщины собрались в гостиной. Тридцать две. Все, кто уходил.

Хината подошла к Ашборну.

— Ты что-то сделал сегодня утром, — сказала она тихо.

— Я попрощался, — ответил он.

— С кем?

— С братом.

Хината не стала спрашивать дальше. Только сжала его руку.

— Рассвет скоро, — сказала она.

— Я знаю.

Ашборн посмотрел на женщин. На Эйду у окна. На Кушину и Микото. На всех, кто решил идти за ним.

— Завтра мы уходим, — сказал он. — Сегодня отдыхайте.

Женщины начали расходиться.

Ашборн остался один.

Он закрыл глаза. Впереди была ночь. А за ней — мир, в котором он будет строить всё заново.

И он был готов.

Рассвет застал Ашборна на ногах.

Он стоял в гостиной, когда женщины начали спускаться. Хината пришла первой. За ней — Кушина и Микото. Потом остальные.

Тридцать две.

Все одеты. Все готовы.

— Пора, — сказал Ашборн.

Он поднял руку. Пальцы сжались, и воздух перед ним пошёл рябью.

Пространство раскрылось.

Чёрный разрыв вытянулся от пола до потолка. Края светились белым. По ту сторону не было ни домов, ни неба — только серый туман, медленно расходившийся в стороны.

— За мной, — сказал Ашборн.

Он шагнул первым.

Туман оказался плотным и холодным. Шаги не отдавались эхом. Женщины шли следом — Ашборн слышал их дыхание, шорох одежды, чей-то сдавленный вздох.

Свет впереди стал ярче.

Ашборн вышел на траву.

Солнце било в лицо. Ветер нёс запах моря и цветов. Вокруг стоял лес — высокие деревья с широкими листьями, каких не было в Стране Огня.

— Где мы? — спросила Хината, выходя следом.

Ашборн огляделся. За деревьями виднелись крыши. Невысокие дома. Мачты у берега.

— Другой мир, — сказал он. — Остров Сироп.

Женщины выходили из портала одна за другой. Эйда оглядела горизонт и нахмурилась.

— Я не вижу дальше, чем обычно, — сказала она. — Сэнриган работает, но... это другой мир. Дальность меньше.

— Привыкнешь, — ответил Ашборн.

Портал за спиной схлопнулся с тихим хлопком.

Ашборн двинулся к деревне. Женщины пошли за ним.

Дорога вывела к деревянным воротам. Над ними висела табличка с названием: «Деревня Сироп».

На скамейке у входа сидел мальчишка с длинным носом. Он чистил рогатку и что-то бормотал себе под нос.

Увидев толпу женщин, он замер.

— Э-э... — протянул он. — Вы кто?

Ашборн остановился перед ним.

— Я Ашборн Узумаки. Мы прибыли издалека.

— Издалека? — мальчишка вскочил. — Из какого ещё издалека? Вы все... вы все такие красивые! Особенно ты! — он ткнул пальцем в Ашборна. — Ты вообще похож на принца из легенды!

— Я Ашборн, — повторил тот спокойно. — А ты?

— Я Усопп! — мальчишка выпятил грудь. — Великий капитан Усопп! Между прочим, я защищаю эту деревню от пиратов!

— Усопп, — Ашборн кивнул. — Мы ищем место, чтобы остановиться. Кто здесь главный?

Усопп задумался.

— Ну... есть поместье Кайи. Она живёт в большом доме за поворотом. Но туда просто так не пускают — там слуга ходит с серьёзным лицом.

— Я поговорю с ним, — сказал Ашборн.

Он двинулся дальше. Женщины за ним. Усопп побежал рядом.

— Эй, эй! А вы откуда? Вы правда из другого мира? А у вас есть оружие?

— Есть.

— Круто! А можете показать?

— Потом.

Они вышли к воротам поместья. За ними стоял двухэтажный дом с белыми колоннами и широкой верандой.

На крыльце стояла девушка в светлом платье. Рядом с ней — пожилая женщина в переднике и высокий мужчина в чёрном костюме с очками.

Девушка посмотрела на приближающуюся толпу и поднесла руку к груди.

— Кто это? — спросила она тихо.

Мужчина в очках шагнул вперёд. Его лицо оставалось спокойным, но глаза быстро пробежали по женщинам, остановились на Ашборне.

— Вы кто? — спросил он. Голос был ровным, без эмоций.

— Ашборн Узумаки. Мои спутницы и я ищем временный кров.

Мужчина в очках помолчал.

— Это частное владение, — сказал он. — Мы не принимаем чужаков.

Усопп дёрнул Ашборна за рукав.

— Это Куро, — шепнул он. — Дворецкий. Он строгий, но Кайя добрая. Если она разрешит, то можно остаться.

Девушка на крыльце шагнула вперёд.

— Куро, — сказала она мягко. — Они выглядят уставшими. Может, предложим им воду?

Куро повернулся к ней.

— Кайя-сама, мы не знаем, кто они.

— Но они пришли с Усоппом, — Кайя улыбнулась. — Значит, не враги.

Ашборн смотрел на Куро. Тот стоял неподвижно, но в его позе чувствовалось напряжение — готовность к движению, к атаке.

— Мы не причиним вреда, — сказал Ашборн. — Нам нужна только земля.

Куро снял очки. Протёр их. Надел обратно.

— Оставайтесь до завтра, — сказал он. — А потом решим.

Кайя улыбнулась шире.

— Проходите. Я велю Мэри приготовить чай.

Пожилая женщина в переднике поклонилась и скрылась в доме.

Ашборн обернулся к своим женщинам. Хината подошла ближе.

— Этот Куро, — тихо сказала она. — Он опасен.

— Знаю, — ответил Ашборн. — Но мы справимся.

Он шагнул к крыльцу.

Позади лес шумел листвой. Впереди открывался новый мир.

Ашборн улыбнулся.

Всё только начиналось.

Чай подали в гостиной с белыми стенами и широкими окнами, выходившими в сад.

Кайя сидела напротив Ашборна и сложила руки на коленях. Она смотрела на него с любопытством, но без страха.

— Усопп сказал, вы из другого мира, — произнесла она. — Это правда?

— Правда.

Кайя задумалась.

— И вы останетесь здесь?

— Если разрешишь.

Она улыбнулась.

— Я не против. У меня много комнат, а дом пустует. Куро говорит, что это опасно, но я привыкла доверять своему чутью.

— Ты права, — сказал Ашборн. — Но надолго мы не задержимся. Мне нужно место для строительства.

— Строительства?

— Большой дом. Для всех нас.

Кайя моргнула.

— В деревне есть плотники. Если хочешь, я могу свести тебя с ними.

— Буду благодарен.

Куро стоял у стены и молчал. Его взгляд не отрывался от Ашборна.

— Куро, — позвала Кайя. — Проводи гостя к старосте.

Куро помедлил, потом коротко кивнул.

— Следуйте за мной.

Ашборн поднялся. Хината хотела пойти с ним, но он остановил её жестом.

— Отдыхайте. Я скоро.

Она не спорила.

Куро вёл его по главной улице деревни. Дома были низкими, деревянными, с соломенными крышами. Рыбаки чинили сети у причала. Женщины развешивали бельё.

Староста нашёлся на пристани — седой мужчина с трубкой, сидевший на перевёрнутой бочке.

— Строительство? — переспросил он, выслушав Ашборна. — У нас есть плотники, но на большой дом уйдёт месяц. И материал нужен.

— Материал будет, — сказал Ашборн. — Я заплачу золотом.

Он вытащил из внутреннего кармана мешочек и высыпал на бочку горсть монет. Староста присвистнул.

— Этого хватит на два дома.

— Мне нужен один. Большой. На тридцать три человека. С каменным фундаментом, двумя этажами и внутренним двором.

Староста почесал затылок.

— Такое за неделю не сделать.

— Я не тороплюсь. Но чем быстрее, тем лучше.

Староста кивнул и начал перебирать монеты.

Куро стоял в стороне и наблюдал.

— Откуда у тебя столько золота? — спросил он, когда староста ушёл собирать плотников.

— Принёс с собой.

Куро снял очки, протёр их и надел обратно.

— Ты странный.

— Знаю.

Ашборн вернулся в поместье, когда солнце уже клонилось к закату. Женщины расположились в гостиной и на веранде. Кушина разговаривала с Микото. Сакура осматривала сад. Темари сидела на ступенях и смотрела на море.

Хината встретила его у входа.

— Всё хорошо?

— Да. Завтра начнут строить.

Она коснулась его руки.

— Ты уверен, что мы в безопасности?

— Безопасности нет нигде, — ответил Ашборн. — Но здесь спокойнее, чем в Конохе.

Она кивнула.

Ночью Ашборн спал в комнате, которую выделила Кайя. Рядом лежала Хината. За стеной слышались голоса — женщины обсуждали новый мир.

Утром плотники уже стояли у ворот. Староста привёл десятерых.

— Показывай место, — сказал он.

Ашборн выбрал участок на холме за деревней — с видом на океан и лес.

— Здесь.

Плотники начали размечать землю. Ашборн передал им ещё один мешочек с золотом.

— Камень и лес я доставлю сам, — сказал он.

Он отошёл в сторону, сосредоточился и хлопнул в ладоши. Земля перед ним вздрогнула. Из неё начали подниматься каменные блоки — ровные, один к одному.

Плотники замерли.

— Что это было? — выдохнул староста.

— Моя техника, — ответил Ашборн. — Продолжайте.

К полудню фундамент был готов. Стены начали расти.

Ашборн стоял у края стройки, наблюдая, как плотники ставят балки, когда сзади послышался топот.

— Эй! Эй! Ашборн!

Он обернулся.

Усопп бежал к нему, размахивая руками. Он запыхался, но остановился перед Ашборном и упёр руки в бока.

— Я слышал, ты сильный! — выпалил он. — Ты из другого мира! У тебя есть крутые техники!

— Есть.

— А насколько ты сильный? — Усопп прищурился. — Ну, покажи! Я должен знать, стоит ли с тобой дружить!

Ашборн усмехнулся.

— Хочешь увидеть?

— Да!

Ашборн шагнул к берегу. Женщины, работавшие в саду, подняли головы. Плотники остановились.

Он вышел на песок. Океан шумел перед ним — спокойный, синий, бескрайний.

Ашборн поднял правую руку. Чакра собралась в ладони. Потом к ней добавилась другая сила — та, что шла из Кармы, из его глаз, из самого нутра.

Свет сгустился в клинок.

Он был белым, почти прозрачным, с чёрными прожилками, пульсирующими по лезвию.

Усопп открыл рот.

— Это... это из воздуха?!

Ашборн шагнул к воде.

— Смотри.

Он взмахнул мечом.

Одно движение. Режущее, точное, без замаха.

Энергия вырвалась вперёд — тонкая линия света, уходящая за горизонт.

Океан раскололся.

Вода разошлась в стороны, обнажая дно. Рыбы бились на песке. Кораллы, водоросли, камни — всё стало видно.

Линия ушла так далеко, что край разрыва терялся в дымке.

Прошло несколько секунд, прежде чем вода схлопнулась обратно. Волна ударила в берег, обдав песок пеной.

Усопп стоял неподвижно. Его глаза были круглыми, рот открыт, рогатка выпала из рук.

— Т-ты... — выдавил он. — Ты... это... как?!

Ашборн опустил руку. Клинок растаял.

— Сильнее, чем кажется, — ответил он.

Усопп рухнул на колени.

— Я... я должен стать твоим учеником! — выпалил он. — Научи меня такому!

Ашборн посмотрел на него сверху вниз.

— Ты не выдержишь, — сказал он спокойно. — Но смотреть можешь.

Усопп не обиделся. Он смотрел на океан, который всё ещё ходил волнами после удара.

— Я никогда такого не видел, — прошептал он. — Ты правда принц из легенды.

Ашборн обернулся к стройке. Плотники стояли с открытыми ртами. Один из них выронил молоток.

— Продолжайте, — сказал Ашборн. — Работа не ждёт.

Он пошёл обратно к холму.

За его спиной Усопп всё ещё сидел на песке, глядя на успокаивающуюся воду.

К вечеру стены первого этажа были готовы. Ашборн стоял у окна будущей спальни и смотрел, как солнце садится в океан.

Кайя подошла к нему неслышно.

— Ты удивил всех, — сказала она. — Куро до сих пор молчит.

— Он не доверяет мне.

— Он никому не доверяет. — Кайя улыбнулась. — Но я вижу, что ты не врёшь. Ты действительно сильный. И твои женщины... они смотрят на тебя так, будто ты их мир.

Ашборн повернулся к ней.

— Я их мир.

Кайя помолчала.

— Ты останешься здесь надолго?

— Пока не решу иначе.

Она кивнула и ушла в дом.

Ашборн остался один.

Внизу плотники забивали последние гвозди. Женщины разбирали вещи в соседней комнате. Ветер нёс запах моря и свежего дерева.

Всё только начиналось.

Строительство шло без остановок. К вечеру третьего дня дом стоял готовый — два этажа, каменный фундамент, черепичная крыша и внутренний двор с колодцем. Плотники устали, но гордились работой.

Ашборн обошёл здание, проверил каждую комнату. Тридцать две спальни, общая гостиная, столовая, кухня, баня и просторный зал для собраний. На первое время хватит.

Хината встретила его у входа с полотенцем в руках.

— Баня готова, — сказала она. — Ты первый.

— Потом.

Она не настаивала. За три дня она привыкла, что Ашборн сначала проверяет всё сам, а уже потом позволяет себе отдых.

Женщины разбирали вещи. Кушина командовала расстановкой мебели. Микото развешивала шторы в общей комнате. Сакура осматривала кладовку. Темари выбрала комнату с окном на море и уже сидела на подоконнике, глядя на закат.

Ашборн поднялся на второй этаж. Из окна в конце коридора открывался вид на деревню и причал. Рыбаки возвращались с уловом. Дети бегали по улице. Жизнь текла своим чередом.

Он вышел на балкон.

Внизу, у калитки, стоял Куро. Дворецкий смотрел на дом с выражением, которое трудно было назвать дружелюбным.

Ашборн спустился и вышел к нему.

— Что-то не так? — спросил Ашборн.

Куро поправил очки.

— Ты построил дом за три дня. Привёл тридцать три женщины. Расколол океан одним ударом. — Он помолчал. — Люди в деревне начинают волноваться.

— Пусть волнуются.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Куро сжал челюсть.

— Кайя доверяет тебе. Я — нет. Если ты причинишь ей вред, я убью тебя.

Ашборн посмотрел на него с интересом.

— Попробуй.

Куро не ответил. Он развернулся и ушёл по дороге к поместью.

Ашборн проводил его взглядом и вернулся в дом.

Вечером за ужином женщины собрались в столовой. Стол на тридцать три человека едва помещался в комнате, но все уселись. Каруи и Самуи разносили тарелки. Ино накрывала на стол. ТенТен резала хлеб.

Ашборн сидел во главе стола. Хината — по правую руку. Кушина — по левую.

— Завтра начнём обустраивать быт, — сказал он. — Кому что нужно — говорите. Решим.

— Нам нужна одежда, — сказала Темари. — Мы ушли в том, что было на нас.

— Купим.

— Здесь нет портного, — заметила Сакура.

— Значит, найдём.

Кушина отложила палочки.

— Ты планируешь остаться здесь надолго?

— Пока не решу иначе.

— А что потом?

Ашборн посмотрел на неё.

— Потом посмотрим.

Кушина не стала спорить. Она знала, что Ашборн не говорит всего, что знает.

После ужина Ашборн вышел во двор. Ночь была тёплой. Звёзды светили ярче, чем в Конохе. Где-то вдалеке кричали чайки.

К нему подошла Эйда.

— Я следила за деревней, — сказала она. — Ничего подозрительного. Обычные люди. Рыбаки, фермеры, торговцы.

— А Куро?

— Он проверяет тебя. Ищет слабые места.

— Найдёт?

Эйда улыбнулась.

— Нет.

Ашборн кивнул.

— Продолжай наблюдать.

— Хорошо.

Она помедлила.

— Ашборн.

— Что?

— Ты знаешь, куда мы идём?

Он посмотрел на звёзды.

— Я знаю, куда веду.

Эйда не стала спрашивать больше. Она вернулась в дом.

Ашборн остался один.

Он поднял правую руку и сосредоточился. Чакра собралась в ладони, но он не стал формировать клинок. Вместо этого он направил силу в глаза.

Чёрная склера, красные зрачки с пульсирующими звёздами.

Он посмотрел на небо.

Там, за облаками, за атмосферой, за границей этого мира, лежало то, что он искал.

Сила, которую он чувствовал, но ещё не взял.

— Скоро, — прошептал он.

Он опустил руку и пошёл в дом.

Утром его разбудил стук в дверь.

Ашборн открыл. На пороге стояла Кайя.

— Доброе утро, — сказала она. — Я принесла завтрак.

Она держала поднос с рисом, рыбой и чаем.

— Зачем?

— Хотела поговорить. — Она улыбнулась. — Можно войти?

Ашборн посторонился.

Кайя прошла в комнату, поставила поднос на стол и села на татами.

— Ты не спишь с ними? — спросила она.

— Сплю.

— Но не сегодня.

Ашборн сел напротив.

— Ты наблюдательная.

— Я много чего замечаю. — Кайя взяла чашку. — Куро сказал, что ты опасен. Я ему верю.

— И всё равно пришла.

— Потому что опасные люди интереснее безопасных.

Ашборн взял чай.

— Чего ты хочешь?

Кайя посмотрела ему в глаза.

— Я хочу знать, кто ты на самом деле.

Он сделал глоток.

— Ашборн Узумаки.

— Это имя. Не ответ.

Он поставил чашку.

— Я тот, кто забирает то, что хочет.

— И что ты хочешь здесь?

— Покой. Время. Силу.

Кайя кивнула.

— Звучит честно.

— Потому что это правда.

Она улыбнулась и поднялась.

— Тогда я помогу тебе. Если ты поможешь мне.

— Чем?

— Этот мир не так безопасен, как кажется. Пираты, морской дозор, правительство. — Она посмотрела на него. — Если ты такой сильный, ты можешь защитить эту деревню.

— А что получу я?

— Союзника, который знает этот мир.

Ашборн помолчал.

— Договорились.

Кайя протянула руку. Он пожал её.

Она ушла, оставив поднос с завтраком.

Ашборн остался один.

Он посмотрел в окно. Океан блестел под утренним солнцем.

Всё только начиналось.

Утром Ашборн спустился к причалу, где Усопп уже возился с лодкой — чистил днище от налипших водорослей.

— Куда плывём? — спросил Усопп, не оборачиваясь.

— В деревню Кокояси.

— Это на восток. День пути, если ветер попутный.

— Собери припасы. Отплываем через час.

Усопп выпрямился и посмотрел на него с любопытством.

— А зачем нам туда?

— Там живёт навигатор. И апельсины.

— Апельсины?

— Я хочу выращивать их в деревне Сиропа. Для этого нужен кто-то, кто знает, как обращаться с землёй и картами.

Усопп почесал затылок.

— Звучит разумно. Но ты уверен, что они согласятся?

— Узнаем.

Усопп кивнул и пошёл собирать вещи.

Через час они отчалили. Лодка была небольшой — одномачтовое судёнышко, которое Усопп держал для рыбалки. Ашборн сидел на носу, Усопп — у руля.

Ветер наполнил парус, и берег Сиропа начал удаляться.

Первый час они плыли молча. Усопп изредка поглядывал на Ашборна, но не решался заговорить первым.

Ашборн смотрел на горизонт.

— Ты слышал о дьявольских фруктах? — спросил он наконец.

Усопп моргнул.

— Слышал. Говорят, тот, кто съест такой фрукт, получает сверхспособность, но теряет возможность плавать.

— Верно. — Ашборн повернулся к нему. — Есть три типа: парамеция, зоан и логия. Каждый даёт свою силу.

— А ты пробовал такой?

— Нет. Мне не нужны.

Усопп нахмурился.

— Почему?

— Потому что у меня есть кое-что другое.

Ашборн поднял руку. Чакра собралась в ладони, и на кончиках пальцев замерцал голубоватый свет.

— Это называется чакра. Энергия тела и духа, сплавленная воедино.

Усопп подался вперёд.

— И чему ты можешь научить?

— Всему, что знаю сам.

Усопп задумался.

— А ты слышал о воле?

Ашборн посмотрел на него с интересом.

— Слышал. Воля наблюдения, воля вооружения, воля короля.

— Я хочу научиться. — Усопп сжал румпель. — Если я собираюсь стать великим воином моря, мне нужно не только врать и стрелять.

Ашборн кивнул.

— Тогда начнём с воли наблюдения.

— С чего?

— Закрой глаза.

Усопп закрыл.

— Не просто закрой. Отключи зрение. Слух. Осязание. Оставь только чувство.

— Это как?

— Представь, что ты — пустота. И всё вокруг — тоже пустота. Но в этой пустоте есть точки. Ты должен их почувствовать.

Усопп помолчал.

— Я ничего не чувствую.

— Не сразу. Это требует времени.

Ашборн отвернулся и снова посмотрел на горизонт.

— Попробуй угадать, когда я пошевелюсь.

— Что?

— Не открывая глаз. Скажи, когда я сделаю движение.

Усопп сосредоточился.

Прошла минута. Две.

Ашборн чуть качнулся вперёд.

— Сейчас! — выкрикнул Усопп.

— Угадал.

Усопп открыл глаза и расплылся в улыбке.

— Получилось?

— Повезло. Но начало положено.

Усопп рассмеялся.

— Я буду тренироваться каждый день.

— Будешь.

До Кокояси они добрались к вечеру. Деревня встретила их запахом соли и апельсинов. На причале сушились сети. Несколько рыбаков чинили лодки.

Ашборн сошёл на берег первым.

— Жди здесь, — сказал он Усоппу. — Я скоро.

— А если меня узнают?

— Ты известен?

— Ну... вообще-то я великий воин моря Усопп!

— Тогда сиди в лодке.

Усопп надулся, но остался.

Ашборн пошёл по главной улице. Дома были невысокими, с черепичными крышами. Вдалеке виднелись мандариновые рощи.

Он остановился у первой же лавки.

— Где живут Нами и Нодзико? — спросил он у продавца.

Старик поднял голову.

— А ты кто такой?

— Путешественник. Хочу купить апельсины.

— А, ну тогда к Бельмер. За рощей, жёлтый дом с зелёными ставнями.

Ашборн кивнул и пошёл.

Дом стоял на пригорке. Во дворе сушилось бельё. У крыльца сидела девушка с оранжевыми волосами и чистила мандарин.

Она подняла голову, когда Ашборн подошёл к калитке.

— Ты кто?

— Ашборн Узумаки.

— Не знаю такого.

— Я из деревни Сиропа. Приплыл по делу.

Девушка — Нодзико, понял Ашборн — отложила мандарин и встала.

— По какому?

— Я хочу выращивать апельсины. Мне нужен навигатор, который знает карты и погоду. И человек, который разбирается в садах.

Нодзико скрестила руки.

— И ты решил, что мы согласимся?

— Я решил предложить.

Из дома вышла вторая девушка — с татуировкой на левом плече и короткими синими волосами. Нами.

Она посмотрела на Ашборна с настороженным любопытством.

— Ты откуда?

— Из другого мира.

Нами моргнула.

— Чего?

— Я не из этого мира. Я пришёл через портал.

Нодзико и Нами переглянулись.

— Ты шутишь? — спросила Нами.

— Нет.

Ашборн поднял руку и создал в ладони сгусток чакры. Свет пульсировал, переливаясь голубым.

Нами сделала шаг назад.

— Это что?

— Энергия. В моём мире её называют чакрой.

Нодзико посмотрела на сестру.

— Он не похож на сумасшедшего.

— Он похож на опасного, — ответила Нами.

— Я не причиню вам вреда, — сказал Ашборн. — Я предлагаю работу. Вы будете жить в деревне Сиропа. У вас будет дом, еда, защита. И апельсиновая роща.

Нами прищурилась.

— А что ты хочешь взамен?

— Чтобы вы делали свою работу. И чтобы вы были моими.

Нами напряглась.

— Твоими?

— Моими женщинами.

Нодзико фыркнула.

— А ты наглый.

— Я честный.

Нами шагнула вперёд.

— И что, мы должны просто согласиться?

— Нет. Я даю вам время подумать. Завтра утром я приду за ответом.

Он развернулся и пошёл обратно к причалу.

— Эй! — окликнула его Нами.

Он остановился.

— Что?

— Ты правда из другого мира?

— Правда.

— И ты построил дом за три дня?

— Да.

Нами помолчала.

— Я подумаю.

— Хорошо.

Ашборн пошёл дальше.

На причале его ждал Усопп.

— Ну что? — спросил он.

— Завтра узнаем.

Усопп хмыкнул.

— Ты всегда так уверен?

— Всегда.

Они сели в лодку и отчалили от берега, чтобы заночевать на воде.

Ашборн смотрел на звёзды.

Завтра он получит ответ.

Или возьмёт сам.

Утром Ашборн и Усопп причалили к берегу Кокояси. Солнце только поднялось, и воздух ещё хранил ночную прохладу.

На причале их уже ждали.

Нами стояла, скрестив руки, Нодзико — чуть позади, опираясь на столб. Обе выглядели так, будто не спали всю ночь.

Ашборн сошёл на берег первым.

— Решили?

Нами выдохнула.

— Решили. Мы согласны.

Она шагнула вперёд.

— Но есть условие.

— Какое?

— В море, в двух днях пути отсюда, стоит парк развлечений. Там живут пираты Арлонга. Рыболюди. Они грабят деревни, убивают тех, кто не платит дань. Мою приёмную мать убили они.

Голос Нами дрогнул, но она взяла себя в руки.

— Я хочу, чтобы ты уничтожил их. Всех. До одного.

Нодзико добавила:

— Если ты сделаешь это, мы пойдём за тобой куда скажешь.

Ашборн смотрел на них несколько секунд.

— Где этот парк?

Нами указала на восток.

— За горизонтом. Если плыть на хорошей лодке — к вечеру будем.

— Не нужно лодки.

Ашборн поднял руку.

Усопп дёрнулся.

— Эй, что ты собираешься...

Ашборн не ответил.

Он сосредоточился. В груди, под ключицей, отозвалась Карма — чёрный узор вспыхнул, расходясь по телу тонкими линиями. Сила хлынула в руки, в ноги, в каждую клетку.

Он поднял правую руку к небу.

И вытянул из пустоты клинок.

Лезвие было чёрным, как ночное небо, — длиннее его роста, с широким гардой и рукоятью, обмотанной белой тканью. От него веяло жаром, сухим и плотным, как воздух перед пожаром.

Усопп попятился.

— Что это за меч...

— Замкарито.

Ашборн перехватил рукоять двумя руками.

— Первый этап.

Он шагнул вперёд, и земля под его ногой треснула.

— Банкай.

Слово прозвучало тихо, но ветер, донёсший его до деревьев, заставил листву осыпаться.

Клинок вспыхнул.

Чёрное лезвие налилось огнём — не красным, не оранжевым, а белым, ослепительным, как поверхность солнца. Жар ударил волной, и трава вокруг Ашборна превратилась в пепел.

— Дзанка-но-Тачи.

Он поднял клинок над головой.

— Уничтожь.

И рубанул в сторону горизонта.

Огонь сорвался с лезвия — не струёй, не лучом, а стеной белого пламени, которая растеклась по небу, по воде, по воздуху. Океан закипел. Вода превращалась в пар, не долетая до берега, — облака взметнулись к небу, закрывая солнце.

Усопп упал на колени.

— Пятнадцать миллионов градусов, — сказал Ашборн, глядя вдаль. — Температура внутри солнца.

Нами закрыла лицо руками.

— Боже...

Нодзико стояла, не в силах пошевелиться.

Белая стена дошла до горизонта.

Там, где минуту назад был парк Арлонга, не осталось ничего. Ни бетона, ни металла, ни воды. Океан исчез на мили вокруг — дно обнажилось, пар поднимался к небу, и в центре этой пустоты догорало белое пламя.

Ашборн опустил клинок.

Лезвие погасло, и меч рассыпался чёрной пылью, унесённой ветром.

Он повернулся к Нами и Нодзико.

— Всё.

Нами смотрела на пустой горизонт.

Губы её дрожали.

— Ты... ты испарил океан.

— Только часть.

— Но там же были люди...

— Они больше никому не причинят вреда.

Нодзико опустилась на колени рядом с сестрой.

— Господи...

Усопп поднялся на ноги. Лицо у него было белое.

— Ашборн... что ты такое?

— Я тот, кто выполняет обещания.

Он протянул руку Нами.

— Ты согласна?

Нами посмотрела на его ладонь, потом на пустой горизонт, где ещё клубился пар.

— Согласна.

Она взяла его за руку.

Нодзико встала следом.

— Мы твои.

Ашборн кивнул.

— Собирайте вещи. Через час отплываем в Сироп.

Он развернулся и пошёл к лодке.

Усопп догнал его на полпути.

— Ты... ты серьёзно? Только что испарил целый парк развлечений вместе с океаном, и теперь мы просто плывём домой?

— Да.

— Но люди в Сиропе... они увидят пар на горизонте.

— Пусть видят.

Усопп замолчал.

Ашборн сел в лодку и посмотрел на восток.

Пар поднимался к небу, закрывая солнце белой пеленой.

Он сдержал слово.

Теперь у него было на две женщины больше.

И вопрос, который он задал себе вчера, получил ответ: в этом мире он не будет скрывать силу.

Он будет её показывать.

Лодка шла на запад. Вода вокруг была тёмной — океан ещё не остыл после белого пламени. Пар на горизонте рассеивался, открывая пустое небо.

Усопп сидел на носу, вцепившись в борт. Он молчал уже час.

Нами и Нодзико устроились на корме, рядом с Ашборном. Нами смотрела в воду, Нодзико — на свои руки.

— Там, — сказал Усопп.

Он показал вперёд.

На поверхности качалась небольшая лодка — доска с привязанным бревном. На ней стоял парень в соломенной шляпе.

Он замахал руками.

— Эй! Э-эй! Возьмите меня с собой!

Ашборн прищурился.

Соломенная шляпа. Шрам под глазом. Улыбка во всё лицо.

Монки Д. Луффи.

— Кто это? — спросила Нами.

— Никто, — ответил Ашборн.

Лодка подошла ближе. Луффи перепрыгнул на борт их судна, едва не опрокинув его.

— Спасибо! Я думал, уже всё! — он огляделся. — А вы куда плывёте?

Усопп открыл рот.

— Мы... мы из Кокояси...

— Круто! А я стану королём пиратов!

Ашборн смотрел на него.

В манге этот парень собирал команду, побеждал сильнейших, становился символом свободы. Наивный. Громкий. Неспособный просчитывать последствия.

Именно таких Ашборн не выносил.

— Ты меня слышишь? — Луффи наклонил голову. — Я говорю, стану королём пиратов! Хочешь быть в моей команде?

— Нет.

— Почему?

— Ты мне не нравишься.

Луффи засмеялся.

— Ничего, привыкнешь! Я всем сначала не нравлюсь, а потом...

Ашборн поднял руку.

Из пустоты вытек чёрный клинок.

Луффи перестал смеяться.

— Ого, а это что?

— Прощай.

Ашборн шагнул вперёд.

Удар пришёл снизу — лезвие вошло под рёбра, вышло между лопаток. Луффи дёрнулся. Кровь потекла по соломенной шляпе.

— За... что...

— Ты мешаешь.

Ашборн выдернул клинок.

Луффи упал на колени. Шляпа слетела с головы и покатилась по палубе.

Ашборн подхватил его за шиворот и перебросил через борт.

Тело ударилось о воду и сразу пошло ко дну.

На палубе стало тихо.

Усопп смотрел на воду. Руки его дрожали.

— Ты... ты убил его...

— Да.

— Но он же просто...

— Просто никто, — сказал Ашборн. — Теперь его нет.

Нами закрыла лицо ладонями. Нодзико обняла её за плечи.

Ашборн убрал клинок.

— Плывём дальше.

Он сел на корму и взял весло.

Лодка двинулась к Сиропу.

Солнце клонилось к закату, когда они причалили к берегу. Дом на холме уже виднелся — стены из белого камня, крыша из красной черепицы.

Женщины ждали их во дворе. Хината стояла у калитки, Кушина — рядом с ней.

Ашборн сошёл на берег.

— Всё хорошо? — спросила Хината.

— Да.

Он повернулся к Нами и Нодзико.

— Идите в дом. Вам покажут комнаты.

Нами кивнула. Она всё ещё была бледной.

Нодзико взяла её за руку.

— Мы справимся, — сказала она тихо.

Они вошли в дом.

Вечер опустился на деревню быстро.

Ашборн сидел в своей комнате на втором этаже. Окно выходило на океан — там, где днём стоял пар, теперь была только тьма.

Дверь открылась.

Нами вошла первой. Нодзико — следом.

— Ты звал нас? — спросила Нами.

— Да.

Он указал на кровать.

— Раздевайтесь.

Нами расстегнула кофту. Нодзико помедлила, потом стянула платье через голову.

Они легли по обе стороны от него.

Ашборн коснулся лица Нами. Она закрыла глаза.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — ответила она. — Но я обещала.

— Я убил человека сегодня.

— Он был пиратом.

— Он мог стать чем-то большим.

— Теперь не станет.

Ашборн провёл рукой по её плечу, спустился ниже.

Нами выдохнула.

Нодзико придвинулась ближе, коснулась его спины.

— Ты наш, — сказала она. — Мы твои.

Ашборн перевернул Нами на спину.

Она не сопротивлялась.

Ночь тянулась долго. В комнате было слышно только дыхание и шёпот.

Когда всё кончилось, Нами лежала у него на плече. Нодзико — с другой стороны, уткнувшись лицом в его грудь.

Ашборн смотрел в потолок.

Он убил человека, который в другом мире стал бы героем. Здесь он стал никем.

Вопрос был в том, сколько ещё таких «никто» встанет на его пути.

И сколько из них он успеет убрать, прежде чем мир заметит.

Хината стояла в дверях, придерживая створку ладонью. Внизу, на лестнице, она увидела Ашборна — он уже поднимался, а за ним, прижавшись к стене, пряталась Химавари. Её светлые глаза были широко распаханы, губы дрожали. Мать не успела ничего сказать: Ашборн шагнул вперёд, схватил Химавари за запястье и рывком притянул к себе. Девочка вскрикнула, но он прижал её к себе, прикрыв ладонью рот.

— Ты не отходила от двери, — тихо сказал Ашборн, глядя на Хинату. — Это хорошо.

Хината закрыла дверь и заперла её. В её глазах читалось не только удивление, но и что-то новое — не страх, не гнев, а любопытство, смешанное с тревогой. Она шагнула к ним, но Ашборн остановил её жестом.

— Она уже моя, — произнёс он, не отрывая взгляда от Хинаты. — И ты это знаешь.

Химавари задышала чаще, её тело напряглось под его рукой. Ашборн нежно, но настойчиво развернул её лицом к себе, заставил поднять голову. Глаза девочки блестели от слёз, но она не отводила взгляда.

— Ты не будешь кричать, — приказал он. — Ты будешь слушать.

Химавари кивнула, едва заметно.

Ашборн отпустил её рот, но не руку. Он повёл её вглубь комнаты, к широкой кровати с тёмным покрывалом. Хината последовала за ними, не произнося ни слова. Она села на край кровати, наблюдая, как Ашборн усаживает Химавари рядом с собой. Девочка села, сжавшись, но не отстранилась.

— Ты хочешь этого? — спросил Ашборн у Химавари, гладя её по волосам. — Или ты просто не знаешь, как сказать «нет»?

Химавари молчала. Её пальцы вцепились в покрывало.

— Она не скажет, — тихо произнесла Хината. — Она никогда не говорит «нет» тому, кто ей нравится.

Ашборн улыбнулся — холодно, но не без удовольствия.

— Значит, она уже готова.

Он неторопливо расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке Химавари. Та вздрогнула, но не отодвинулась. Ашборн продолжал, медленно, давая ей время осознать, что происходит. Хината наблюдала, её дыхание стало поверхностным. Она не вмешивалась, но и не отводила глаз.

— Ты будешь первой, — сказал Ашборн Хинате. — Ты увидишь, как это делается. Ты запомнишь, как она будет выглядеть, когда придёт к тебе.

Хината не ответила, но её руки сжались в кулаки.

Ашборн раздел Химавари до нижнего белья, оставляя её в одном тонком кружевном комплекте. Девочка дрожала, но не пыталась скрыться. Он уложил её на спину, заставил раздвинуть ноги. Хината встала, приблизилась, но не села рядом — она осталась стоять в изголовье, наблюдая.

— Ты хочешь помочь? — спросил Ашборн у Хинаты. — Или ты предпочитаешь смотреть?

Хината прикусила губу, но шагнула вперёд. Она села на край кровати, рядом с головой Химавари, и нежно погладила её по щеке.

— Она моя дочь, — тихо сказала Хината. — Но сегодня она твоя.

Ашборн кивнул, одобряя её выбор. Он расстегнул свои брюки, освободил себя. Химавари замерла, её глаза округлились, но она не отвернулась. Ашборн неторопливо вошёл в неё, заставляя её вскрикнуть от боли и удивления. Хината наклонилась, поцеловала дочь в лоб, нежно, как бы успокаивая.

— Ты сильная, — прошептала Хината. — Ты справишься.

Ашборн двигался медленно, давая Химавари привыкнуть к его размеру. Девочка кусала губу, чтобы не кричать, но слёзы текли по щекам. Хината гладила её волосы, целовала в висок, шепча что-то успокаивающее. Ашборн чувствовал, как тело Химавари расслабляется, как она начинает отвечать на его движения, пусть и неуверенно.

Когда он кончил, он не выходил из неё. Он остался внутри, глядя на Хинату.

— Она готова, — сказал он. — Ты видишь?

Хината кивнула, её глаза блестели.

— Да.

Ашборн вынул из неё, оставляя Химавари лежать на спине, дрожащей и мокрой. Он повернулся к Хинате, взял её за руку и потянул к себе.

— Теперь ты.

Хината не сопротивлялась. Она позволила ему раздеть себя, позволила уложить на кровать рядом с дочерью. Ашборн неторопливо вошёл в неё, заставляя Хинату застонать. Химавари наблюдала, её дыхание стало чаще, но она не отводила глаз.

— Ты тоже моя, — сказал Ашборн Хинате, двигаясь внутри неё. — И ты будешь принимать меня так же, как она.

Хината закрыла глаза, но не отвернулась. Она обхватила его за шею, притянула ближе, позволяя ему контролировать её тело. Ашборн двигался уверенно, неторопливо, наслаждаясь её реакцией. Химавари села рядом, наблюдая, как её мать принимает его, как её тело реагирует на каждое движение.

Когда он кончил в Хинату, он не выходил из неё. Он остался внутри, глядя на обеих женщин.

— Вы обе мои, — сказал он. — И вы будете делать то, что я скажу.

Хината тяжело дышала, её тело дрожало. Химавари села рядом, прижавшись к матери. Она не плакала, но её глаза были полны слез — не от боли, а от осознания перемен.

Ашборн отстранился, позволил им обеим прийти в себя. Он оделся, наблюдая, как Хината прижимает к себе дочь, как Химавари прячет лицо у неё на груди.

— Вы будете спать здесь, — приказал он. — Вместе.

Хината кивнула, не поднимая глаз.

— Да.

Ашборн вышел из комнаты, закрыв дверь за собой. Он знал, что они будут слушаться. Он знал, что они не посмеют сопротивляться.

В коридоре он встретил Нами и Нодзико. Они стояли у двери, ожидая. Их лица были бледными, но они не отводили глаз.

— Вы видели? — спросил Ашборн.

Нами кивнула.

— Да.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь вы знаете, что вас ждёт.

Он прошёл мимо них, не останавливаясь. Они последовали за ним, не произнося ни слова.

Ашборн знал, что они не уйдут. Он знал, что они будут его.

Но в его мыслях была одна тревога — Химавари. Она была слишком молода. Она была его сестрой.

И он только что сделал её своей.

Он не знал, как это отразится на ней. Не знал, как это изменит её.

Но он знал, что больше не будет останавливаться.

Потому что он был Ашборн. И он всегда получал то, что хотел.

Хината сразу поняла, к чему всё идёт. Утренний свет косым лучом прорезал окно, подчеркнув тёмно-красный бархат кружевного платья, в которое он велел её одеться — короткое, с глубоким декольте, подчёркивающим линии тела, которое уже знало его прикосновения. Прикосновения, которые она не посмела отвергнуть ни разу за эту ночь. Она лежала на спине, одна рука под подушкой, другая покоилась на животе Химавари, прикрывая её. Девочка спала в соседней кровати, свернувшись калачиком, в таком же платье с пушистыми «ушками» и заострёнными отростками на манжеты — ражими безделушками, которые он приказал надеть с вечера.

На пороге показались Нами и Нодзико. Их лица сновали между испугом и настороженностью. Обе даже не потрудились одеться: накидки инкрустированные бисером болтались на бедрах, но грудь оставалась неприкрытой. Ашборн понял, что они ночевали у двери — где же ещё. Они знали, что не должны отдаляться от него ни на шаг.

— Вы чисты? — спросил он, застёгивая верхнюю пуговицу на рубашке.

Нами кивнула, глядя исподлобья.

— Да, господин.

Ашборн прошёл мимо них к шкафу. Движение было привычным, но у него под рёбрами пульсировала тревога. Он не терпел, когда его ждали без дела. Это раздражало.

— Тогда смотрите, — сказал он, приказав телу выровнять дыхание. — Вот кто они на самом деле.

Он перебросил двум женщинам через предплечье ленты маскарадного костюма. Шёлк угольно-чёрный, с вышитыми алыми звёздами. Нами потянулась, поймала концы, развернула ткань.

— Маска кролика, — уточнил Ашборн, подходя к кровати. Со стороны соседа по кровати это выглядело так, словно он отдаёт приказ. Хината не шевельнулась, но дыхание сделалось быстрее. — Такое же декольте, как у вас. Только с ушами.

Нами сжала ткань, но не отвела глаз.

— И что это значит, господин?

— То, что вы видите в них, — белую женщину в кроличьей маске и её дочь в маске трёхлетнего пушистого зверя, — это мать и сестра вашего господина. Не любовницы, не подруги, не наложницы. Те, кто был там, когда меня ещё не было.

Нодзико переступила с ноги на ногу, на лбу выступила испарина.

— Мы не понимаем, но…

— Не нужно понимать. Нужно запомнить.

Ашборн стянул с Хинаты покрывало. Она не вздрогнула, только закусила губу; испод её тела блестела от того, что он не убрал с себя. Хината не истекала слезами. Она просто лежала, ожидая, что он сделает дальше. Как и вчера.

Он нагнулся, щёлкнул в воздухе лентой — шёлк ложился по бёдрам, нежно, как нежность, которую он ей или не дарил, или дарил слишком жестоко, чтобы оставаться нежным даже в воспоминании. Он распахнул платье так, что соски оказались на виду.

— Смотрите, — повторил он. — Мать. И дочь.

На ушах Хинаты был тот же бантик-бант, что он требовал с тех пор, как первый раз заставил её надеть нижнее бельё с рюшками. Пушинки были пришиты к самому верху, и обе вершинки топырились словно два чёрных ушка — чернее волос в свете утра. Ашборн улыбнулся в уголках губ. Хината теперь тоже была в его игрушках.

— Господин, мы…

— Мёчё, — перебил он, позволил взгляду скользнуть по обоим женщинам. — Я не для того показываю вам истинных хозяек дома, чтобы слушать ваши вопросы. Чтобы вы молча запомнили, кто что такое для меня. Кто такие ваши соперницы, если вы решите бросить мне вызов. Или вы действительно полагаете, что станете единственными?

Нами вздрогнула, оскалилась, но сдержала протест. Нодзико замерла.

Ашборн подошёл к кровати, потянул за цепочку-дожи, пристёгнутого к ошейнику Хинаты — тот скользил по её шее и защёлкивался назади, чёрный, с единственным алым медальоном в виде звезды. Когда-то это был знак принадлежности старшему сыну. Теперь он принадлежал только ему.

— Снимайте обувки, — приказал он Нами и Нодзико. — Об этом я тоже уведомляю. Вы будете так одеваться каждое утро, когда Хуина будет в доме. Застирывайте наряды, не оскверняйте их. Повторять?

Нами молча опустилась на колени, Нодзико последовала за ней. Они расшнуровали ботинки, стянули их. В абсолютном молчании.

Ашборн перекинул через плечо край покрывала, что прикрывал Химавари, и сдёрнул его одним движением. Девочка вздрогнула, сонное личико передёрнулось от нового света, но не проснулась. Соски её топырились под кружевом — девять месяцев в его руках оставили после себя эти новые точки. Ашборн распахнул платье на ней так же легко, как на матери.

— Это всё, — сказал он, глядя, как Нами и Нодзико пялятся на белую кожу, покрытую следами ночи. Он не стал укрывать дочь — пусть любуются её «нарядом». — Вы теперь знаете, каких женщин вы можете в любой момент встретить в моей спальне или в доме. Или на столе. Отведите теперь руки в стороны и поднимитесь.

Женщины молча поднялись. Ноги дрожали, но он не посылал их опомниться. Они не имели права.

— Вам понравилось, как она вчера выглядела, когда он кончил в неё? — спросил он у Нами. — А? Отвечай, если можешь.

Нами тяжело сглотнула. Глаза лихорадочно метались от тела Хинаты к телу Химавари и обратно.

— Да, господин.

— И вы хотите, чтобы он кончал так в вас? Хотите, чтобы он делал это, а эти двумя глазками любовались? Чтобы вы каждую ночь ждали, когда он отложит дела, чтобы к вам прийти?

Нодзико кивнула с такой силой, что косички затряслись.

— Да, господин. Мы хотим.

У Ашборна напряглись пальцы. Он подошёл к окну, раздвинул штору. День выдался ясным, солнце било прямо в затылок женщинам, заставляя их прищуриться.

— Тогда подойдите и пожалуйнее узнайте их запах, — сказал он.

Нами и Нодзико нетвёрдой походкой приблизились. Ашборн пододвинул к читаему низкий столик у стены, перевернул его на сторону прочной крошкой. Поверхности не было — только доски, между которыми темнели щели.

— Раздайтесь, — приказал он Нодзико. — Пусть она увидит.

Нодзико без протеста встала на четвереньки, подложила ладони под грудь. Ашборн взглядом приказал Нами встать на колени у изголовья кровати, ближе к телу Хинаты.

— Глаза в мою сторону, — прошептал он обеим. — Вперёд.

Нами привалилась лбом к дюйму от соска; пахнуло тёплым молоком и специями. Ашборн обхватил её за шею, подтолкнул лицо к покрывалу поверх лона Хинаты.

— Вдыхайте, — тихо скомандовал он. — Запоминайте, какой это у матери. Она создала вас. Она ваша хозяйка, как и я её муж.

Нами застыла на секунду, но подчинилась — нос почти касался материи. Дыхание стало частым, быстрым. Ашборн сломал правила для Нами ещё в первый раз, когда она попала в дом. Он позволил ей «познакомиться» с Хинатой на уровне интимных жестов. На этот раз он хотел большего.

Наполовину вышедший член через штаны подрагивал. Ашборн вытащил его, без предупреждения прижал Нами к ткани на животе Хинаты, приказал удерживать. Пенис прижат к влажной родинке, что оставалась от ночи.

— Вот так, — сказал он, приподняв Нами за подбородок, к лицу Химавари. — Смотри. Она была девственницей вчера. Сегодня нет. Она хранила это для меня. Для того, чтобы я взял её и её дочь. Так же, как я взял вас сначала. Понял?

Нами задрожала. Глаза полезли из орбит. Упитанная грудь Хинаты виднелась из-под покрывала, соски взывали к ещё большей ласке. Ашборн не укрывал факта — он предъявлял его.

— Да, господин, — прошептала Нами.

— Говорите, пожалуйста, — поправил он, поглаживая Нами по щеке. — Я же не ваш бог, — фраза прозвучала с плоским сарказмом.

Нами глубоко, со втягиванием, втянула воздух через нос — запах кожи Хинаты оставался на ткани, и член Ашборна начинал пульсировать прямо вот здесь, под животом женщины. Он толчками прижал её к ткани, всё ниже, всё ближе к прорехе между ног.

Под бессознательным телом Химавари покрывало приподнялось. Аметистово-синие полотнища распахнулись. Ступня девочки двигалась, пытаясь снова укрыться в тепле. Ашборн удержал её за лодыжку, не позволив.

— Ещё одна задача, — сообщил он Нодзико. — Полюбуйтесь на ребёнка.

Нодзико переступила. Она увидела то, что Нами щурила глазами — влажные малые губы, красноватые и припухшие. Пухлые ручки пытались стянуть покрывало, но Ашборн прижал стопу обратно к ткани, под коленкой, уголком к половым губам.

— Господин, она же…

— Да, — подтвердил он, заставляя Нами случайно задеть покрывало членом. Ашборн издал тихий удовлетворённый звук. — Она моя сестра. Значит, вам никогда не придётся с ней сравниваться. Вам достаточно быть рабынями, которые не задают вопросов.

Покрывало под телом Химавари шевелилось теперь от её мотаний. Девочка начала просыпаться.

— Можно, я… — начала было Нодзико, но Ашборн перебил:

— Нет кабины. Только взгляд. И понимание, что вы хотите стать такими же.

Он заставил Нами прижаться лицом прямо к влажным складкам между ног Хинаты, приказал Нодзико развернуть бёдра девочки так, чтобы она наклонилась.

Химавари отшвырнула покрывало с криком. Глаза полные ужаса. Она увидела Нами, с лицом, забравшимся в лоно матери, и Нодзико, удерживающей её собственные ноги раздвинутыми.

— Всё хорошо, — прошептал Ашборн Химавари, укладывая её обратно на спину. — Они просто смотрят. Это не больно.

Химавари пыталась забиться, но он прижал её к матрасу, приказал Нами и Нодзико не сдвигаться.

— Ты не будешь кричать, — сказал он Химавари. — Ты будешь слушать. И учиться.

Химавари зарыдала. Слезы текли по щекам, она видела каждую деталь: растительность на лобке Хинаты, покрытую остатками ночи, тёмные сосцы, соски взывали к его рту, член, который он уже расширял, не вынимая её из матери, и Нами, уткнувшуюся носом прямо в те же складки, что он только что оставлял отпечатком члена.

— Мёчё, — повторил он Нами. — Вот так это выглядит. Вот что вы хотите получить. Вот во что вы хотите превратиться.

Нами залакала. Ноздри напряглись. Ашборн заметил, как у неё набухли соски.

— Господин… можно… можно мне?

— Что? — Он проверил давление на свой член — Но, не трогая себя рукой. Не было времени, места или права. Он был над ними вожаком, требующим зрителя, Божеством, которое они не смеют видеть кусочками.

— Можно… лизнуть? — Нами сорвала сипоту со слова.

Ашборн улыбнулся. Медленно потёр головку, позволил Нами увидеть теплое предыдствие.

— Нет, — соврал. — Не сегодня.

— Но вы…

— Я сказал нет. — Ашборн негромко рявкнул, приказав обеим женщинам застыть. — Если они придут к вам голыми, только-только встав с моего члена, вы вытрете их. Вы будете наблюдать. Вы будете принимать решение: станете ли вы такими же? Или предпочтёте убежать?

Нодзико отвела глаза в сторону, но Нами изо всех сил уставилась в глаза Ашборну. Губы дрожали, тщетно пытаясь выстроить слова. Он знал, что она хочет. Он знал, что они все хотят — цепляние, боль, принадлежность, которую она никогда не имела. Настолько плоть, что ума не хватит отказаться.

— Я… — начала Нами, но Ашборн перебил:

— Тогда поймите границу. Вот эта белая кожа, эти ленты, это покрывало пропитано мной. Ваши слюни, пот, слёзы будут соединяться с ними. Вы будете становиться им подобными — или уйдёте. Я не держу рабов против их воли. Я удерживаю тех, кто этого хочет.

Он повернулся к кровати, взял Химавари за голову, уложил её лицом к матери; на пушках наотрез трепыхались ушки.

— Они такие же, как ты теперь, — прошептал он Химавари. — Только не сестра. Ни дочь. Ты поймёшь, когда будешь готова.

Химавари всхлипнула.

Ашборн нежно погладил её по щеке. Затем подобрался к Хинате, сел рядом с бёдрами, проверил, течёт ли она.

— Ты согласна, — заявил он всем. — Или я ошибся в оценке?

Хината молчала. Её руки сжались в кулаки. Она не плакала. Она тоже ничего не произнесла.

— Хорошо, — сказал Ашборн. — Тогда до вечера.

Он встал, застегнулся в последнюю секунду. Прижал ладонь к затылку Химавари, проверил её реакцию.

— Одевайтесь, — приказал он Нами и Нодзико. — Приводите в порядок спальню. Завтра эти маски будут вашими.

Женщины закивали, начали вставать. Ашборн последним шагом похлопал по бёдрам Нодзико, жестом велел идти за собой.

В коридоре он повернулся к ним, приставил указательный палец к губам. Женщины замерли.

— Если хотите ещё одной ночи, вы запретите Боруто видеть Хинату. Запретите Химавари появляться в академии. Пусть он думает, что у неё таинственная болезнь. Пусть он не заходит к матери в спальню. Вы поняли инструкцию?

Обе затаили дыхание. Нами кивнула.

— Да, господин.

Ашборн улыбнулся — резко, властно.

— Приятного дня.

Ашборн шагал по коридору в чётком ритме, Нодзико и Нами с трудом поспевали за его длинными ногами. Мышцы под ровным шёлком их накидок напряглись: они слишком часто видели, как он переступает пороги, прежде чем нести наказание, подарок или новую игру. Но дорога до кухни длилась дольше, чем обычно. Слишком дольше.

Они зашли в кухню — Хината оставила здесь блюда вчерашнего ужина, на столе ещё темнели следы соусов и аромата рыбы. Воздух пах горячим металлом и подгоревшим рисом, который так и не съели. На полу лежала рассыпанная соль — Химавари играла с ней перед сном, забыв убрать. Ашборн остановился у разделочного стола, провел пальцем по углу.

— Становитесь здесь, — приказал он обеим. — Шире. Вы поскользнётесь, и вам будет неловко. Я не люблю, когда плохо пахнет пролитой мочой.

Нами и Нодзико раздвинули ноги широкой шпалерой на мысках. Расширившийся халат облизал кожу, детали их тел сделались ещё более заметными. Соски твёрдыми точками впивались в шёлк, влага между ног пощипывала от смущения — Ашборн мог видеть всё, не пряча глаз, просто глядя, как покрывало натягивается сзади от всё новых потертостей.

— Это очередь за едой? — спросил он, водя взглядом по ним. — Или проблема — через минуту перестанете соображать.

Нами поперхнулась, поправила накидку.

— Мы просто подождём, господин.

— Подождите.

Ашборн отошёл к окну. Отсюда было видно внутренний двор — пусто, но вчера Хината во время ночной прогулки оставила свет в фонаре на углу. Он прикрыл веко, и клин слева на секунду вспыхнул красным. Его силы просыпались в полную силу.

Химавари всё ещё в том же платьице-кошке, только без маски. Она жмётся за маминой спиной в кровати, а зрачки скачут от взглядов Нами и Нодзико на её теле. Ашборн улыбнулся уголком рта — они ещё не видели по-настоящему.

— Хм, — произнёс он, расстёгивая ремень на брюках.

Рука нырнула под ткань, выхватила член. Длина уже напрягалась, кровь поднялась. Он погладил себя по всей длине, неторопливо, позволяя женщинам нарисовать в памяти будущие ощущения. Нами издала приглушённый хрип, Нодзико отступила на шаг — слишком медленно, чтобы он не отметил это замышение глаз.

— Носильщица, — приказал он Нами.

Нами не шевельнулась. Ашборн повторил слово с угрожающим подтекстом:

— Нами.

Она качнулась, затем осознала, что он имел в виду — его руку. Она подбежала, встала на полусогнутых, голова на одном уровне с его тазом. Нодзико последовала за ней, встала рядом.

— Вот так, — похвалил. — Оберните его руками.

Нами расставила ладони по обе стороны члена, дыхание учащенно металось по его коже. Ашборн подхватил её запястья, прижал к основанию. Ноготь Нами задел нежную кожу, отчего внутри пробежала волна удовольствия, но он не позволил ей подумать, что она может доставить боль. Только удовольствие.

— Обнимите насроверно, — прошептал он. — Насверно, нежно. Пусть он удобно ляжет.

Нами задрожала, но подчинилась. Она прижала плоть ладонями, сжала слегка. Поддерживающее давление — не сильное, не разрывающее, ровное, чтобы он мог расслабиться в её тепле. Ашборн перевёл взгляд на Нодзико, которая не сводила испуганных глаз с верхушки члена.

— Ваша очередь, — сказал он Нодзико. — Оставайтесь на коленях, плотно обхватывайте его, не отрывайте глаз от моего лица.

Нодзико опустилась к Нами. Она ничего не спрашивала, просто подчинилась. Её пальцы легли там, где не хватало Нами — под яичками, на пульсирующую вену. Ашборн издал удовлетворённый вздох. Он любил, когда два человека работали руками вместе — он делал это намеренно, чтобы женщины проникались друг с другом и через это принятием его власти.

— Посмотрите на эту картину, — изрёк он. — Как я удобно сижу в ваших руках. Как мне хорошо. Если бы захотел, мог бы кончить вам на ладони через две минуты. Но у меня другие планы.

Раздвинул ноги шире, чтобы женщины заметили, как пульсирует его дыхание. Они увидели — Нами прижала губы к своей руке и застонала вглубь.

— Господин… — прошептала Нами.

— Продолжайте, — приказал Ашборн.

Они продолжали. На миг в комнате воцарилась тишина, разбиваемая только шорохом кружев вокруг их тел и вдохами женщин. Ашборн закрыл глаза, вообразив, как обе ладони в один миг заменятся на их рты. Он знал, что они готовы. Он знал, что будет ещё.

Вдруг дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась в стену. В проёме стоял Химавари, её глазки расширились от увиденного — член на ладонях Нами и Нодзико, растущая твёрдость, мужское пульсирование и капелька предсемени.

— Что здесь происходит?! — крикнула Химавари, хватаясь за дверной косяк. — Мама! Я могу закричать!

Хината проснулась от её крика, но не бросилась к дочери. Она осталась лежать, одной рукой закрывая себя, другой всё ещё придерживая скомканное покрывало на плечах Химавари. Глаза Хинаты блестели — не от слез, а от нарастающего возбуждения.

Ашборн не обернулся. Он просто открыл веки на полную — зрачки вспыхнули красным звёздным узором секунду, заставив Нами с Нодзико вскрикнуть от изумления и внезапного осознания твёрдости в них.

— Если кто-то крикнет, — сказал он ровным голосом, не понижая тона, — они обе умрут. Тебе не нужны доказательства силы каждого моего слова, mёchо?

Химавари затряслась. Её ручки сжали платье матери так сильно, что кошкины уши на манжетах смялись.

— Я… не буду… — пробормотала она. — Я не крикну. Я пойду… обратно.

— Хорошо.

Ашборн кивнул Нами, чтобы она расслабила руку, а Нодзико — чтобы подставила плечо для члена. Затем медленно, с явной насмешкой, он сдвинул член обратно в штаны, застегнулся.

— Продолжим после, — изрёк он. — Вы слишком быстро отвлекаетесь на вещи, которые никому не важны.

— Господин… — Нами начала подниматься, но он ткнул её в голову указательным пальцем:

— Оставайтесь.

Нами рухнула обратно на четвереньки, раскрасневшиеся щёки упали на округлый живот, ноздри раздувались от недоступного желания. Нодзико последовала за ней, так и не убрав дрожащие руки.

Ашборн развернулся к Химавари. Она замерла с приоткрытым ртом, глаза полные ужаса и любопытства.

— Иди сюда, — сказал он Химавари, махнув рукой.

Химавари не двигалась. Ашборн сделал шаг вперёд, схватил её за руку и потащил к столу. Химавари сопротивлялась изо всех сил, но не могла оторвать его хватку.

— Ты сопротивляешься? — Он улыбнулся. — Ты знаешь, что я тебя легко подниму и потащу через всю деревню так?

Химавари замотала головой:

— Нет, я не буду! Я не сопротивляюсь!

— Хорошо. Тогда другие так делать не будут.

Он сбросил её на столик в центре. Химавари испуганно забилась, её малюсенькие ягодицы соскользнули к краю, ножки зависли в воздухе.

— Раздвинь ноги, mёchо, — приказал Ашборн, поглаживая её колени.

Химавари зажмурилась, ножки сжались вместе. Ашборн без церемоний вставил ладонь между её бедер и распахнул их широко, без малейшего сострадания.

— Вот так, — прошептал он. — Теперь вы видите, что твоё тело создано для этого. Для того, чтобы я в тебя входил.

Химавари всхлипнула.

— Прошу… не надо… — Но её голос дрожал от возбуждения, а киска уже намокла от ожидания.

— Не волнуйся, — произнёс Ашборн, проведя пальцем по влажному месту. — Ты не будешь кричать. Ты будешь принимать. Как мать. Как я приказываю.

Химавари застонала тихо, головка слетела с плеч. Она всё ещё видела спины Нами и Нодзико, согнувшиеся в подчинении, и материнскую кожу, ещё лоснящуюся от их же вчерашних ласк.

Ашборн тем временем расстегнул всё так, чтобы член выскочил наружу, весь заполненный кровью. Он взял его в рукав, поднёс к лицу Химавари.

— Смотри, — прошептал. — Вот что у тебя будет внутри. Вот что ты будешь хранить на память. А когда родится ребёнок, ты поймёшь, как сильно я тебя изменил.

Химавари задохнулась. Глаза окружились, но она не отвела их.

— Я… не хочу ребёнка… — просипела она.

— Ты будешь, — отрезал Ашборн и без долгих церемоний ткнул членом в её вход.

Химавари завизжала — не от боли, а скорее от потрясения. Но её тело уже принимало его, растягивалось ради него. Ашборн упёрся лбом в её лоб.

— Смотри, — повторил. — Теперь ты моя. Всё что внутри тебя — моё. Рот, грудь, киска, даже слезы и слюни.

Химавари зажмурилась ещё сильнее, но не сопротивлялась вторжению. Ашборн начал медленно входить, позволяя телу Химавари привыкнуть к его размеру. Он видел, как Нами и Нодзико переглядываются испуганно, но не отводят глаз от этой сцены.

Хината, лежавшая на кровати, приподнялась на локтях. Она так и не укрыла свою наготу — её тело всё ещё лоснилось от их же ночи и новых ласк между Нами и Нодзико.

— Аш… — начала она.

— Мм? — Он не обернулся, продолжая ритмично толкать Химавари.

— Я могу… помочь? — Голос Хинаты стал тише, но требовательнее.

— Нет, — сказал Ашборн. — Ты будешь наблюдать. Ты будешь чувствовать, как её тело учится моему. И когда она родит, ты поймёшь, что твоё было только началом.

Химавари начала задыхаться, её ножки, ещё влажные после сна, неловко обхватили его бёдра. Ашборн крепче схватил её талию, не давая соскользнуть.

— Господин… — прошептала Нами. — Можно… лизнуть?

Ашборн заглянул в её глаза, улыбнулся.

— Нет. Ты будешь просто смотреть. Пока.

Нами заскулила, но осталась на четвереньках, её брюшко склонялось к столу всё ниже. Нодзико последовала за ней, не в силах оторвать глаз.

Ашборн тем временем ускорил ритм трахая Химавари. Его яички хлопали о её маленький зад, заставляя её закусывать губу.

— Ты приняла меня, mёchо, — изрёк он. — Теперь ты будешь моей беременной женщиной. Ты будешь растить моего ребёнка. И все увидят, как я тебя изменил.

Химавари застонала, её тело начало подчиняться ритму глубже. Она уже не кричала — только маленькие всхлипывания и тихие стоны. Ашборн продолжал без перерыва, не давая ей отдышаться.

Вдруг он резко выдернул из неё и кончил прямо на стол, толстыми струями, оставляя следы на деревянной поверхности и на бедрах Нами, которая была уже готова подставить рот, но он не разрешил.

— Смотрите, — произнёс он, утирая остатки с живота. — Вот что вы будете хранить в себе. Вот что станет вашим будущим.

Химавари лежала на столе, без сил, её грудь вздымалась от дыхания, глаза полные изумления и подчинения.

Ашборн застегнулся, отошёл на шаг. Он посмотрел на Нами и Нодзико, затем на лужу на столе — она пахла его спермой, перемешанной с её соками.

— После обеда, — заявил он, — Нами, ты примешь меня, пока Нодзико будет наблюдать. Затем очередь Нодзико. А Химавари… — Он провел пальцем по щеке девочки. — Она пока наблюдать не будет. Но когда будет готова — мы это повторим.

Нами и Нодзико молча закивали, их тела дрожали от напряжения.

Ашборн развернулся к двери. Хината всё ещё наблюдала с кровати, её глаза полные смутного стыда и растущего возбуждения.

— Ты не будешь нас тревожить, — сказал он Химавари, погладив её по волосам. — У тебя будут боли, но ты поймёшь, что это от удовольствия. Все женщины здесь скоро будут моими беременными. И все от этого будут счастливы.

Химавари не ответила. Только кивнула.

Ашборн удалился из кухни, оставив Нами и Нодзико наедине с испачканным столом, соком Химавари на его члене и собственными разбуженными телами. В коридоре он услышал, как Хината встаёт и идёт за ним — её шаги были неторопливы, но решительны.

— Ашборн… — позвала она за его спиной.

— Да? — Он не остановился, продолжая шагать к их с Химавари спальне.

— Я тоже хочу… — Хината задыхалась. — Пусть они видят. Пусть знают.

Ашборн улыбнулся. Он обернулся, схватил её за шею, прижал к себе.

— Хорошо, — произнёс он. — Но сначала Химавари должна решить, как она к этому относится. А пока… — Его руки скользнули к её бёдрам, державшее в виду, что скоро он снова поставит её на колени. — Она останется самой моей девочкой.

Хината застонала, но не отступила.

На этом главу можно будет закончить.